Помоги проекту - поделись книгой:
Я сказал – «отдал»? Ой, простите. Отдавал. Ну... наверно, отдавал. Должен был отдать. По идее и по инструкции. Но, похоже, отдал только передний. Или задний просто заело? Да какая теперь разница…
…Торпедные аппараты зажужжали и повернулись пятью голодными жерлами за борт. Волны хлещут; где-то там, под ними притаилась лодка-враг. Исступлённый вопль из динамиков:
– ПЛЛЛИИ!!!
БА-БАХХХ!!!
И тут мне показалось, что стреляющий аппарат как-то даже вздулся, что ли… шире стал в серединке – а это же всё какая-то там доля секунды – ТРРРЕСЬ!!! Грохот, целочка рвётся, и из ближней к нам трубы – Т-ТЬФУУУ!!! – выплёвывается торпеда. Точнее, пол-торпеды – её передок, БЗО и кусок середины. Задок остаётся где-то там в трубе. Дым непонятного цвета, уши заложило; стоим, челюсти на мокрую палубу уронив, а это БЗО враскоряку улетает за борт, плюхается, криво прыг-прыг по волнам, да и тут же всплыло далеко по корме с левого борта – видать, от несусветных нагрузок умные приборы сработали сикось-накось, и полосатый конец сигары уже торчит, качается где-то там, позади, среди наших бурунов, взбитых винтами. Ну, оно и понятно: без двигателя далеко не уплывёт, цель не поразит.
Кр-р-расота!.. Мы драпаем от ужасного аппарата обратно на шкафут – ведь наверняка сейчас старпом вылезет.
А вот и он. Стенающий, он выскакивает из недр носовой надстройки на трап. Его корячит. Он страдальчески заламывает руки и напоминает выряженную в тёмно-серый альпак Офелию:
– Болваны! Кр-ресты! Идиоты! Каз-з-злы! Мать вашу их тудыть и растудыть!!! …
Это он про нас, что ли? А мы-то тут при чём? Мы что, какие-то нехорошие флюиды на аппарат излучали?
– Видели, да? Видели?! ВОТ ТАК ВОТ – НЕ НАДО!!! А ну! Вниз! Шнуром! И чтоб я вас!.. Больше никогда не видел!!! И чтоб больше ни одна бнять! На верхней палубе! Чтоб!.. чтоб… б… ббб… БББ!!!...
Потом нам по секрету хихикающие лейтенантики рассказали, что командир корабля, старпом и зам вечером нахрюкались в готовальню, предварительно изнасиловав командира боевой части три – методично и по всякому, в извращённой форме, с плёткой и наручниками. Поскольку сами были перед этим тщательно изнасилованы в штабе эскадры…
РЫБАЧИЙ. НОЧЬ. ПУРГА
Рыбачий. Ночь. Пурга.
Курсантик-«пятак» вырвался с подводной лодки на оперативный простор. Естественно, будуЮщий механик. «Голландия», Севастополь. Приехал на стажировку, попал на стратегическое «железо» и вот – нате вам – невесть как выпросился на сладко манящий камчатский берег. Ура-а! Цивилизация!
Рыбачий. Ночь. Пурга.
Естественно, был тут же загребён тремя вывалившимися из ресторации тётками. Тётки подхватили курсантика и потащили к себе домой. А дома…
А дома – утка, набитая яблоками, гитара (со струнами!) и батарея бутылок. Понятно, не пустых. И понеслась локсодромия. Рыбачий, ночь, пурга.
Чего их потом всех четверых вдруг на улицу потащило – сложно сказать. Ночь, пурга ж… Рыбачий…
А навстречу – патруль. Лейтенантик, который сам полгода назад из «пятака» вылупился, и два матросика со штык-ножами. Лейтенантик из «люксов», если судить по отсутствующим на погонах «молоткам». Это ж ещё аж в восемьдесят третьем году было, за полгода до их отмены.
– Стоять!!! Руки вверх!!!
«Пятак» стоит наподобие разваренной макаронины, тётки его с трёх бортов поддерживают, а он ни бэ, ни мэ. Всё это ночью, посреди Рыбачьего. Где пурга.
– Дакументы па-апрашу!
Курсантик шинелку распахивает, а у него там – о-о-о! – подкладка из искусственного меха. Ишь, фармазон! Брюки суперклёш, конечно, плюс красные революционные носки. Разумеется, нестрижен, и это видно даже через натянутую на уши шапку («краб», естественно, шитый). И при этом при всём «пятак» кривой, как фигура Лиссажу. В общем, готовый клиент, фенрик Жёра, претендующий на ночь в комендатуре, а потом и на гауптвахту. А лейтенантику благодарность потом объявят. Или хотя бы просто не накажут, что само по себе тоже неплохо.
А надо сказать, что курсант-пятикурсник – это куда круче, чем лейтенант, который из него через полгода получится. Поэтому еле ворочающий языком «пятак» двумя-тремя хлёсткими фразами поставил (как ему показалось) лейтенантика «на место» и указал ему единственно истинный курс, куда идти. Лейтенант, естественно, возмутился и ещё больше упрочился в принятом решении: оборзевшему разгильдяю место на гауптвахте и нигде более.
Тётки в голос принялись умолять и убалтывать начальника патруля, уж больно им курсантик нравился. Но бесполезно – лейтенантик неумолим: всё, упаковать и в камеру до утра. А там комендант решение примет.
Рыбачий, ночь, пурга. И вот из этой вот пурги прямо на шумную компанию, выясняющую отношения и выстраивающую сомнительное совместное будущее, вдруг выруливает пропитанный алкоголем капитан-лейтенант с «молотками» на погонах. Личность, по-видимому, в Рыбачьем весьма и весьма известная, потому как все три тётки мгновенно его узнают и наперебой тараторят, прося немедленной помощи. Кап-лей всматривается в начальника патруля, с трудом наводит резкость и вдруг радостно вопит:
– Ба-а! Какая встреча! Ми-итенька, да это ж ты, никак! И чего ж это мы тут делаем, а? А-ах, мы тут в патруле! Йё-ё-ё! Уже и пистолетик доверяют? Ну-у! О, да мы тут негодяя-нарушителя вяжем… Пьяного в жопу! У-у! Похвально, похва-ально! И с какого же парохода негодяй сей? Ах, со «сто семьдесят пятой»! Ага, ага… Ну-ка, ну-ка... (курсантику) Ты это, сокол ясноглазый, откуда вообще? Что? С «Галоши»?! Хо-хо! Да ты чо!!! Брат родной! Я ж тоже! (лейтенанту) Так, всё. Пшёл вон отсюдова. Слышь, ты, баран околоземный? Сперва зачёты по живучести сдай, на самоуправство допустись, салапей, «люкс» хренов, а потом уже корчи из себя офицера! Пистолет на жопе – это ещё не признак, понял? Всё, дрыстни! На корабле увидимся, побеседуем. Хотя, нет, стоп машина! Ну-ка, иди-ка сюда.
Тот подходит; кап-лей нагло сдирает с каждого лейтенантского погона по звёздочке, затем поворачивается к «пятаку», отрывает с его погон якорьки, а на их место кое-как эти самые звёздочки втыкает, после чего удовлетворённо хрюкает:
– Всё! Теперь вы в одном звании, оба младшие лейтенанты! Га-а-а!!!... Во как!
И, счастливо хохоча, делает начальнику патруля указующий жест по направлению в рыбачинскую пургу. Ночную. Примерно соответствующий тому же курсу, который был предложен и «пятаком» в шинели на меху. «Люксовый» лейтенант (а куда деваться?) подносит лапу к уху, грустно поворачивается кругом и, сгорбившись, уходит внутрь ночной рыбачинской пурги вместе с украдкой посмеивающимися матросиками.
После краткого подведения итогов усиленная бравым кап-леем компания дружно уходит в тепло доедать и запивать утку с яблоками. А печальный патруль в составе новоиспечённого младшего лейтенанта и двух матросиков бредёт себе дальше где-то по сугробам в неверном свете заметаемых снегом уличных фонарей, размышляя о трудном счастье повседневной гарнизонной службы.
Рыбачий.
Ночь.
Пурга.
БЕЛЫЕ КРЫЛЬЯ
В каждом военно-морском училище, конечно же, был офицер Особого отдела. Понятно почему: враг и в нынешние времена не дремлет, а уж в начале восьмидесятых… По мере возможности бойцы невидимого фронта выявляли врагов где только можно, а в перерывах между тайными боями на своём фронте без линии фронта занимались оформлением допусков к военной тайне. Ну и, конечно, курировали стукачей, а как же.
Нашего училищного контрразведчика звали Мохнатое Ухо. Молва утверждала, что это такой общий для всех для них оперативный псевдоним с нашей, некагэбэшной стороны. То есть каждый особист – это Мохнатое Ухо. Это были времена кухонных анекдотов шёпотом – про Брежнева, Бжезинского и Джеральда Форда. Поэтому при приближении Мохнатого Уха всякие разговоры мгновенно стихали; каждый норовил торопливо скрыться за линией видимого горизонта или сыграть срочное погружение.
Я пришёл на первый курс, а он был кап-два. Через пять лет я произвёлся в офицеры (ой, пардон, в лейтенанты!), а он так и оставался кап-два. Он был задолго до нас, он был во время нас, он был после, он был вечен, холоден сердцем и незыблем. А чего – Севастополь, училище, поди-ка найди себе местечко послаще.
Гвозди из него не вышли бы: рыхлая туша, семь подбородков, средненький рост, рыже-седо-лысая голова, красная рожа с малюсенькими немигающими глазками цинкового цвета. Самая что ни на есть неброская внешность – находка как для разведки, так и для контр-.
Его кабинет был на третьем этаже учебного корпуса номер один, там же, где и наш класс (и не только наш, конечно). И он ходил по этажу, сцепив руки сзади. Ходил и смотрел. Ходил и слушал. Зыркал глазёнками и поворачивал голову так, чтобы лучше слышать. Мохнатое Ухо, в общем. Я даже фамилию никак не могу вспомнить – вот такой идеальный «смертьшпионам». Я ни разу не был в его кабинете, но уверен, что там строгий письменный стол, два стула и настольная лампа в лицо. Ну и тиски, конечно – чтоб вытягивать правду методом сжатия известно чего.
И я ни разу не слышал его голоса. Ни разу. За все пять лет. Кроме одного-единственного случая.
Пятый курс. Вот-вот сдача дипломного проекта. Класс. Сампо. Сампо – это самоподготовка. Сидишь и занимаешься: сам себе учащийся, сам себе преподаватель. «Вдоль по речке Лимпопо – на курсантское сампо».
Жара. Затылки дымятся. Окна настежь, но толку – ноль. Без пяти минут лейтенанты сидят полуголые, потому что невозможно просто. На четвёртом курсе можно было хоть форменный синий воротник линялый (который ещё неправильно гюйсом зовут) водой намочить и на башку привязать. Но на пятом курсе летом мы ходили по форме номер два, в беленьком, а там гюйсы несъёмные… Поэтому вовсю применялись носовые платочки. Зрелище то ещё.
На каждом столе разложены секретные тетрадки, учебники, руководства, техописания, альбомы рисунков… И ватманы: все что-то рисуют. Я в тот момент малевал свою КПУГ – корабельную поисково-ударную группу: два 1135-х и между ними «букарь», 1134б. Строем клина. На меня налетали две волны голодных «интрудеров» и ещё две – «корсаров»; в меня пуляли «гарпунами», «буллпапами» и «томагавками», а три смелых противолодочных кораблика с помощью моих расчётов всё это лихо сбивали своими ракетами, пушками, и даже (кто в теме, тот не удивится) реактивными глубинными бомбами. Всё это, разумеется, в условиях напряжённого радиоэлектронного противодействия. Ну, рисовать я, слава Богу и спасибо маме с папой, умею, и картинка получалась что надо. Трафальгарская битва рядом не валялась. А свою неимоверную пусковую установку, изобретённую для зенитного ракетного комплекса «Оса-МА», я к тому времени уже начертил, и она торчала свёрнутая в тубусе. Мой руководитель диплома, капитан 2 ранга Малахов Ахмед Тимыч, когда впервые увидал это четырёхракетное железное пугало, вжался в кресло и сказал только: «Ню-ню».
Примерно тем же самым занимался каждый, кто в тот момент торчал в классе. А торчали не все: народ вовсю бегал по кафедрам, по консультациям, в курсантское кафе «Фрегат» к тёте Фросе и просто в самоходы среди бела дня – благо к концу выпускного курса контроль слегка ослаб. В классе мариновалось человек шесть или семь, а среди них – Виталик Низиенко про прозвищу Лысый.
Он стоял в позе Тамерлана, нависшего над картой Фермопил, и с упоением вычерчивал разрез крылатой ракеты П-120 «Малахит», вид слева. Самым главным было не наставить клякс и не разлить тушь: рабочий лист ватмана секретный, потом замучаешься перерегистрировать на чистый и начинать всё заново. Впрочем, в каждом классе были свои спецы, которые умели без проблем срезать тушь бритвенным лезвием. Кстати, впоследствии, уже на Камчатке, был у нас секретчиком старший мичман Володя Храпко, который умудрялся срезать кляксы и помарки даже с кальки и папиросной бумаги…
Чтоб чертить было веселее, опупевший от жары Лысый напевал:
Голос у него был препротивный и скрипучий – самое то для командования крейсером, но совершенно не подходящий к упражнениям в послеобеденном вокализе. Остальные молча терпели, потому что за пять лет уже привыкли. Впрочем, на первом курсе Лысый вполне себе выл в училищном хоре, но туда загребали всех карасей поголовно.
Он в очередной раз обмакнул в чёрную тушь ученическое перо, аккуратно ввёл его в промежность раздвинутых на нужную ширину лапок рейсфедера (а ну-ка, кто вспомнит, что это такое?), придвинул линейку и, не переставая «петь», уже приготовился было провести чёткую жирную линию, как вдруг…
О, это сакральное «вдруг»!!!
…как вдруг дверь тихо приоткрылась, и в аудиторию неслышно вплыла голова Мохнатого Уха без фуражки. Всё остальное осталось в коридоре – мы видели только бесформенный красный череп с пегими волосёнками и потной блестящей лысиной. Он смотрел прямо на Виталика немигающими бесцветными глазками и одновременно нацелился на него своим левым ухом. Вы скажете – «невозможно». А вот возможно. Я и сам чуть тубус не уронил. Кстати, в том ухе густо росли седые волосы.
Взгляд Мохнатого Уха пронзил Лысого, как пронзает нейтрино вчерашнюю какашку носорога-альбиноса. Кстати, примерно такой же взгляд у голубой акулы, только у той глаза всё же более выразительны.
– Какие-какие крылья, товарищ Низиенко?
От этого голоса можно было схватить инфаркт. Тихий, без примеси басов, вкрадчивый, такой же бесцветный, как и глаза.
– Б… беб… б-белые… – выдавил Лысый, распрямляясь и отчаянно потея.
Двое или трое «без пяти офицеров» украдкой стянули с голов влажные носовые платочки и пригнулись, стремясь сойти за одинокие кнехты.
– Белые? – премерзким тоном хмыкнул Мохнатое Ухо. – Ну-ну. Да-да, товарищ Низиенко, ну-ну.
И голова всё так же неслышно скрылась, задраив за собой дверь.
Рейсфедер выпал из Виталькиных пальцев, брызнув двумя кляксами по разрезу крылатой ракеты П-120 «Малахит» (вид слева).
– А что такого, мужики? – растерянно спросил Виталик. – А?.. Что такого?.. Ну, белые… это ж такая песня, ну! Кто её там поёт… Вот же ж дурак, а? – к кому относилось «дурак», было не совсем понятно. – Блин… Ну на фига вот так?
– Кобздец тебе, Лысый, – сказал Серёга Ковалевский по прозвищу Ковальчик, – поедешь служить на Аральское море.
И он вытащил половинку лезвия «Нева».
– С меня мороженка, – грустно сказал Виталька, подбирая злосчастный рейсфедер с испорченного ватмана.
– Две, – флегматично уточнил Ковальчик. – По одной за каждую кляксу.
…Виталя попал служить куда-то на Севера. Ковальчик – на Балтику, на ракетный катер. А я – сначала под Владивосток, в Тихас, потом на Камчатку.
«Вдоль по речке Лимпопо – на курсантское сампо»… м-да.
ВОРОНЕЖСКИЙ ТРУД
– ...А в этом месте обязательно сделайте ссылку на «воронежский труд», – сказал руководитель диплома.
– Да-да... есть, так точно! – пробормотал Олежик, думая в этот момент слегка о своём.
Какие там ссылки, какой там «труд» – все мысли Олежика занимала не предстоящая защита диплома, а собственная свадьба, которая должна была состояться аккурат через три дня после этой самой защиты, и целуйте мой абгалдырь.
Диплом, кстати, получился просто блестящим. Олежик умудрился ковырнуть в нём такие темы, что даже руководитель только тихо ойкнул и восторженно цокал языком на протяжении четверти часа. Выводы, прямо следующие из ковырнутых тем (между прочим, подтверждённые соответствующими машинными расчётами) означали грядущий переворот в конструкции стрельбовых РЛС универсальных зенитных ракетных комплексов морского базирования. Революция, не меньше. Есть от чего заторчать.
В процессе защиты члены комиссии заинтересованно слушали распевающего соловьём Олежика, предвкушая, как наш океанский флот со своими новыми антеннами обгонит проклятого супостата минимум на четверть века. Листали диплом и тоже цокали языками – до тех пор, покуда не добрались до перечня использованной литературы.
– Я вижу, вы использовали «воронежский труд», – сказал седой капитан первого ранга Говоров, доктор технических наук и известный на весь флот специалист по радиолокации.
– Так точно, использовал, – уверенно ответствовал Олежик (потом он говорил: «Вот на хера, а? На хера я это ляпнул?»). – Газета «Воронежский труд».
– Газета? – удивлённо спросил капитан первого ранга Говоров, доктор наук и протчая-протчая-протчая, уставившись в Олежика, у которого вдруг разом одеревенели ноги и прочие кости, содержащие мозговое вещество. Глаза Говорова при этом широко раскрылись, а лицо начало приобретать пунцовый оттенок.
И тут Олежик окончательно почувствовал подвох. А точнее говоря, жопу. Мину замедленного действия, которая вот прям сию же секунду взорвётся термоядерно-фугасно-осколочной глубинной авиабомбой. Но отступать было уже поздно.
– Так точно, – выдохнул он, тревожно ощущая пяткой в правом ботинке своё трепещущее сердце. – Газета. «Воронежский труд».
– А дату не припомните? – не унимался Говоров, уже надувающийся багровым пузырём.
В перечне использованной литературы всё сплошь с грифами «С» и «СС», и сам диплом тоже весь сов.секретный, включая обложку, и вдруг – нате вам, газета «Воронежский труд». Блин. Но вдруг там и впрямь было чего-то такое, да-да, несекретное, но впрямую как-то касающееся? А? Ну там... какой-нибудь... фиг его знает... Руководитель же диплома – он что, просто так сказал, что ли?!
Олежик глянул на потолок, прочёл на белой извёстке ответ, покорно прикрыл глаза и выдал решающий залп:
– От семнадцатого октября тысяча девятьсот семьдесят девятого года.
И комиссия забилась в конвульсиях. Контр-адмирал и три кап-раза задыхались, срывали галстуки и расстёгивали воротнички рубашек, судорожно сучили ногами под столом в поисках точек опоры. Багровый пузырь седой головы капитана первого ранга Говорова первым лопнул в истошном хохоте.
Толпящиеся же в коридоре оставались в полном неведении – с чего бы это вдруг высокая комиссия так громко и неприлично ржёт – и делали самые немыслимые предположения.
Оторжавшись всласть и утирая взмыленные лица платочками, комиссия, всё ещё икая и подёргиваясь, разъяснила обалдевшему Олежику причину поразившего её приступа смеха (а точнее – истерики).
Ну, в общем, один абсолютно секретный воронежский научно-исследовательский институт однажды взял и обобщил все известные на тот момент ТТД и ТТХ радиолокационных средств вероятного противника, и в итоге получилось замечательное справочно-учебное пособие, а в повседневном обиходе энто дело для краткости именовалось просто: «воронежский труд». И самое смешное, что он вполне себе присутствовал в олежиковом дипломе в перечне использованной литературы под своим официальным названием, просто словосочетание «воронежский труд» странным образом попало в Олежкины уши всего лишь один раз – вот прям сейчас, то бишь непосредственно во время защиты.
– Газета... – продолжал плакать контр-адмирал Новосёлов, – «Воронежский труд»... ик!.. октября... семьдесят девятого, бляха-муха, года... Идите, сударь, плывите, весло вам в клюз... оценка «отлично»...
– Есть, – ошалело сказал Олежик и чётко повернулся кругом.
Когда он вышел в коридор, глаза его излучали фазированные импульсы изумления неожиданностям окружающего мира и безумной поросячьей радости.
Ещё бы, диплом защитил. Ну подумаешь, обосрался немножко... с кем не бывает. Вытерся – и чеши дальше. Свадьба через три дня, диплом на пять баллов; душа требовала портвейну и немедленно.
Технический переворот, кстати, не состоялся. Там у него в расчётах одна матрица была криво составлена, но знал об этом только сам Олежик, и никто более. Если бы он её специально не искривил (оно ж выяснится-то уже потом, чёрт те когда, чёрт те где и чёрт те кем), никакая «революция» в стрельбовой радиолокации у него там в дипломном проекте не вытанцовывалась бы.
Не помню кто, но примерно такое когда-то сказал: «Что такое диплом? Пять минут позора – и кусок хлеба с маслом на всю жизнь...»
Поделиться книгой: