Помоги проекту - поделись книгой:
«Почему, презренные, вы убиваете народ Христов и мой? У меня нет никакой распри с вашим императором». Те ответили: «Мы не можем поступать иначе, мы находимся на службе императора, и, что бы он ни приказал, мы должны выполнять». Боэмунд повелел отпустить их, не подвергнув наказанию. Эта битва произошла в четвертый день недели, в начале поста, да будет благословен Господь во всем! Аминь.
Несчастный император отослал к нам вместе с нашими гонцами одного из своих людей в чине куропалата, к которому был сильно привязан, чтобы он сопровождал нас, ради нашей безопасности, на пути в Константинополь. И когда мы проходили через их города, он приказывал местным жителям доставлять нам продовольствие, так же как это делали те, о ком мы уже говорили. Впрочем, горожане настолько боялись храбрых воинов нашего господина Боэмунда, что не позволяли никому из нас войти в город. Тогда наши воины захотели напасть и захватить один укрепленный город, потому что в нем было множество всевозможных благ. Однако Боэмунд, муж рассудительный, отказался дать позволение на это, не только ради соблюдения справедливости по отношению к стране, но и ввиду обязательств перед императором. Тем не менее он был сильно разгневан, узнав о случае с Танкредом и прочими. Это случилось вечером. А утром жители города вышли процессией за его ворота; неся кресты в руках, они приблизились к Боэмунду. Польщенный, он встретил их милостиво, а потом позволил им удалиться. Затем мы подошли к некоему городу, который называется Серреса [Сере – город в Юго-Восточной Македонии], где поставили шатры и получили в достатке пропитания на те дни. Затем мудрый Боэмунд заключил соглашение с двумя куропалатами; и ради дружбы с ними и соблюдения законов страны он приказал своим воинам возвратить хозяевам весь угнанный ими скот. Куропалаты обещали ему, что они отправят, как положено, сообщения об этом владельцам скота. Затем мы подошли к городу Руса. Греческий народ вышел из города и вынес нам множество продовольствия, радостно приветствуя господина Боэмунда. Мы разбили лагерь в среду Страстной недели.
Тогда мы узнали, что Боэмунд оставил все свое войско и отправился для переговоров с императором в Константинополь, взяв с собой несколько воинов. Он отдал приказ своим вассалам: «Продвигайтесь к городу медленней, я же поеду вперед». Танкред остался во главе воинства Христова и, увидев, как паломники покупают еду, сказал себе, что сойдет с пути и поведет своих людей туда, где они будут чувствовать себя счастливо. Наконец он вступил в некую долину, полную всех благ, потребных для телесного пропитания, и там мы со всем благочестием отпраздновали Пасху Христову.
Раймунд Ажильский
Продвигаясь по земле Славонии[17], они несли большие потери, особенно потому, что была зима. Страна Славония была пустынной и горной, в ней не было дорог; за три недели пути мы не встретили ни диких зверей, ни птиц. Местные жители были неприветливы и грубы и не хотели ни торговать с нами, ни дать нам проводников. Вместо этого они бежали при виде нас из своих деревень и крепостей. Они даже убивали, подобно тому, как режут скот, престарелых больных стариков и ослабевших бедняков, которые влачились позади нашего войска на небольшом расстоянии, словно те причинили им много вреда. Нелегко было для наших воинов в тяжелых доспехах преследовать на крутых склонах и в густых лесах разбойников, имевших легкое оружие, хорошо знакомых с местностью. Но они продолжали преследовать их постоянно, не имея возможности ни сражаться, ни уклониться от боя. Позвольте вам напомнить об одном достопамятном происшествии, случившемся с графом. Когда граф с несколькими рыцарями задержался ненадолго в пути из-за препятствий, чинимых славонцами, то он в отместку напал на них и захватил шесть человек. И по этой причине славонцы еще яростней стали нападать на него. Тогда граф, который должен был быстрее догнать свое войско, приказал одним пленным вырвать глаза, другим – отрезать ступни ног, третьим – раздробить носы и руки. Так что, пока преследователи, увидев подобную картину, скорбели о своих соплеменниках, граф благополучно ушел со своими людьми. Так, по милости Божией, он избежал смерти и вышел невредимым из сложного положения.
Поистине невозможно рассказать, какое мужество и какую мудрость проявил граф в этих краях! Ведь мы были в Славонии почти в течение сорока дней, во время которых нам встречались в горах такие густые облака, что мы могли ощущать их и развести их в стороны руками перед собой одним легким движением. Посреди всех этих дел граф не переставая сражался в арьергарде, защищая своих людей. Граф никогда не был первым среди тех, кто становился на постой, но всегда последним, и пока другие располагались на отдых в полдень или вечером, граф часто делал это только в полночь или в рассветный час, с пением петухов. Наконец, Божиим промыслом и благодаря трудам графа и советам епископа армия прошла через Славонию, не потеряв ни одного воина: ни от голода, ни в бою. По этому поводу я свидетельствую – Бог хотел, чтобы армия прошла через Славонию, чтобы те грубые люди, которые не знали Бога[18], признав доблесть и терпение Его рыцарей, стали менее дикими и были призваны без оправдания на Божий суд. И затем, претерпев многие трудности, мы предстали перед королем славонцев в Скутари[19]. Граф заключил с ним дружественный союз и одарил его большими дарами для того, чтобы войско чувствовало себя в безопасности. Но то были напрасные надежды, хотя мы с покаянием и предприняли все возможное для достижения мира; славонцы, в своей обычной манере, с яростью стали убивать наших людей и получили от безоружных все, что смогли. Мы искали не мести, но надежного убежища. Итак, достаточно о Славонии.
Мы прибыли в Диррахий[20]. Мы верили, что мы в своей стране, и полагали, что император и его соратники были нашими братьями и помощниками. Они же, словно рыкающие львы, напали на мирных людей, которые и не думали сражаться. Они убивали их в тайных местах; они крали все, что могли, ночью в лесах и в деревнях, вдали от лагеря. Несмотря на то что они так зверствовали, их предводитель предложил мир. Но во время кратких перемирий они убили Понтия Ренальда и смертельно ранили его брата Пьера, а это были благородные князья. Однако, когда нам представилась возможность отомстить, мы предпочли продолжить наш путь, а не мстить за причиненное нам зло. В пути нас нагнали письма от императора о предложении мира, братства и, могу также сказать, о заключении союза; но это было не чем иным, как западней. Поскольку впереди и позади, справа и слева нас подстерегали в засаде турки и куманы, узы, печенеги и болгары.
Однажды, когда мы были в долине Пелагонии, епископ де Пюи отошел на небольшое расстояние от лагеря в поисках удобного места для постоя войск и был захвачен печенегами. Они сбросили его с мула на землю, ограбили и нанесли жестокий удар по голове. Но поскольку такой великий святитель был потребен Божьим людям, Бог спас его жизнь. Случилось так, что один печенег, чтобы получить с епископа золото, взял его под свою защиту. Тем временем в лагере услышали шум, и благодаря замешательству врага и своевременной помощи своих епископа удалось спасти.
Когда мы, под угрозой измен и предательства со всех сторон, подошли к некоей крепости под названием Водена (Bucinat), графу стало известно о том, что печенеги намереваются напасть на нас в горном ущелье. С несколькими рыцарями он внезапно обрушился из засады на печенегов и, убив нескольких из них, остальных обратил в бегство. Меж тем письма императора с предложением о мире продолжали приходить, но, несмотря на это, следуя его злому умыслу, враги окружили нас со всех сторон. Когда мы пришли в Фессалонику[21], епископ был все еще болен, и он остался в городе с несколькими людьми.
После того мы достигли города Руса, где все его жители были готовы причинить нам зло, мы уже были не расположены проявлять терпимость. Поэтому мы прибегли к оружию и разрушили внешние стены, захватили большую добычу и принудили город к сдаче. Потом, развернув знамена, мы вошли в город с боевым кличем графа «Тулуза!», а затем покинули его.
Мы подошли к другому городу – Родосто[22]. Когда находившиеся на службе императора рыцари попытались напасть на нас, многие из них были убиты, и при этом были взяты большие трофеи. Тогда послы, которых мы отправили к императору, получив деньги от него, возвратились к нам, обещая, что все закончится миром. Чего большего можно было пожелать? В послании, доставленном одновременно нашими посланцами и послами императора, говорилось, что графу следует, оставив позади свою армию, безоружным с несколькими своими людьми, поторопиться на встречу с императором. Посланцы сказали, что Боэмунд, а также герцог Лотарингский, граф Фландрский и другие князья молятся о том, чтобы граф быстрее заключил соглашение с императором о походе на Иерусалим и чтобы император, взяв крест, также стал предводителем Божьего войска. В дополнение к этому они сообщили, что император обещал заключить все необходимые договоренности с графом как в том, что касалось их самих, так и всего потребного для похода. Они заявили, что сражение неминуемо и что без поддержки большого войска его результат может быть неблагоприятен; было также сказано, что граф должен приехать с небольшой свитой, так чтобы, когда его войско подойдет, все было бы уже обговорено с императором и чтобы больше не возникло никакой задержки. В конце концов графа уговорили отправиться впереди войска одному, оставив свою охрану в лагере. И так он поехал без оружия в Константинополь.
Фульхерий Шартрский
Тогда в марте 1097 года, как только наступила весна, герцог Нормандский и граф Стефан Блуаский со своими соратниками (так как он тоже ждал подходящего времени) возвратились снова на побережье. Когда флот был готов к отплытию к апрельским нонам, которые пришлись в тот год на праздник Пасхи, они поднялись на борт в порту Бриндизи. «Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!» (Рим., 11: 33). Ведь среди всех этих кораблей был один корабль, который, как мы увидели, неожиданно раскололся посередине по неизвестной причине. И тогда около четырехсот душ, мужчин и женщин, утонули, о которых мы сразу вознесли молитвы к Богу. Когда удалось выловить достаточно много мертвых тел, на плечах некоторых из них было обнаружено изображение креста. Когда эти люди были еще живы, они вышили на одежде крест, и это произошло Божиим произволением, чтобы тот же самый победный знак веры остался на теле тех, которые преждевременно ушли из жизни, продолжая служить Ему. Поэтому весьма своевременным было подобное чудо, чтобы доказать тем, кто были свидетелями его, что почившие уже обрели вечный мир в Боге; поистине свершилось то, что было предречено: «Вот покой, дайте покой утружденному, и вот успокоение» (Ис., 28: 12). Из тех наших спутников, боровшихся со смертью, выжили немногие. Их лошади и мулы были поглощены волнами, и было потеряно много денег. При виде этого бедствия мы были сильно напуганы, и до такой степени, что многие пилигримы, робкие сердцем, которые еще не успели ступить на борт, возвратились в свои дома, отказавшись от участия в походе, и при этом говорили, что никогда более не вверят себя предательскому морю.
Ну а мы, полностью предав себя воле Всемогущего Бога, вышли в открытое море. Вымпелы развевались на ветру, и звонкий глас труб разносился в воздухе, и дул нежный бриз. В следующие три дня задули сильные ветры, и начали нас носить по морю огромные водные валы. На четвертые сутки мы достигли земли, примерно в десяти милях от Диррахия. Наши суда стали на якорь в двух портах. Тогда с радостью мы вновь ступили на сушу и оставили позади этот город. Мы преодолевали крутые горы и шли через пустынные местности Болгарии. Затем все мы подошли к реке с быстрым течением, называемой местными жителями Рекой дьявола [современная река Деволи], полностью заслуживавшей такого наименования. Поскольку довелось нам увидеть, как много людей, намеревавшихся перейти ее вброд, внезапно гибли, подхватываемые стремительным и сильным течением; и ни один человек из тех, кто видел это, не мог спасти их. Сострадая погибшим и оплакивая их, мы проливали слезы, и, если бы не мужество наших конников, которые помогали переправиться пешим воинам, многие из них не избежали бы подобной участи. Затем мы поставили наши шатры на берегу, где и переночевали. Высокие горы без всяких следов человека возвышались вокруг нас. Едва только рассвело, раздалось пение трубы, и мы продолжили наш путь, спустившись с горы, называемой Багора. Затем, миновав на нашем пути города Охрид, Битола, Водена и Стелла [вероятно, Пелла или Целла], мы подошли к реке, называемой Вардар. И то, что невозможно было сделать, не имея лодок, мы сделали с Божьей помощью – мы перешли реку вброд. На следующий день мы разбили лагерь у стен города Фессалоника, богатым разнообразными товарами. Спустя четыре дня мы вышли в путь через земли Македонии, прошли через долину Струмы и далее через города Кризополис и Кристополис, Преторию [возможно, греческий город Перитеорион], Мессинополис, Меру, Трайанополис, Неаполис, Панедор, Родосто и Гераклею, Силиври и Натуру, пока не подошли к Константинополю. У стен города, разбив лагерь, мы отдыхали четырнадцать дней.
Глава 3
Император Алексей Комнин и крестоносцы
Анна Комнин
Не успел Алексей отдохнуть от своих трудов, как до него дошел слух о приближении бесчисленного войска франков. Он опасался вторжения этого народа, зная неудержимость их натиска, непостоянство их нрава и их готовность все забирать силой…
Наконец, он всегда помнил о том, и это было правдой, что они известны своей неумеренной алчностью в своих стремлениях, и какие бы договоры они ни заключали, нарушают они их очень легко, приводя в оправдание любую причину. Император не замедлил с приготовлениями и собрал свои войска, чтобы в любое время быть готовым к битве. Потому что случилось бедствие более страшное, чем голод. Ибо весь Запад, все племена варваров, которые только есть по ту сторону Адриатического моря вплоть до Геркулесовых столбов, все вместе стали переселяться в Азию, они шли вместе с семьями через всю Европу.
Один кельт, по имени Петр, по прозвищу Кукупетр («Петр в клобуке», Пустынник), отправился на поклонение Гробу Господню. И, натерпевшись много бед от турок и сарацин, опустошавших земли Азии, принужден был вернуться в свою страну в большой печали. Не желая мириться с постигшей его неудачей, он принял решение отправиться в паломничество во второй раз…
Он отправился в поход с 80 тысячами пеших воинов и 100 тысячами рыцарей[23] и первым делом переправился через пролив Лонгивардии, а затем прошел через королевство Венгрия. Как каждый уже мог убедиться, кельты – народ страстный и импульсивный, но, раз поддавшись страсти, уже никак не могут сдерживать ее. Наш император, зная о том, что Петр уже пострадал от турок, призвал его ждать прибытия других графов.
«Деяния франков»
Но вышеупомянутый Петр первым пришел в Константинополь 1 августа, и с ним огромное войско алеманнов. Там были ломбардцы, лангобарды и многие другие народы. Император приказал выдавать им провизию, сколько ее было в городе. И он сказал им: «Не переходите Геллеспонт, пока не подойдет основное войско христиан; вы не настолько сильны, чтобы сражаться с турками». А сами христиане вели себя недостойным образом; дело доходило до того, что разрушали и сжигали дворцы в городе и сдирали свинцовые крыши с церквей, чтобы продать их грекам. Видя подобное, император разгневался и приказал всем им переправиться через пролив. Но и оказавшись на другой стороне пролива, они не оставили своих злых дел, продолжали грабить и сжигать дома и церкви. Наконец, прибыли они в Никомедию, где ломбардцы, лангобарды и алеманны отделились от франков, потому что те держали себя высокомерно.
Лангобарды выбрали себе вождя именем Райнольд. То же сделали алеманны. Они ступили на землю Романии [Румского султаната], и в течение четырех дней шли, и за Никеей нашли какую-то крепость Ксеригорд (Xerogord), в которой не было людей, и они захватили ее. Там обнаружили большие запасы хлеба, вина и мяса и изобилие всяческих благ. Турки, прослышав, что в крепости христиане, вознамерились осадить ее. Перед воротами крепости был колодец, а у подножия стен природный источник; именно в этом месте Райнольд сделал вылазку, чтобы заманить турок в ловушку. Но турки, подошедшие в Михайлов день (29 сентября), обнаружили Райнольда и тех, кто был с ним, и убили многих из них. Те, кто остался жив, бежали в крепость, которую турки сразу же осадили, лишив защитников воды. Наши люди настолько страдали от жажды, что пускали кровь своим лошадям и мулам и пили ее. Другие опускали платки и пояса в цистерну и затем выжимали оставшуюся влагу себе в рот. Третьи мочились в горсть один другому и пили. Четвертые выкапывали яму в земле и ложились на дно, где песок был влажным, и насыпали себе на грудь этот песок, чтобы хоть как-то умерить жажду. Епископы и пресвитеры продолжали утешать людей, призывая их не отчаиваться, говоря так: «Будьте сильны в своей вере в Христа и не бойтесь тех, кто преследует вас. Ибо свидетельствовал Господь: „И не бойтесь убивающих тело, душиv же не могущих убить“» (Мф., 10: 28). Эти мучения длились восемь дней. Затем предводитель алеманнов заключил соглашение с турками о том, что он выдаст им своих людей. Сделав вид, что намерен сражаться, он бросился на врага, и многие последовали за ним. Те, кто отказался отречься от Бога, были приговорены к смерти; часть пленных турки разделили между собой, словно овец: некоторых ставили наподобие изваяния и стреляли в них из лука; других раздаривали и распродавали, словно скот. Отдельных пленников они взяли в свои дома, кого в Хорасан[24], кого в Алеппо, кого в Антиохию, и в иные города, где они жили. Это были первые мученики, пострадавшие за Христа.
Турки, прослышав, что Петр Отшельник и Вальтер Голяк находятся в городке Цивитоте близ Никеи, явились туда с великой радостью, чтобы убить их и тех, кто был вместе с ними. И когда они пришли, то встретили Вальтера со своими людьми, которых они всех убили. Но Петр Отшельник уже отбыл в Константинополь, потому что не смог привести к покорности это пестрое войско, которое не хотело слушаться его. Турки же внезапно напали на этих людей и многих убили. Некоторые в это время спали, сняв одежду, другие просто лежали – все они были убиты. Среди этих людей турки встретили священника, служившего мессу, которого сразу же убили у алтаря, и он стал мучеником. Те, кто смог убежать, укрылись в Цивитоте; другие бросились в море, иные скрылись в лесах и горах. Турки загнали людей в крепость и подтащили к стенам поленья, чтобы сжечь ее вместе с укрывшимися там беглецами. Христиане, находившиеся в крепости, однако, подожгли их так, чтобы огонь перекинулся на турок, и некоторые из них сгорели, а наших людей спас от огня сам Господь. Однако турки все же пленили их, и они были проданы кто в Хорасан, кто в Персию. Все это случилось в октябре. Император, прослышав о том, что наши люди рассеялись по воле турок по многим странам, был рад этому и приказал, чтобы оставшиеся наши переходили через Геллеспонт…
Альберт Ахенский
Император, выслушав горестный рассказ и движимый чувством сострадания, приказал выдать двести золотых безантов Петру, после чего тот покинул императорский дворец. Несмотря на то что ему покровительствовал император, он провел всего лишь пять дней в полях в окрестностях Константинополя, где встал лагерем и Вальтер. Они стали соратниками с этого самого дня, и их войска со всем оружием и продовольствием тоже объединились. Спустя пять дней они свернули свои шатры и, получив поддержку императора, переправились через пролив Святого Георгия [Босфор]. Войдя в пределы Каппадокии, они прошли через горную страну и вышли к Никомедии, где и остановились на ночь. Затем они разбили лагерь вблизи порта под названием Цивитоте. Туда постоянно заходили корабли купцов, груженные вином, зерном, маслом и ячменем, а также большими партиями сыров, которые продавали пилигримам.
В то время как они наслаждались всем этим изобилием, давая отдых своим натруженным телам, пришло послание от христианнейшего императора. Вследствие турецкой угрозы засад и нападений Петру и всему его войску запрещалось идти в горную местность у Никеи, пока он не получит достаточного подкрепления от христиан. Петр внял посланию и со всеми своими христианскими соратниками принял совет императора. Они находились там два месяца, наслаждаясь миром и пребывая под защитой от всяческих вражеских нападений.
По истечении двух месяцев пилигримы распустились от праздности и изобильной пищи и, не слушая слов Петра, даже действуя против его воли, отправились через горы к городу Никея и во владения турецкого султана Солимана[25]. Награбив всякого скота, овец и коз, принадлежавших грекам, которые были в рабстве у турок, они привели его к своим спутникам. При виде подобных поступков Петр погрузился в глубокую печаль; он знал, что это не пройдет им безнаказанно. Он предупреждал их и просил следовать советам императора и отказаться от подобных предприятий. Но напрасны были все его обращения к бессмысленному и мятежному народу…
Тевтоны [германцы], видя, как хорошо удалось предприятие римлян и франков и как они несколько раз возвращались, не встретив препятствий и обогащенные добычей, воспылали тою же корыстью и составили отряд из трех тысяч пеших воинов и двухсот рыцарей…
И вслед за тем, как крепость была взята и ее защитники изгнаны, они обнаружили большие запасы еды и возрадовались этому. Упоенные победой, с общего согласия они решили занять это место, откуда они легко могли овладеть всеми землями и государством султана; сюда они могли бы сносить со всех сторон добычу и съестные припасы и тем самым ослабить Солимана, выжидая подхода армии великих князей. Между тем Солиман, вождь и командующий войском турок, прослышав о прибытии христиан и совершаемых ими грабежах, собрал 15 тысяч своих подданных турок со всего султаната и в Хорасане[26] наиболее искусных стрелков, вооруженных костяными и роговыми луками… Рассказывают, что на третий день с восходом солнца Солиман с войском прибыл из Никеи под стены крепости, захваченной тевтонами…
Тем не менее стрелы турок не могли причинить большой урон оборонявшимся, и тогда турки снесли всякого рода деревья к воротам крепости и подложили огня. И тогда загорелись ворота, и огонь перекинулся на многие здания внутри крепости. Жар от пламени становился все сильнее, и многие сгорели заживо, другие, в надежде спастись, прыгали со стен. Но турки, стоявшие у стен, перебили их саблями. Около двухсот молодых людей, красивых и статных, были взяты и уведены в плен; все остальные погибли от меча и стрел…
Тем временем о событии стало широко известно, и народ пришел в большое волнение. Пешие воины явились к Ренальду де Бруайё, Вальтеру Голяку, Вальтеру де Бретёй и Фолькеру Орлеанскому, которые были предводителями войска Петра, чтобы побудить их к отмщению за своих братьев и положить предел дерзости турок. Но сначала вожди решительно отказались идти, пока не явится Петр и не выскажет своего мнения. Тогда Готфрид Бурель, начальствовавший над пехотой, узнав об их ответе, заявил, что робость – не в меньшей степени такой же порок на войне, как и дерзкая самоуверенность; и он обрушился с упреками на тех, кто всячески пытается помешать своим соратникам, чтобы свершилось праведное возмездие над турками. Вожди, не имея больше сил переносить упреки и оскорбления Готфрида и его сторонников, исполнились негодования и возмущения и объявили, что они готовы презреть силу и коварство турок, даже если им и будет суждено пасть на поле боя.
Рано утром в четвертый день всем рыцарям и пешим воинам был дан приказ вооружиться, и под звуки труб они построились для похода и битвы. В лагере остались только те, кто не мог носить оружия, множество больных и женщины. 25 тысяч пехотинцев и 500 рыцарей в полном вооружении отправились в Никею, чтобы отомстить за своих братьев, заставив Солимана и турок принять участие в битве. Разделенные на шесть отрядов, каждый со своим знаменем, они разошлись направо и налево.
Большая толпа воинов с величайшим криком и шумом вступила в леса и горы, расположенные в трех милях от порта Цивитоте, места их стоянки (Петр же отсутствовал и ничего не знал обо всем этом), когда Солиман вошел в тот же самый лес с противоположной стороны. Идя из Никеи с бесчисленным войском, он намеревался напасть на франков неожиданно в их лагере, застать их врасплох и истребить всех мечом. Но, услышав крик и шум, произведенный христианами, Солиман был изумлен, не зная, что это за шум, ибо намерение пилигримов было ему совершенно неизвестно. Узнав же, что сами христиане приближаются к нему, он сказал своим: «Вот, те франки здесь, к которым мы идем, оставим поспешно лес и горы и выйдем на широкую равнину, где нам свободно будет биться, и они не найдут себе убежища». При этих словах турки поспешно повиновались и с величайшей тишиной оставили лес и горы.
Между тем франки, не зная ничего о появлении Солимана, выступили также из леса и гор с криками и громким шумом. И тут они неожиданно увидели в долине армию Солимана, изготовившуюся к бою. Когда увидели турок, они начали ободрять себя именем Божиим…
Вальтер Голяк пал, пораженный семью стрелами, которые пронзили его кольчугу. Ренальд де Бруайё и Фолькер Шартрский, мужи именитые в своих странах, испытали мученическую смерть под ударами неприятеля, но при этом они нанесли и туркам чувствительные потери. Вальтер из Бретёя, сын Валерамна, и Готфрид Бурель, начальник пехоты, успели убежать кустарниками и чащами и присоединились к войску в узком проходе, где оно стояло, не принимая участия в бою. Лишь только узнали о бедствии и поражении, все бросились бежать, спасая себя, к Цивитоте по той же самой дороге, по которой пришли, не имея никакой защиты от неприятеля.
Турки, торжествуя победу, умерщвляли несчастных пилигримов и преследовали их на пространстве трех миль, до самого лагеря Петра, продолжая и там их убивать. Ворвавшись в лагерь, они убивали мечами всех, кто только встречался им на пути, – больных, клириков, монахов, старух, грудных детей, людей любого возраста. Но они сохранили в живых только молодых девиц, черты и красота которых производили на них впечатление, и несовершеннолетних юношей, отличавшихся особенно красивым лицом. Турки увезли в Никею серебро и одежды и овладели лошадьми и мулами и всеми драгоценными вещами, и даже палатками.
На морском берегу, вблизи упомянутого выше Цивитоте, находилась древняя заброшенная крепость, туда-то и бросились в надежде укрыться в ней 3 тысячи пилигримов. Но, не найдя там ворот и никакой иной защиты, они загородили щитами вход и накатили груды камней и мужественно оборонялись копьями, деревянными луками, метая камни пращами. Турки, не видя возможности добраться до осажденных, окружили крепость со всех сторон, и так как она не имела кровли, то турки начали выпускать стрелы вверх. Они падали дождем на христиан и поражали несчастных, это должно было устрашить осажденных и принудить их сдаться. Как говорили, многие христиане были ранены и убиты таким образом, но, так как они боялись еще большей жестокости нечестивых, ничто не могло заставить их выйти…
Император был тронут, услышав рассказ Петра и узнав, что его спутники осаждены. И он приказал собрать турко-полов и другие войска из всех наций своего государства; им было повелено с поспешностью переплыть пролив, помочь бежавшим и осажденным христианам и принудить турок снять осаду. Но турки, узнав об указе императора, ночью прекратили осаду крепости и увели с собою пленных и большую добычу. Таким образом, осажденные пилигримы-рыцари спаслись от рук нечестивых…
Анна Комнин
Но, надеясь на силу своего многочисленного войска, Петр не внял предупреждениям и, переплыв через пролив, разбил лагерь у небольшого городка Хеленополис. Но в его армии были также норманны, числом около 10 тысяч человек, которые отделились от него и начали опустошать окрестности Никеи, совершая различные жестокости. Они разрывали на части младенцев, других пронзали деревянными кольями, подвешивали над огнем; более старших по возрасту подвергали всякого рода пыткам. Когда жители города увидели подобное, они открыли ворота и вышли против них. В итоге разразилась ожесточенная битва, и, поскольку норманны сражались отчаянно, горожане были вынуждены отойти в крепость. Норманны, разграбив все, что только могли, вернулись в Хеленополис. И тогда произошла ссора между ними и пилигримами, которые не отправились вместе с ними, вполне обычная в подобных делах. Зависть воспламенила гнев оставшихся в лагере воинов, и последовала ожесточенная стычка. Норманны вновь отделились от войска и захватили по пути Ксерогорд.
Когда султан узнал об этом, он послал Эльхана против них с большим количеством войск. Он отбил у них Ксерогорд, побил многих норманнов мечом, а часть взял в плен, задумав одновременно напасть на тех, кто остался с Кукупетром. И он поставил засады в наиболее удобных для этого местах, в которые норманны, выйдя из Никеи, так он замыслил, внезапно попадутся и будут убиты. Но, прекрасно зная об алчности галлов, он послал двух храбрецов в лагерь Кукупетра сообщить о том, что норманны захватили Никею и теперь собирают большую добычу. Это сообщение сильно взволновало всех в лагере Петра; только представив себе все те богатства, что им могли достаться, они тут же устремились толпой по дороге в Никею, забыв обо всем, в том числе и о воинской дисциплине. Ибо латиняне не только имеют страсть к богатству, как уже было сказано, но когда они отправляются в очередной грабительский набег, то уже не внемлют голосу рассудка. И поскольку они не сохраняли боевого порядка, то попали в засаду турок близ Драко и были полностью разбиты. Такое множество галлов и норманнов было посечено мечом исмаилитов, что когда все лежавшие повсюду мертвые тела были снесены в одно место, то они образовали огромный, подобный горе, холм, с которого можно было вести наблюдение. И так высок был этот холм, составленный из костей, что многие варвары, которые относятся к тому же народу, что и убитые, использовали кости павших вместо камней при строительстве стен, так что крепость стала своего рода гробницей для них. Она высится по нынешний день, и стены ее составлены из камней и костей.
И после гибели большинства своих людей в бойне Петр вернулся с немногими оставшимися в живых в Хеленополис. Турки, намереваясь захватить его, снова устроили ему западню. Но когда император узнал об этом событии и понял, насколько страшной была бойня, он счел, что было бы несправедливо, если бы и Петр попал в плен. Немедленно он призвал катакалона Константина Эвфорбенуса и отправил его с отрядом через море на весельных кораблях на помощь Петру. Турки, видя его приближение, бежали…
Анна Комнин
Как мы уже говорили, были среди латинян такие люди, как Боэмунд и его единомышленники, давно жаждавшие завладеть Ромейской империей, подчинить ее себе, с алчностью взирая на нее. Рассматривая намерение Петра отправиться в поход как возможность для осуществления своих планов, они всячески ему в этом способствовали. И чтобы ввести в заблуждение простаков, они придумали, что якобы крестовый поход направлен против турок для отвоевания Гроба Господня, и для этого распродали все свои земли. Некто Гуго, брат короля Франкии[27], кичившийся как Новат своей знатностью, богатством и силой, решил покинуть свою родину и отправиться в путь к Гробу Господню. Приняв подобное решение и стремясь заранее обеспечить себе блестящую встречу, велел передать императору такие безумные слова: «Знай, император, что я царь царей и самый великий из живущих под небом. Поэтому, когда я прибуду, ты должен встретить меня с подобающей торжественностью и оказать прием, достойный моего происхождения».
В это время дукой Диррахия был Иоанн, сын севастократора Исаака, о ком говорилось выше, а дукой флота – Николай Маврокатакалон, он расставил корабли вокруг порта Диррахия на известном расстоянии друг от друга и сам выезжал из города наблюдать за морем, чтобы ни один пиратский корабль не смог проплыть незамеченным. Им обоим самодержец тут же отправил по письму; дуке Диррахия он приказывал внимательно наблюдать за сушей и морем в ожидании прибытия Гуго и немедленно известить о его появлении и встретить его с подобающей торжественностью. А дуке флота был дан наказ не ослаблять своего внимания, не предаваться беспечности и быть все время настороже.
Тем временем Гуго, благополучно достигнув берегов Лонгивардии, тотчас же отправил дуке Диррахия послов, числом двадцать четыре, в сиявших золотом латах. С ними были также граф Церпентирий и Илья, бежавший от самодержца из Фессалоники. Послы сказали дуке: «Да будет тебе, дука, известно, что господин наш Гуго вот-вот прибудет и что он везет с собой из Рима золотое знамя Святого Петра. Знай также, что он – предводитель всего войска франков. Поэтому приготовься принять его и войско так, как подобает по его достоинству, и устрой ему должную встречу».
Пока они сообщали это дуке, Гуго прибыл, как было сказано, через Рим в Лонгивардию. При переправе из Бари в Иллирик он попал в сильную бурю и потерял большую часть своих кораблей вместе с гребцами и воинами. Лишь один челн, как раз тот, в котором находился Гуго, наполовину разбитый, был выброшен на берег между Диррахием и Пали. Здесь чудом спасшегося Гуго встретили двое из тех, кто по приказу дуки ожидали его прибытия, и обратились к нему со словами: «Дука ждет твоего прихода и очень хочет тебя видеть». Гуго тотчас же потребовал коня, один из этих двоих спешился и с готовностью отдал своего коня Гуго. Дука принял его, целого и невредимого, поприветствовал, расспросил, как и откуда он прибыл. Узнав о приключившемся с ним в плаванье несчастье, ободрил его добрыми словами и предложил богатое угощение. После пира он предоставил ему волю, но не полную свободу. Тотчас же известив о нем самодержца, дука ждал, что ему будет предписано дальше.
Самодержец, узнав обо всем, спешно послал Вутумита в Эпидамн, который мы часто называем Диррахием, с поручением доставить Гуго в столицу, держа путь не напрямик, а в объезд через Филиппополь, так как боялся продолжавших прибывать кельтских толп и отрядов. Император принял Гуго с почетом, всячески выражая ему свою благосклонность, и дал много денег и тут же убедил стать его вассалом и принести обычную у латинян клятву.
«Деяния франков»
Герцог Готфрид первым из всех сеньоров пришел к Константинополю с большим войском. Он прибыл за два дня до праздника Рождества Господня и разбил лагерь у стен города, пока недоброжелательный император не изменил своего решения и разрешил герцогу расположиться в предместье. И с того дня вошло в обычай у герцога посылать оруженосцев каждый день за сеном и всем необходимым для лошадей. И хотя они с уверенностью считали, что могут выходить куда хотят, император приказал туркополам и печенегам нападать на них и убивать. Балдуин, брат герцога, услышав об этом, тайно совершил вылазку и столкнулся с ними, когда они убивали его людей. В великом гневе Балдуин устремился на них и с Божьей помощью одолел их. Он захватил шестьдесят из них; одних он убил, а других распорядился отвести к брату. Когда об этом услышал император, он сильно прогневался. Герцог же, видя гнев императора, вышел со своими людьми из предместья и остановился за городом. Вечером несчастный император вновь приказал своим воинам напасть на герцога и народ Христа. Непобедимый герцог и его люди семерых из них убили, а других преследовали до ворот города. Вернувшись в свой лагерь, герцог оставался там пять дней, пока не заключил договор с императором. И сказал ему император, чтобы он перешел рукав Святого Георгия [пролив Босфор], разрешив ему взять вместе с тем столько продовольствия, сколько есть в Константинополе, а бедным испрашивать себе в виде милостыни необходимое для жизни.
Альберт Ахенский
Готфрид со всем войском пилигримов отошел к Константинополю. Там они разбили свои палатки и укрепили свой лагерь, как только было возможно. Затем на совет собрались Гуго, Дрого, Гильом Плотник и Кларебольд, которым император даровал свободу. Все обрадовались прибытию герцога и его войск и приняли его с распростертыми объятиями. И в это время прибыл гонец императора и передал герцогу приглашение посетить императорский дворец вместе с другими вождями его войска, чтобы они могли услышать, что скажет император. Остальная часть войска должна была оставаться за стенами города. Едва только герцог получил послание, в его лагере объявились некие неизвестные люди из земли франков. Чужаки настойчиво предупреждали герцога, чтобы тот не обманывался внешней любезностью императора и не вздумал отправиться во дворец из-за его соблазнительных обещаний, но оставался бы вне городских стен и выслушал бы внимательно все, что император мог предложить ему. Итак, герцог, предупрежденный незнакомцами и знавший о коварстве греков, не пошел к императору.
По этой причине император, глубоко возмущенный поведением герцога и всего его войска, отказал ему в праве купли и продажи. Балдуин, брат герцога, прослышав о подобном решении императора, принятом в приступе гнева, понял, что теперь войско будет испытывать крайнюю потребность в самом необходимом, и потому внял просьбам герцога и своих военачальников. Он позволил разграбить земли греков, захватить добычу и продовольствие, надеясь также на то, что император, понеся ощутимый урон, вернет им право купли и продажи. Так и случилось. Когда император увидел опустошенные земли своего царства, он снова даровал крестоносцам отнятую у них привилегию.
Наступил тогда праздник Рождества Христова. В это праздничное время, во дни мира и всеобщей радости, все посчитали крайне достойным и добрым делом в очах Господа восстановление мира между соперничавшими сторонами – императорским домом, с одной стороны, и герцогом и предводителями латинян – с другой. И когда установился мир, они уже больше не дерзали поднимать оружие друг на друга. На протяжении четырех святых дней под стенами Константинополя царили мир и спокойствие.
По исходе же четырех дней император через своего посланника предложил герцогу перенести свой лагерь на новое место и разместить своих воинов в новых жилищах под надежной крышей. Поскольку наступила зима и падал мокрый снег, палатки воинов часто промокали. Не сразу, но герцог и его окружение согласились выполнить волю императора; и воины, свернув свои палатки, заняли предложенное им место. С этого дня они могли полностью обеспечить себя продовольствием и всем необходимым с разрешения императора.
Вскоре после этого к герцогу явилось еще одно посольство от императора с приглашением нанести ему визит и узнать его волю. Герцог решительно отказался это сделать, будучи уже предупрежден о коварстве императора. Но все же он направил к нему послов, своих достойных рыцарей – Конона, графа Монтегю, Балдуина де Бурга и Готфрида де Аккара, которые должны были принести извинения императору, выступая от имени герцога. Они передали его слова: «Герцог Готфрид свидетельствует свое почтение и полное доверие императору. С готовностью и со всей искренностью я был бы готов предстать перед вами, если бы не ужаснула меня достигшая моих ушей и касающаяся непосредственно вас злая молва. Я не могу утверждать, были ли эти слухи придуманы и распространены то ли из чувства зависти, то ли злобы в отношении вас». Император, услышав об этом, спокойно отверг все эти возводимые на него поклепы, уверяя, что ни герцог, ни его приближенные не должны опасаться каких-либо козней с его стороны и что он будет служить герцогу и почитать его как собственного сына, а приближенные герцога станут его друзьями. Посланцы герцога, вернувшись, пересказали ему все услышанное ими лично от императора, перечислили все его обещания в верности и преданности. Но герцог, слабо веря медоточивым речам императора, снова отказался от встречи с ним. И так, в постоянном обмене посланиями, незаметно пролетело пятнадцать дней.
Итак, император, убедившись в твердости герцога и признавшись себе в том, что ему так и не удалось выманить его из лагеря, вновь повел себя враждебно и отменил все привилегии при покупке ячменя, рыбы и хлеба, чтобы тем самым принудить герцога явиться на встречу с собой. Император, потерпев неудачу, пытаясь переубедить герцога, отправил однажды через пролив на кораблях пятьсот туркополов, вооруженных луками. Ранним утром они напали на воинов герцога, осыпав их тучами стрел; одних убили, других ранили, не давая им подойти к берегу, чтобы они не могли, как обычно, покупать для себя продовольствие.
Об этом жестоком нападении было сразу же доложено герцогу. Он приказал трубить в трубы и всем людям вооружаться, чтобы вернуться к Константинополю и вновь поставить там свои палатки. Отзвучали трубы, и все по команде герцога ринулись к оружию. Те строения и башни, в которых войска были размещены на постой, частью были разрушены, частью сожжены, тем самым нанеся непоправимый урон Константинополю.
Когда весть о большом пожаре и причиненных им значительных разрушениях достигла дворца, герцог сильно обеспокоился тем, что, когда все увидят пламя от пылающих зданий и услышат тяжелый шаг его воинов, всадники и лучники императора захватят мост, ведущий ко дворцу, по которому латиняне пришли из Константинополя. Поэтому герцог немедленно послал своего брата Балдуина с пятью сотнями рыцарей в латах захватить раньше [имперских] воинов императорский мост, в противном случае они разрушат его и лишат пилигримов возможности переходить по нему в ту или другую сторону.
Балдуин едва успел поставить в центре моста своих воинов, как туркополы, прибывшие на кораблях, бросились яростно на латинян со всех сторон, выпустив по ним множество стрел. Балдуин вместе с воинами, не имея сил сражаться на мосту, постарались уйти из-под падавших на них стрел и оставили мост. На берегу он снова построил своих воинов, намереваясь и дальше защищать подступы к мосту, одновременно ведя наблюдение за стенами столицы, а герцог со своими воинами охранял мост с тыла. Тем временем из ворот, находившихся напротив храма Святого Аргентия (St. Argenteus), вышел большой отряд туркополов и других воинов. Вооруженные луками и иным оружием, они напали на Балдуина и Христово воинство. Но Балдуин продолжал неколебимо стоять на своем месте и не отступил ни на шаг. На протяжении целого дня и вплоть до вечера он отразил множество атак, пока христианские воины не перешли через мост и расположились в лагере у стен города. Балдуин со своими пятьюстами рыцарями внезапно обрушился на тех самых туркополов, что вышли из ворот и напали на него. Завязалась кровавая битва, и много людей было убито с обеих сторон, и много лошадей франков были поражены стрелами. Но Балдуин наконец одержал верх, вынудив врага отойти через ворота в город. Тогда туркополы и воины императора, пристыженные своим позорным бегством, вновь вышли за ворота и с новыми силами бросились на своего противника.
Тем временем прибыл герцог и, поскольку уже наступила ночь, он положил конец битве и посоветовал своему брату вернуться в лагерь вместе с войском, вместо того чтобы продолжать сражаться ночью. Точно так же поступил император, опасаясь, что ожесточение боя будет только нарастать, а воины – гибнуть в кромешной темноте. Наступило временное перемирие.
Но на следующий день после восхода воины герцога разбрелись по окрестностям столицы и принялись за грабежи, и так продолжалось шесть дней. Гордость императора и его подданных была, говоря без преувеличения, уязвлена. Когда известие о грабежах дошло до императора, он был глубоко опечален и сильно сокрушался о тех опустошениях, которому подверглись его земли. Созвав сразу же совет, император послал гонца к герцогу, требуя, чтобы тот немедленно прекратил грабежи и поджоги, и что он сам готов принести удовлетворение герцогу в любой форме. Послание гласило: «Да прекратится вражда между вами и нами. Мы надеемся, что герцог, получив в качестве залога своей безопасности заложников, посетит нас, нисколько не сомневаясь, что вернется целым и невредимым, а мы встретим его со всевозможными почестями, какие только можно оказать ему и его людям». Герцог великодушно согласился при условии, что заложники будут переданы только тому человеку, кому он может доверить свою жизнь и безопасность. В таком случае, вне всякого сомнения, он сможет нанести визит императору для доверительного разговора.
Едва только посланцы императора, получив подобный ответ герцога, отбыли, как прибыли посланцы Боэмунда и так обратились к герцогу: «Боэмунд, могущественный князь Сицилии и Калабрии, просит вас употребить все силы на то, чтобы заключить мир с императором с тем условием, что вы отведете войска в Адрианополь и Филиппополь, города Болгарии, и там проведете зиму. Вы можете быть уверены, что Боэмунд явится вам в помощь со всем своим войском в начале марта, чтобы выступить совместно против императора и вторгнуться в его владения». Выслушав послание Боэмунда, герцог пообещал дать ответ на следующий день. Затем, после совета со своими приближенными, он ответил, что не ради новых приобретений, не ради войны с христианами оставил он свою страну и своих близких, но чтобы во имя Христа совершить поход в Иерусалим. Он намеревался выполнить свой обет, и его противостояние козням императора имеет единственную цель восстановить его расположение и доброе отношение. Посланцы Боэмунда, узнав о намерениях герцога, возвратились в Апулию, сообщив обо всем, что они услышали из уст герцога.
Император, получив известие об этом новом посольстве и о предложении, исходящем от Боэмунда, обратился вновь с еще большей настойчивостью к герцогу и его людям с предложением заключить договор. Император обещал прислать своего любимейшего сына Иоанна в качестве заложника при условии, что будет заключен мир между ним и герцогом, что войска герцога мирно проследуют через всю страну и что состоится между ними личная встреча. Кроме того, Готфриду и его воинам гарантировалось право покупать все необходимое для войска. Когда герцог узнал, что эти обещания императора были выражены в форме указа, он перенес свой лагерь от стен столицы по совету своих приближенных и вновь отошел через мост к укрепленным жилищам на берегу пролива. Он напомнил своим людям о необходимости сохранять мир и приобретать все потребное воинам продовольствие без нарушения заведенного порядка.
На следующий день герцог призвал к себе Конона, графа Монтегю, и Балдуина де Бурга, рыцарей знатных и искусных в ведении переговоров. Герцог поручил им встретить заложника – императорского сына, что и было сделано. После того как Иоанн был привезен и заключен под стражу под ответственность герцога и его людей, сам герцог был доставлен на лодке через пролив в Константинополь. В сопровождении известных придворных Вернера де Грю, Пьера Дампьера и других военачальников герцог отважно вступил на порог дворца и предстал перед императором, ожидая услышать обращенное к нему слово и готовый дать ответ императору. Однако Балдуин ни за что не захотел войти во дворец, но остался на берегу с войском.
Император был поражен блеском и великолепием герцогской свиты, в восхищении созерцал богатые и роскошные одеяния герцога и его людей, цвета пурпура и золота, отороченные белым мехом горностая и темным куницы, тяжелые меха, которые носили все франкские князья. Император вначале торжественно приветствовал герцога, затем всех его сопровождавших, кого он удостоил поцелуя мира. Но император, восседавший на троне, согласно придворному этикету, не поднялся первым, чтобы облобызать герцога и его людей. Герцог и его свита должны были преклонить колени, чтобы явить тем самым свою готовность дать лобзание славному и великому императору. Когда наконец каждый, соблюдая очередность в зависимости от своего положения, подошел к императору и совершил обряд, самодержец обратился к герцогу со следующими словами: «Я слышал, что вы самый могущественный рыцарь и князь в своей стране, человек благоразумный и заслуживающий самого искреннего доверия. В лице всех собравшихся я обращаюсь также к тем, кто не смог прийти, и объявляю вас своим приемным сыном; и все, чем я владею, я предоставляю в ваше владение, и все те земли, что могут быть спасены и освобождены».
На герцога произвели глубокое впечатление эти дружественные и хвалебные слова императора, который не только назвал его своим сыном, согласно обычаю страны, но также признал его как своего вассала совместно с князьями, что присутствовали на церемонии. И сразу же были доставлены из императорской казны всевозможные бесценные дары: золото и серебро, пурпурные ткани, а также мулы и лошади и все прочее, не менее ценное. Итак, императора и герцога связали неразрывные узы истинной веры и дружбы, начало чему было положено в день Рождества Христова, когда было заключено соглашение, а завершились переговоры за несколько дней до Пятидесятницы. Каждую неделю из императорского дворца в лагерь герцога для содержания войска четыре человека привозили золотые безанты, составлявшие тартарон – десять денежных мер. И как же было не радоваться этому! Все, что герцог получил из даров императора и роздал воинам, все возвратилось в императорскую казну в уплату за продовольствие. Не стоит удивляться этому, потому что во всей империи не было иных товаров (таких, как вино, масло, зерно, ячмень и прочее), кроме как принадлежавших императору. И вот почему казна императора была всегда полна золота и просто не могла быть окончательно опустошена из-за каких-либо особых обстоятельств.
После того как мирный договор между императором и герцогом был заключен на упомянутых нами условиях, герцог, с большим доверием начавший относиться к заверениям императора в дружбе, снова обосновался с войском в жилищах, расположенных на берегу пролива, и отослал с почетом императору его сына, который оставался в заложниках до этого времени. На следующий день по указу герцога было оповещено все войско, что отныне следует оказывать почтение императору и всему его двору и поддерживать общими усилиями мир, а в торговле быть честными. Одновременно император заявил, что ни один народ его державы под угрозой смерти не должен в чем-либо вредить воинам-латинянам и не допускать обмана в их отношении, а в торговле с ними пользоваться правильными мерами и весами и продавать товар по сниженным ценам.
После этих событий, в начале Великого поста, император призвал к себе герцога и попросил его во имя их дружбы отплыть за море и разбить свой лагерь в Каппадокии. Герцог великодушно согласился на это и вскоре расположился лагерем на ее равнинах.
После этого все товары начали продаваться пилигримам по более дорогой цене, однако дары императора герцогу не стали менее щедрыми, поскольку он сильно его опасался. Но герцог, видя те сложности, что возникли при покупке продовольствия, и недовольство людей, часто отправлялся на корабле к императору с жалобой на дороговизну товаров. Тогда император, делая вид, что якобы слышит об этом впервые и вовсе не желал этого, снова снижал цены для пилигримов.
Анна Комнин
В это же время граф [герцог] Готфрид вместе с другими графами [и другими] и с войском, состоявшим из 10 тысяч всадников и 70 тысяч пехотинцев, тоже совершил переправу и, дойдя до столицы, расположил свое войско на берегу Пропонтиды [Мраморного моря]; оно растянулось от моста, находящегося вблизи Космидия, до самого Святого Фоки. Император настаивал на том, чтобы Готфрид переправился через Пропонтиду, тот же откладывал со дня на день и, приводя причину за причиной, оттягивал время. На самом деле он ожидал прибытия Боэмунда и остальных графов [князей и прочих]. Ибо если Петр с самого начала предпринял весь этот долгий путь для поклонения Гробу Господню, то все остальные графы, и особенно Боэмунд, тая старинную вражду к самодержцу, искали только удобного случая отомстить ему за ту блестящую победу, которую он одержал над Боэмундом, сразившись с ним под Ларисой. Их объединяла одна цель, и им во сне снилось, как они захватывают столицу, о чем я часто вспоминала выше. Лишь для вида отправились они все к Иерусалиму, на деле же хотели лишить самодержца власти и захватить столицу. Но император, уже давно знакомый с их коварством, письменно приказал командирам наемных войск расположить свои отряды на территории от реки Афира до Филея, порта на берегу Понта [Черного моря], и быть настороже. Всех же посланцев, будь то гонцы от Готфрида к Боэмунду или к идущим сзади графам или от них к Готфриду, сразу же перехватывать.
Между тем произошло следующее. Император призвал к себе нескольких графов, спутников Готфрида, и посоветовал им убедить Готфрида принести клятву. Этот разговор продолжался довольно долгое время из-за природной болтливости латинян и их любви к пространным речам. По их лагерю пронесся ложный слух, что император велел задержать графов [князей и других]. Тотчас же двинулись густые фаланги латинян на Византий [Константинополь], и они сразу же до основания разрушили дворцы у Серебряного озера. Затем они начали штурмовать стены города, не применяя осадных машин, поскольку у них их не было. Полагаясь на свою многочисленность, они настолько обнаглели, что дерзнули поджечь ворота, находящиеся под императорским дворцом, недалеко от храма, посвященного великому святителю Николаю.
При виде латинских фаланг не только городская чернь, трусливая и не знающая военного дела, но и преданные императору люди принялись стенать, плакать и бить себя в грудь. Они вспомнили ту пятницу, когда был взят город [2 апреля 1081 года][28], и боялись, что нынешний день станет им возмездием за то, что было прежде. Все, кто был знаком с военным делом, сбегались к императорскому дворцу. Однако сам император не вооружался. Он не надел чешуйчатого панциря, не взял щита и копья, не опоясал себя мечом, а продолжал спокойно сидеть на императорском троне. Так он вселял отвагу своим спокойствием в их сердца, одновременно обсуждая с советниками и военачальниками, что необходимо предпринять. Прежде всего, он запретил выходить кому бы то ни было из города и вступать в бой с латинянами. Отчасти чтобы не нарушать святость дней, поскольку была пятница той Великой Страстной недели, когда Спаситель принял позорную смерть за всех нас, отчасти чтобы избежать братоубийственной бойни. Поэтому император часто посылал гонцов к латинянам, увещевая их прекратить бой, говоря: «Вспомните, что в этот день за нас умер Господь, который ради нашего спасения не отверг ни креста, ни гвоздей, ни копья – удела преступников. Если же ваше желание вступить в бой столь велико, то мы будем готовы к нему на другой же день после Святого Воскресения».
Но латиняне не только не послушались самодержца, но еще тесней сомкнули свои фаланги и стали метать стрелы с такой силой, что даже ранили в грудь одного из стоявших у императорского трона. При виде этого большинство из тех, кто стоял по обе стороны от императора, отступили назад. А он продолжал бесстрашно сидеть, не выказав ни малейшего страха, но только ободряя их и ласково упрекая за их слабость, так что все присутствовавшие поразились его выдержке.
Когда же император увидел, что латиняне дерзко подступают к стенам и не внемлют его разумным советам, то прежде всего послал за своим зятем Никифором [Никифор Вриенний, супруг Анны Комнин] и приказал ему взять лучших воинов, искусных в стрельбе из лука, и расставить их на стене. Он велел обстрелять латинян, но не целиться, а метить главным образом мимо, чтобы не убивать, а только устрашить латинян множеством стрел. Поскольку, как уже было сказано, он боялся нарушить святость дня и не желал войны с христианами. В то же время других отборных воинов, вооруженных в большинстве своем луками, а также длинными копьями, он послал открыть ворота возле церкви Святого Романа и изобразить стремительное наступление на врага. Причем боевой порядок был следующим: каждый копьеносец был защищен с обеих сторон лучниками со щитами. В таком порядке они должны были медленно продвигаться вперед, а еще дальше перед ними были высланы лучники, чтобы они с близкого расстояния обстреливали кельтов из луков. Когда оба строя сблизятся, лучники должны были ранить стрелами лошадей врага, щадя всадников, а копьеносцы, отпустив поводья, устремиться в атаку на латинян, обрушившись на них всей мощью на всем скаку. Император отдал такой приказ, рассчитывая на то, что таким образом удастся сдержать натиск кельтов, которые на раненых конях не смогут уже так быстро мчаться на ромеев, отчасти же – и это главное – не желая проливать крови христиан. Воины с готовностью выполнили приказ императора и, как только ворота были открыты, устремились на врага, то сдерживая лошадей, то пуская их во весь опор. В тот день было убито много врагов и ранено несколько наших воинов… Наконец император ввел в бой свои собственные войска и обратил латинские фаланги в бегство.
На другой день Гуго, придя к Готфриду, посоветовал ему заключить мир с императором, если он не хочет вновь испытать на себе военное искусство самодержца, и дать клятву хранить незапятнанную верность императору. Но Готфрид сказал ему с порицанием: «Разве не ты вышел из своей страны, как царь, с большими богатствами и войском, и сам низвел себя с такой высоты на положение раба, а теперь, будто совершив великий подвиг, ты приходишь советовать то же самое и мне».
В ответ Гуго сказал: «Прежде всего мы не должны были покидать свою собственную страну и не зариться на чужую; но если мы дошли до этих мест, то очень нуждаемся в покровительстве императора, и нас не ждет ничего хорошего, если мы не подчинимся ему».
Гуго ушел, и положение только ухудшилось. Самодержец, узнав, что идущие позади Готфрида графы уже приближаются, послал к Готфриду некоторых из своих лучших военачальников с войсками, поручив им убедить его переправиться через пролив. Когда их увидели латиняне, они, не выждав ни мгновения и даже не узнав их намерений, бросились в бой. В ожесточенной битве, завязавшейся между ними, погибли многие с той и с другой стороны. Некоторые наши воины, храбро ринувшиеся в бой, были ранены; и поскольку ромеи сражались доблестно, латиняне обратились в бегство. Таким образом, спустя некоторое время Готфрид подчинился воле императора. Придя к нему, он дал ту клятву, которую от него требовали. А именно: все города и земли, а также крепости, которыми он овладеет и которые прежде принадлежали Ромейской империи, он передаст под начало того, кто будет назначен с этой целью императором. Поклявшись в этом, Готфрид получил богатые подарки от императора; он был принят в императорском дворце и стал сотрапезником самодержца. Затем он переправился через пролив и разбил свой лагерь под Пелеканом. Император же распорядился, чтобы им в изобилии доставлялось всякое продовольствие.
Анна Комнин
Вслед за Готфридом прибыл граф по имени Рауль с 15 тысячами всадников и пехотинцев; со своими графами он расположился лагерем у Пропонтиды, возле так называемого Патриаршего монастыря, а остальные войска протянулись до самого Сосфения. На уме у Рауля было то же, что и у Готфрида, и он откладывал переправу с намерением дождаться идущих позади графов. Император же, предвидя будущее и опасаясь их прихода, всеми средствами побуждал Рауля к переправе. Он позвал к себе Опоса, человека, не уступавшего никому в храбрости, благоразумии и военном искусстве, и приказал ему по суше отправиться с другими доблестными воинами к лагерю Рауля и заставить его всеми имевшимися в его распоряжении средствами переправиться через пролив. Когда Опос увидел, что Рауль вовсе не подчиняется предписаниям императора, говорит о нем с дерзостью и держит себя надменно, он выстроил своих воинов в боевом порядке, с оружием в руках, чтобы испугать варвара и убедить его переправиться на другой берег. Но Рауль быстрее, чем слово сказывается, выстроил в боевом порядке своих кельтов и тотчас же завязал с Опосом большое сражение. Случайно в это самое время с моря подъехал Пигасий, чтобы переправить отряды Рауля на ту сторону. Видя, что на суше идет бой и кельты с яростью нападают на войско ромеев, он высадился на берег и напал на кельтов с тыла. Много кельтов было убито, еще больше было ранено, а оставшиеся стали просить о переправе. Император, человек весьма предусмотрительный, не хотел, чтобы они соединились с Готфридом и настроили его против самодержца, рассказав о случившемся. Поэтому он с радостью согласился на просьбу кельтов и, погрузив их на корабли, отправил морем к Гробу Спасителя, к чему они и стремились. Он отправил послов и к тем графам, которые были еще в пути, передал им дружелюбные слова и вселил в них добрые надежды. Придя в Константинополь, они с готовностью исполнили все приказы. Вот и все о графе Рауле. Вслед за ним приближалось новое бесчисленное множество людей, собранное почти изо всех кельтских земель, во главе с предводителями – королями[29], герцогами, графами и даже епископами. Самодержец, человек, удивительно умевший предвидеть будущее и заранее принимать нужные меры, отправил к ним послов с поручением дружелюбно их встретить и передать добрые слова. Он распорядился доставлять им в пути продовольствие и поручил это специально назначенным людям, чтобы у латинян не возникало ни малейшего повода и никакой причины к неудовольствию. Все они устремились к столице. И казалось, было их больше, чем звезд на небе и песка на морском берегу. «Тьмы, как листы на древах, как цветы на долинах весною», по словам Гомера, – столько было их, и все они стремились в град Константинов. Я охотно привела бы имена их предводителей, но лучше, полагаю, этого не делать. Язык мой немеет, я не в силах произносить нечленораздельные варварские звуки, и меня пугает масса варварских имен. И к чему мне стараться перечислить такое множество имен людей, один вид которых наполняет отвращением окружающих?
Когда они наконец достигли столицы, их войска расположились, по совету самодержца, у монастыря Космидия, растянувшись вплоть до Иерона. Не девять глашатаев созывали их, как некогда эллинов, своим криком, а много сильных воинов, повсюду следуя за ними, призывали их исполнять повеления самодержца. Император, желая склонить графов к той клятве, которую уже принес Готфрид, стал приглашать их к себе по одному, стараясь с глазу на глаз объяснить им свои намерения и с помощью благоразумных повлиять на противившихся ему. Но, выжидая прибытия Боэмунда, они не поддавались никаким уговорам, а находили разные способы уклониться от клятвы, выдвигая то одно, то иное требование. Император легко опровергал все их аргументы, и, пустив в ход разные средства убеждения, побудил их наконец дать ту же клятву, что и Готфрид. Его же самого вызвал по морю из Пелекана, дабы клятва была подписана в его присутствии.
Когда все, в том числе и Готфрид, были уже в сборе и когда все графы дали клятву, кто-то из знати осмелился сесть на императорский трон. Император стерпел это, не сказав ни слова, так как давно знал надменный нрав латинян. Но граф Балдуин подошел к этому человеку, взял его за руку и, заставив встать, сказал с упреком: «Нельзя так поступать, ведь ты обещал служить императору. Да и не в обычае у императора ромеев, чтобы его подданные сидели в его присутствии. Тот же, кто поклялся стать слугой его царственности, должен соблюдать обычаи страны». Тот ничего не сказал Балдуину, но, пронизав его недобрым взглядом, проговорил про себя на родном языке: «Что за деревенщина! Сидеть одному, когда вокруг него стоит столько герцогов!» От императора не ускользнуло движение губ латинянина. Подозвав одного из переводчиков с латинского языка, он спросил его о значении сказанного. Однако он до времени ничего не сказал латинянину, но сохранил его слова в памяти. Когда же все прощались с императором, он подозвал к себе этого надменного и бесстыдного латинянина и спросил, кто он такой, откуда происходит и какого рода.
Тот ответил: «Я – чистокровный франк знатного рода, и мне известно одно: в той местности, откуда я родом, есть храм, сооруженный в древние времена. Туда приходит каждый, кто хочет сразиться на поединке. Вооруженный для единоборства, он просит там помощи у Бога и остается в ожидании того, кто отважится принять его вызов. Я тоже провел там долгое время, ожидая, кто сразится со мной, но никто не дерзнул».
Император, выслушав его, сказал: «Если раньше ты искал и не находил битвы, то теперь пришло твое время насытиться битвами. Я советую тебе не находиться ни в задних рядах, ни в голове фаланги, а держаться в середине между последними и первыми рядами, ибо я уже давно знаю, как сражаются турки».
Этот совет он давал не только ему; всем другим он тоже говорил, что ждет их в пути, и советовал, когда Бог пошлет им победу, не поддаваться порыву и не преследовать варваров, чтобы не попасть в засаду и не погибнуть. Вот все о Готфриде, Рауле и их спутниках.
Поделиться книгой: