Спаситель и сын. Сезон 5

Жером с сердитым видом подошел к детям, которых уже успел высадить Жово.

– Я жду вас уже четверть часа! Это настоящее безобразие! Где мама?!

– Здрас-сте! – Жово возник прямой, как правда. – Можно вас на пару слов?

И он кивком отозвал Жерома в сторонку. До этого они виделись один-единственный раз на Рождество несколько лет тому назад, старик тогда изрядно накачался. В разговорах с детьми Жером называл Жово не иначе, как «старый пень». Однако «старый пень» оставался метр восемьдесят ростом, а выражение его лица, изборожденного временем, становилось иногда устрашающим.

– Смотри на меня, – распорядился Жово. – Смотри внимательно.

– Чего?! – подскочил Жером, оскорбленный неподобающим обращением.

– Хмырей вроде тебя я мигом привожу в чувство, а кое-кого, причем поприличней тебя, приходилось и кокнуть. Одним словом, кончай выносить мозг детям.

– О чем это он? – заскрежетал Жером, оглядываясь в поисках помощи.

– Молчать! Смотреть на меня!

Жерому сделалось страшно. Приказ, как дуло, уперся ему в грудь, он замолчал и повиновался. Его сверлил стальной взгляд темно-синих глаз.

– Еще раз услышу от ребятни, что ты охаивал их мать, – урою! Ты труп! Понял?

Жово иной раз грешил рассеянностью. Забыв о машине, которую он поставил возле почты, он повернулся к ней спиной и пошел к площади Старого рынка выкурить сигарету на любимой скамейке. Благообразный седовласый дедушка.

– Чего он от тебя хотел? – спросила Алиса, усевшись в машину Жерома.

– Ничего. Но твоя мать…

Жером замолчал. У него в ушах еще звучало обещание: «Услышу, что ты охаивал их мать, – урою!»

– Да ладно, ерунда! Поехали в «Макдоналдс», хотите?

Струхнул он изрядно.

– Ездили в парк Астерикс![21] Гениально! – делился впечатлениями довольный Поль в воскресенье вечером.

– Вау! На этот раз папа был вполне, – поддержала брата Алиса.

Неделя с 19 по 25 марта 2018 года

– Знаете, что мне сказал продавец в «Жардиленде» о черепахах? Я имею в виду, с точки зрения эмоциональной поддержки. «Черепаха – не лучший вариант». Поэтому я вам и позвонила. Не хотелось бы ошибиться. Может, все-таки купить попугайчика?

– А никого другого, кто мог бы поддержать, у вас нет?

– Кого это?

– Какого-нибудь человека?

– Да… нет.

– А друзья? Друзья у вас есть?

Луана удивилась вопросу.

– Я много лет прожила в Америке, – напомнила она Спасителю.

– Ну да, и все они остались там.

– Кто все?

Там остался один несчастный Катыш в унитазе.

– А чем вы занимались в Остине?

– Сидела на бобах.

Брови Спасителя изумленно взлетели вверх, и он не нашел даже, что сказать.

– У меня там было маленькое бистро, и я готовила все из бобов: паста из бобов, икра из бобов, салат из бобов, паштет из бобов, рагу из бобов.

– А в Орлеане? Вы тоже на бобах?

– Нет, в Орлеане у меня блины. Сначала и здесь все пошло комом, а потом наладилась. Блины разные, с припеком – с тапенадой[22], сыром, с ветчиной. Круглые, румяные, особенно те, что с сыром.

Сказав «круглые», Луана нарисовала пухлым пальчиком круг, а по «румяному» прошлась ребром ладони, разравнивая сыр. Спаситель, успевший за завтраком только выпить чашку кофе, почувствовал, что рот у него наполнился слюной.

– Сами печете?

– Нет, кое-кого научила.

– Значит, у вас есть помощник?

– Помощница. Пожилая женщина, она искала работу. Молодежь теперь ненадежная, один день придут с утра, а другой – к обеду. На них нельзя положиться. То ли дело старики.

– Вот, значит, как!

Спаситель пребывал в недоумении. Блины, пожилая помощница, попугайчики… и вечно этот сладкий голосок женщины-ребенка… Все прекрасно. Только он так и не мог понять главного: зачем она сидит здесь? Что ей от него нужно?

– Может, взять одного неразлучника? – спросила она.

– Что-что, простите?

– Я про маленьких попугайчиков. Понимаете, мне не очень понравилось, что их нужно покупать парами, как сказал мне продавец в «Жардиленде». Значит, они будут жить-поживать, а ты побоку.

У Спасителя когда-то был маленький пациент, который говорил только о покемонах, и недавно – другой, уже подросток, одержимый «Игрой престолов». Луана тоже из их компании, у нее навязчивая идея.

– Неразлучники живут лет пятнадцать. Мне сейчас сорок, так что ближе к пятидесяти пяти…

– Так, так, так. А ваши родители?

Вопрос возник у Спасителя по ассоциации: неразлучная пара – родители.

– Родители? – переспросила Луана, и на лице у нее появилось недоуменно-отстраненное выражение, какое появлялось всякий раз, как только речь заходила о людях.

– Они по-прежнему с вами или…

– А вы что, никогда не слышали о деле Лушар?

Лушар была фамилия Луаны.

– Хотя да, с тех пор прошло довольно много времени, – сказала она задумчиво. – Двадцать семь лет уже. У моей матери в морозилке нашли пять замороженных младенцев. В полицию сообщил ее тогдашний сожитель. Незамороженной оказалась только я.

Сказать, что Спаситель растерялся, значило ничего не сказать: он был смятен, раздавлен…

– И… сколько же вам было лет?

Он и сам заморозился. Вычесть из сорока двадцать семь оказалось ему не под силу.

– Мне тогда было тринадцать.

В практике Спасителя встречались мифоманы. Но сейчас у него сомнений не было: Луана сказала правду, она не мифоманка. Потрясение, пережитое девочкой-подростком, было так велико, что в ее психике произошли необратимые изменения. Все происходящее среди человеческих существ больше ее не касалось.

– Так одного мне купить или пару? – спросила Луана, витая в стратосфере.

– Но вы прекрасно ладили с хомячком! Почему вы решили, что вам нужно другое животное для эмоциональной поддержки?

– Я хомячка убила.

Тем временем на чердаке Габена Шазам на картинке пищал в «пузыре»:

– Гром и молния! Преследователь украл нашу машину! Быстро садимся на свиномотоциклы!

Две морские свинки скатились вниз на санках и уселись в телеуправляемые мотоциклы. Шазам в автомобильных очках, с налаченным гребнем шерстки вдоль головы, Пигги в каске, сделанной из половинки шарика для пинг-понга.

Габен успел пересмотреть все ролики, так что вынужден был довольствоваться теперь комиксами.

– Стартовал, как я вижу!

Габен досадливо скривился. Спаситель – ну! – вечно он появляется в самый неподходящий момент. Не всегда же Габен смотрит всякую ерундистику. Или всегда?..

– Что не так? Говори быстро, – сразу напрямую спросил Спаситель, чего никогда не сделал бы на сеансе психотерапии.

Но у него не было ни минуты лишней. В приемной уже дожидался Самюэль Каэн.

– Не интересует меня биология. И учиться я больше не хочу. С самого рождения только и делаю, что кого-то слушаю и скребу пером по бумажке. Ничему меня это не учит. Я там просто помираю. – Габен говорил спокойно, с полной убежденностью. – Я работать хочу, жить настоящей жизнью, иметь дело с настоящими людьми. Как ты. Ты же работаешь.

– Но я учился, Габен, и мне не всегда это нравилось.

– Да, но ты знал, что создан для… Скажи, а как ты понял, что твое призвание – психология?

Спасителю показалось, что у него дежавю. Его уже об этом спрашивали, задавали точно такой вопрос.

– Не знаю, не могу сказать. И вообще, может, я ошибся. Может, из меня вышел бы гениальный саксофонист.

– Ты играл на саксофоне?

Спаситель утвердительно кивнул, но он вовсе не это хотел сказать. А что же?

– Выбираешь, еще не зная, Габен. Что я мог знать о психологии до того, как начал учиться? Ровным счетом ничего! А что я знал о профессиональной жизни психолога? Да я близко не представлял себе, что это такое. О женщине, на которой женился, тоже ничего не знал. И что можно знать о женитьбе до тех пор, пока не женился? Тоже ничего. На самом деле сначала поднимаешься на борт корабля, а там уж учишься справляться с волнами и ветром. Добираешься до порта и только тогда понимаешь, что путешествие сделало тебя самим собой, и это неплохо. Давай, Габен, поднимайся на борт!

Спаситель заторопился вниз, а Габен еще несколько минут сидел с озадаченным видом. Потом, словно в порыве вдохновения, набрал на компьютере: «Завербоваться во флот».

Спаситель пригласил в кабинет Самюэля и почувствовал, что тот напряжен до крайности.

– Извини, что заставил тебя ждать.

Самюэль отмахнулся, давая понять, что психует совсем по другой причине.

– На этой неделе со мной произошло что-то важное. – Он уже совладал с собой, хотя продолжал говорить скороговоркой. – Впрочем, нет. Не произошло. Я только говорил и спорил. Не помню, в последний раз, когда мы виделись, я рассказывал тебе о Тибо?

– Да, это студент-второкурсник подготовительного отделения, – тут же отозвался Спаситель. – Ты с ним живешь в одной комнате. Верно?

– Да. Я посмотрел, какие он читает книги, они странные. Например, «Непристойный учебник соблазнения для мужчин, которым надоело быть пай-мальчиками». Я пошутил, что и название можно до конца не дочитать, и у нас завязался разговор. Никогда у меня не было такого разговора со сверстником. Парни не имеют привычки откровенничать, они все держат про себя. А Тибо – нет. Он, наоборот, считает, что надо говорить откровенно… Как мужчина с мужчиной.

– Как мужчина с мужчиной, – откликнулся эхом Спаситель.

– Да. Он сказал, что стал мизогином… Погоди, дай я скажу сам.

– Пожалуйста, говори, Самюэль. Как я понимаю, Тибо не любит женщин.

– Вот видишь, ты сразу делаешь вывод, – упрекнул его Самюэль. – Даешь определение: не любит женщин. Это пережим.

– Пережим, – повторил Спаситель.

Сам Самюэль никогда бы не высказался с такой определенностью, и на это была вполне конкретная причина. У его отца, пианиста, всеобщего кумира, был любовник – молодой человек, который занимался организацией его турне. Не желая услышать от психолога новые замечания, Самюэль застрочил как пулемет, рассказывая о Тибо:

– Он натерпелся от девчонок, у него накопилось. Целых три года он был одержим одной девочкой, да, настоящая сексуальная зависимость, что-то вроде болезни. Поверил, что нашел женщину своей жизни. Единственную.

– Понятно, – пробормотал Спаситель.

Слушая Самюэля, он не мог отделаться от впечатления, что вместо него говорит кто-то другой, будто сам Самюэль сделался одержимым.

– Он на ней зациклился. Она тоже вроде бы имела к нему чувство. Но для него она была всем на свете, других девушек, кроме нее, как будто не существовало. Она им манипулировала, за его спиной над ним смеялась, а он позволял себя топтать. С другой девушкой все было наоборот: это она за ним повсюду гонялась. Поначалу на фоне сексуального голодания он был не против, но жить с ней было попросту невозможно, она связала его по рукам и ногам, а уж расставание стало просто адищем.

Спаситель слушал молча. У Самюэля изменилась манера говорить. Появилась нотка вульгарности, какой не было даже в самый сложный подростковый период, когда он пренебрегал мытьем и после консультаций Спасителю приходилось проветривать кабинет.

– Теперь Тибо не вкладывается в отношения с девчонками. Подцепит, переспит и бросит, пока она его сама не бросила. Я вовсе не говорю, что мне это нравится и я с ним согласен, – оправдывался Самюэль. – Но стоит вспомнить, как Марго на меня наплевала… Чего мне стоило оклематься. Ведь тебя лишают самоуважения. Говорят: ты пустое место. Как мужик, ты ноль без палочки. Вот ведь в чем все дело. Ты не чувствуешь себя настоящим мужчиной. Не смейся, пожалуйста.

– Я и не думаю смеяться, Самюэль.