Макароны по-флотски

– Ай, пиши сколько хочешь, она же всё равно ни бум-бум.

Я пишу в первой графе сегодняшнюю дату, потом – «250 р.», а в графе «подпись начальника» ставлю непонятную закорюку. «Р.» – это рентген, а не рублей. Далее вовино лицо принимает выражение скромного героя Отечества, с трудом совершившего очередной подвиг, и он решительно толкает дверь. Мне уже весело.

Мы протискиваемся в тесный коридор. Ольга уже встречает: «Привет, ребятки! Ужин готов! Как там на службе?» – ну и так далее.

Когда Вова снимает шинель, удостоверение как бы нечаянно выпадает на пол, и из него вываливается карточка. Вова этого «не замечает». Вова с усталой и озабоченной рожей проходит прямо на кухню. Ольга подбирает карточку и тупо глядит сначала в неё, потом на меня. В её глазах – тревога. Неприкрытая. В моих вообще-то тоже. На мой взгляд, двести пятьдесят за один раз – это перебор.

Про то, что излучение производит в организме необратимые изменения, знает каждый. Но далеко не каждый знает, что эти изменения можно связывать и выводить из организма с помощью банального алкоголя плюс мочегонное (в идеале – водка, а затем пиво). Вовина супруга знала, поскольку соответствующая предварительная работа в этом плане с ней была проведена уже давно. Она с мольбой посмотрела на меня. Я пожал плечами.

– Я понимаю... секретно... – и с тоскливой заботой глянула в сторону кухни.

На кухне Вова старательно сутулился, оседлав табурет. Невооружённым глазом было видно, что сегодня на его плечах держится весь флот. Первые признаки лучевой болезни у Вовы были налицо. Вот-вот начнут выпадать волосы... потом зубы... потом... Он шумно вздохнул и прикоснулся ладонью там, где сердце, и провёл ею вниз, к паху.

– Я сейчас! – и Ольга метнулась в их комнату (а там кладовка!). – Сейчас... двести ж пятьдесят... с-суки... совсем обалдели... изверги... куда Бочкарёв смотрит… сейчас...

Витя Бочкарёв – старший инженер по технике безопасности, в том числе радиационной, капитан-лейтенант. Ух, достанется ему при встрече!.. А он только рот открывать будет и воздух глотать, не понимая, в чём дело. Гы-гы!

И вот Ольга появляется в кухне с долгожданной стеклопосудой. Она ставит её на стол, спешно насыпает в тарелки дымящуюся гречку и кладёт нам по пузатой домашней котлетке. Спирт мы не разводим – мы больше любим так.

– Давай, Вова, давай... – Ольга подставляет ему (и мне) полную стопку.

Неспешный выдох... Процесс пошёл. И-и – хоп! Ай, замечательно!..

Что, собственно, и требовалось.

Вова снова шумно вздыхает, уже с наслаждением. А ещё через час его уже не сможет поднять никакая тревога, даже самая боевая, потому что Вова в достижении поставленной цели всегда очень упорен, и если решил надраться – он обойдёт всех друзей, но в итоге надерётся в дрисюсюлю.

Вова спит в прихожей, лёжа на животе, укрывшись детскими санками и подложив под голову сапог жены. Его ступни всегда подвёрнуты в одну сторону, сегодня – влево. Хррррр-псссссс. Здоровый сон. Завтра – на службу.

ГОРИ, ГОРИ ЯСНО... 

Старый флотский анекдот вспомнил: это когда якорь оторвало, а назавтра День Флота, и командир боцману говорит, мол, где хочешь ищи, но чтоб завтра было; а где за один день якорь нужный найдёшь-выпишешь-доставишь? Ну, он и состолярничал за вечер деревянный, здоровенный такой, из нескольких брусов, чернью его вымазал и в клюз снаружи засунул; а потом забыли после парада и отдали этот якорь, и командир чуть не рехнулся, потому как цепь неприцепленная на дно ушла, а здоровенный якорь в водице торчком плавает – такое ведь не каждый день на своём корабле увидишь... Фольклор, ага.

– ...Нет! Я! Хочу! Знать! Куда! Делось! Всё! Противопожарное! Имущество! И не надо мне!

– Тащ, ну мы вчера полностью щит укомплектовали...

– А на хера мне твоё «вчера»?! – начальник штаба посмотрел, как на слабоумного. – Комиссия приезжает сегодня. И всё! И нечего мне тут!

Он был триста тысяч раз прав: комиссия не должна видеть пожарный щит без инвентаря. Пустой пожарный щит навевает грусть и тоску. Зачем он нужен, если пустой? Мы это тоже прекрасно понимали, не совсем же дурачки. А толку? Ну, поработали в режиме магов, создали практически из воздуха все эти положенные лопаты, топоры, багры и вёдра, выкрасили кузбасс-лаком да красной нитрухой. Ну, повесили на щит. Ну, доложили: исполнено. Утром всё это – как корова языком. Задним умом понятно: бербаза спёрла. Соседи наши по гарнизону. Они это регулярно делают. Вчера сделали им сладенький подарочек: новенький комплект противопожарного инвентаря. Мы с вечера всё это дело повесили, а они ночью слямзили. А комиссия едет к нам, а не к ним. И потому иметь будут нас, а не их. Но! Не пойман – не вор. Вопрос: ЧД (что делать)?

Не так давно сделали новые ручки к пожарным топорам. Хорошие ручки, практически вечные. Железные. Да, наорали на нас. Да, поделом. А что делать, если топоры с деревянными ручками больше суток на щите не висят?! А эти железные никому на фиг не нужны, потому их и не спёрли. Да, провода под напряжением ими не особенно порубишь, ну и что? Главное – висят на месте... красные и новые... Всё равно отымели нас по полной. Во всех позициях. Мы попытались искусить судьбу ещё раз, сделали нормальные топоры, и вот результат: увели не только топоры, но и всё остальное – и багры, и вёдра.

Тогда мы призвали на помощь инженерную мысль, коих у нас всегда в достатке. И комиссию встретили смело.

Комиссия (вернее, лощёный кап-два со львиной гривой, торчащей из-под невообразимого диаметра фуражки), держа в руках пресловутый блокнотик для замечаний и жёлтую шариковую ручку «BiС», подошёл к пожарному щиту, который был положенным образом закрыт на замок и опечатан – согласно новому приказу Министра обороны номер 450.

Кстати, меня давно интересует, где и у кого искать ключ от этого замка, если, не дай Бог, полыхнёт?

– Откройте, – сказал лощёный кап-два из штаба флота.

Ну, открыли.

Глазам предстал идеально сварганенный, выкрашенный в положенные цвета и полностью укомплектованный пожарный щит, хоть прямо сейчас на выставку. Проверяющий, как и полагается, первым делом упёрся взглядом в опись.

Громадными буквами казённого трафарета, в рамке:

ОПИСЬ

ПОЖАРНОГО ЩИТА № 4

ЛОМ 1ШТ

ТАПОР 2шт

БОГОР 1ШТ

ВЕДРО 2ШТ

ЛПАТЫ 2ШТ

Бес, сволочь!.. Бес – это матрос-киномеханик по фамилии Бисянка. Это он опись делал, свин. Ороч по национальности, образование – шесть классов начальной школы у них там в стойбище... а я, дурак, не проверил. И вот нате вам. «Лпаты»... ну какого хрена?

Рожа проверяющего сделалась очень довольной. Потому как можно первое замечание написать. Она (рожа то есть) ехидно так ухмыльнулась, и её хозяин что-то накозябал в своем блокнотике. А потом и говорит мне то, чего я меньше всего хотел бы от него услышать:

– Так, ли-ийтинант... Ну, вот вам вводная: пожар. М-м... скажем, вот тут, а горит вот это.

Тут нас чуть кондратий не хватил. То есть меня. Я-то знал, что сейчас будет. И чего не будет. Я знал твёрдо: вводная не состоится. Два матросика, стоявших рядом, ещё не знали. Они дружно бросились к щиту, отодрали забранную мелкой сеткой дверцу и схватили аккуратно покрашенный инвентарь.

Вернее, они попытались это сделать. Произошёл фальстарт, поскольку все эти «тапоры», «богры» и «лпаты» были надёжно прибиты к щиту гвоздями-сотками (защита от соседей-воров)... Вёдра, разумеется, тоже (причём вёдра с дырками снизу, иначе сразу упрут). А гвозди ещё и загнуты сзади. Матросики подёргались себе возле щита, посокращались, как в агонии, и затихли в печальном бессилии. Уставились на этого кап-два, носами шмыгают. А тот на меня. А чего я должен был ему сказать? Поплакать про нехороших соседей, которые уже в сотый раз грабят наш образцовый пожарный щит? Или объяснить ему, что вот, мол, матрос Бисянка как-то раз сдуру вышел из тайги за керосином и попал на флот? И что требовать от него орфографию – всё равно что спрашивать реакцию синтеза лёгких ядер у папуаса с острова Пуки-Пуки. Поэтому я тупо смотрел в серые очи торжествующего проверяющего и ещё, по-моему, широко и счастливо улыбался, как распоследний идиотик.

А у них там, в штабе флота – что, никто тапоры и лпаты не ворует?

А потом мне тщательно ВДУЛИ. Раздвинули и вдули. И поделом. И так мне и надо. И т.д., и т.п., и др., и пр., и вообще. Вдувание на флоте – процесс нормальный и естественный. Ничего необычного. Уестествили – улыбнись и иди служи дальше.

КЛЮЧИ ОТ БЕЧЕВИНСКОГО НЕБА 

Слушайте рассказ из первых уст. Потому что именно у меня они (то есть ключи) и были – ну кто вам лучше расскажет?

Место базирования бригады подводных лодок (и не какой-нибудь, а легендарной 182-й отдельной), вместе с береговой базой, её минно-торпедным и ядерным арсеналами было надёжно прикрыто от атак с воздуха. Кто бы ни покусился – не светило решительно никому. Заявляю вам как бывший нештатный начальник противовоздушной обороны этого самого ядерного арсенала.

Ой! Я написал – «ядерного»? Просю пардон. Ядрёного! Ну конечно же, ядрёного… ну, вы поняли, да.

Я когда пришёл туда невсколупнутым лейтенантом, на меня сразу нештатных обязанностей понавесили. Каждый рад был с себя спихнуть – на юного недоофицерика. Вот и получилось у меня – одна обязанность штатная, согласно ВУСу (правда, ещё надо было ехать переучиваться), а поверх неё одиннадцать нештатных. В том числе и «нештатный начальник ПВО части». Кстати, с этой обязанностью на шее я в 1983-м пропустил в советское воздушное пространство шпионский «боинг»... ну, это вообще отдельная история.

Суть-то в чём? Суть в том, что на Бечевинку вполне могли напасть с воздуха. Прилететь и закидать. Бомбами. С напалмом. Или без. В общем, нужно было воздушное прикрытие. А где его взять? Вокруг на сопках сидели ракетчики-зенитчики, но разве это защита? Они же по дальним подступам лупят... а вдруг кто-то всё же прорвётся, пролезет? Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Поэтому на Бечевинке появились две уникальные зенитно-артиллерийские батареи. Одну воздвигли перед зданием, в котором обитал наш штаб (третий этаж), политический и особый отделы (второй) и бербазовский лазарет (первый). За эту батарею отвечала береговая база, а пушки на ней даже не имели щитков. Вторую батарею воткнули прямо перед технической территорией («зоной») нашего ядрёного склада, водрузив её на крышу полувкопанного спецсооружения номер четыре. Перед нашей караулкой. Правда, я не знаю, что появилось раньше – батарея или караулка, однако не в этом суть.

Пушки. Пушки – это зенитки МЗА 70К. Древние, времён Второй Мировой войны. Одноствольные корабельные десятизарядные 37-миллиметровки, привинченные к бетонной площадке на крыше «четвёрки». Они крутились на все триста шестьдесят, запросто могли опустить стволы градусов на десять ниже линии горизонта (и стрелять по входящему в бухту американскому авианосцу, а могли и задраться почти в зенит. На концах стволов были чёрные (на момент приёма мной этих пушек – ржавые) конические пламегасители, но о них позже. В расчёт каждой пушки входило два бойца-наводчика (горизонтальный и вертикальный) – они крутили такие большие маховики с ручками, при этом глядя в свои коллиматорные прицелы, и в подходящий момент давили ногой на педаль. Как только оказывались нажаты обе педали, пушка изрыгала огнь. Ещё был заряжающий, который вставлял десятиснарядные обоймы в приёмник пушки и подталкивал их туда путём постукивания кулаком сверху. Был подносчик снарядов, был командир орудия, был наблюдатель (тоже отдельный на каждую пушку) и был начальник всего этого зенитного артиллеризма, то есть я.

Про коллиматоры. Я их увидел и сразу понял, что это бесполезно. Да мне так и сказали. Притом сказал не кто-нибудь, а сам Захар (ой!.. капитан-лейтенант Серёга Захаров!) – он на пять лет раньше меня закончил калининградские высшие военно-морские ясли именно как пэвэошник и вот уже который год маялся, кому бы спихнуть это дульно-бздульное хозяйство, за которое его ещё и нещадно пороли. Стёкла прицелов были радиально замутнённые от центра к краям – от старости. Разбирать их «для помыть-почистить» мне строго запретили по двум причинам: а) что будет, если враг налетит, пока они разобраны? и б) кто их потом собирать будет? Да их и невозможно было бы разобрать – всё закисшее, сто раз покрашенное сверху кузбасс-лаком, все настройки-регулировки залиты краской. А нового не дадут, не жди. Заявки – да, пиши. Но не жди. Ибо нету – от слова «нигде». На всей Камчатке, кроме четырёх бечевинских, есть ещё две такие пушки – они в музее флотилии стоят, который справа от ДОФа. И кстати, тоже под открытым небом. Можете пойти и полюбоваться. Не так давно ещё и возле вилючинского музея откуда-то появилась.

Да-да-да, и никаких чехлов. А на кой чёрт? Пушка советская, надёжная. Железная. Вся. Готова стрельнуть в любой момент. Куда угодно. Невидимо куда.

Что-что? ПЗРК? Ой, я вас умоляю. Это ж начало 80-х, к тому же Камчатка, сколько ж можно повторять. Не было у нас тогда ещё ПЗРК.

Бербазовская батарея, как я уже сказал, находилась прямо в жилом городке, на берегу возле курилки. Дети на ней играли в войнушку, крутили пушки почём зря, и никому не было жалко. Пусть крутят.

Нашу батарею детишки не крутили, потому что она находилась чёрт те где, за три с лишним километра от жилья. На нашей игрались только караульные – под чутким руководством нештатного начальника ПВО, то есть меня. И то лишь тогда, когда я созревал их взбодрить в соответствии с планами боевой подготовки.

Как это выглядело? А вот как. Приезжаешь проверять караул и играешь воздушную тревогу. Матросики выскакивают, облепляют пушки и крутят их во все стороны. Покрутили? Всё, хватит. Отбой воздушной тревоги.

А раз в полгода в голове начальника штаба бравурно звучали литавры, после чего проводилось жуткое мероприятие под названием «артиллерийские стрельбы МЗА». МЗА – это малая зенитная артиллерия, я в самом начале забыл сказать.

Как я уже сказал, крутиться вокруг самих себя пушки могли вполне. Другое дело, что они были настолько расшатаны, что люфтили и мотылялись во все стороны даже при хорошем нажатии рукой, не говоря уж про стрельбу. Если сказанное помножить на состояние коллиматоров и древность стволов, а также на тот факт, что обеспечить стреляющую батарею воздушной (да и просто движущейся) мишенью на Бечевинке было нечем, то…

…то стреляли просто через бухту наискосок. Просто по сопочке. Что бербазовские, что мы. По восточному подножию господствующей сопки Снежной (которая почти девятьсот метров высотой) – для них дистанция стрельбы была два с половиной километра, для нас почти четыре. Там чуть выше подножия есть такая большая поляна-залысина, особенно хорошо видная зимой; диаметр залысины – метров примерно сто пятьдесят. Ну суперцель просто. Задача была попасть в залысину, а в идеале – поразить печально торчащие посерёдке три развесистые берёзы. Я сказал, что берёзы «торчащие печально»? Тут я приврал… за мою бытность в них так ни разу и не попали, так что особой причины печалиться у них не было. Но в саму залысину попадали, у-у, и ещё как. Примерно половина снарядов ложилась куда-то туда, притом весьма точно. Вторая половина снарядов равномерно и энтропийно охватывала цель по кругу, отсекая врагу помощь извне.

Я ведь про люфт сказал не просто так. Во время стрельбы каждая пушка дёргалась во все стороны, как припадочная, и ствол спонтанно гулял в телесном угле полтора-два градуса, а то и больше. Попробуй попади из такой эпилептической пушки по стометровому вражескому самолёту за четыре километра! Даже по стоящему на месте! Однако никто не заморачивался ни радиусом рассеивания, ни среднеквадратическим отклонением. Зачем? В трудную для Родины минуту попадём куда надо – даже не вопрос! Собьём первой же обоймой! Первым же снарядом! Пушки я тщательно размалевал в красивые жёлто-зелёно-коричневые камуфляжные пятна, а на внутренних сторонах броневых щитков каждой пушки набил чёрные силуэты летящего супостата – вид снизу, вид сбоку и спереди: F-4E «Фантом 2», A-4A «Скайхок», A-6E «Интрудер» и (та-дамм!) крылатая ракета «Томагавк». Всё было очень, ну очень серьёзно.

Грохот пушек возбуждал; кислая пороховая гарь кружила голову. Артиллерийские стрельбы на Бечевинке стали самыми интересными стрельбами за всю мою службу, хотя я видал и участвовал в разных – и из пушек, и торпедами, и ракетами… А сказать почему? Потому что – вот оно всё, как на ладони, все вместе, все рядышком! И руководители стрельбы, и сами стреляющие, и зрители из вышедших на перекур подземельщиков, и вот они обе пушки... всё вписывается в круг радиусом двадцать метров, общие эмоции смешиваются, и получается – что? – правильно, эгрегор. Ну и проверяющие, конечно, а как же, они тоже там, то есть тут. Со своим особым восторгом, записными книжечками и секундомером. Это было весело, динамично и незабываемо.

Так вот: про пламегаситель. И про проверяющих. Приехал «кап два раза» Маймеско из Шестой управы Тихоокеанского флота, драть нас в общем и целом, ну и в числе прочего нештатную ПВО, конечно. В жарком и душном камчатском августе дело было. Устраивать стрельбы он не захотел. Ему хватило беглого осмотра пушек. Он заглянул в жирно смазанные солидолом приёмники снарядов, в прицелы... наконец, в стволы – и вызвал без пяти минут старшего лейтенанта:

– Это у вас там что?

А что у нас там такого могло быть? Я точно знал, что пушки смазаны, выкрашены и готовы в любой момент шандарахнуть по залысине сопки Снежной. Поэтому я с недоумением заглянул туда, куда было указано, то есть в злополучный ствол артустановки номер два (правой). А там пламегаситель так красиво затянут ажурной паутиной, а посередине, напрягшись под тяжёлым взглядом проверяющего, сидит здоровенная и толстомясая самка паука-крестовика. Шевелит немытыми волосатыми ногами и едва не рычит. Грязно-жёлтая и готовая наброситься. Я б на её месте тоже напрягся – это ж Маймеско, не кто-нибудь. Кто его знал, тот подтвердит... В общем, в этот момент надо было что-то говорить, а говорить было нечего, поэтому я проблеял то, что положено блеять в подобных случаях: виноват и, вероятно, исправлюсь. Сарделька пальца второго ранга больно ткнулась во вторую пуговицу моего кителя, сопровождая приговор:

– Вы не готовы к войне. ВЫ ПАЦИФИСТ, ЛЕЙТЕНАНТ!!! Вы будете наказаны.

И меня наказали, а как же. А вы как думали? За пацифизм. Кто-то не верит? Ну и не надо. В служебной карточке, понятно, как-то по-другому записали, я уже и не помню как, но взыскали. А потом взыскание сняли. Я ж хорошо служил вообще-то.

ПРАПОРЩИК ФЛОТА РОССИЙСКОГО 

– Где, ну где ты его выудил? – разводя руками, вопрошал командир. – Это ж уникум.

– В отделе кадров, – смиренно отвечал начальник штаба, – вы ж сами говорили, что начальник камбуза нам нужен позарез.

– Ну и что это будет за начальник камбуза?

– А что?

– А то, что он уже во все части Камчатки стучался, и никто его не берёт. Звонил я в Богатырёвку, спрашивал, почему не взяли, так они прямо говорят: «На кой чёрт он нам такой нужен, он же в школе не учился».

Начальник штаба сконфуженно почесал в затылке.

– Не, ну я беседу-то с ним имел... вроде ничего... Не совсем же дурак...

– В том-то и дело, что не совсем. Образование – семь классов! Полудурок всегда страшнее дурака. И кто ему прапорщика дал? Берём кого ни попадя... а потом...

– Да чего там!.. Камбуз... справится. Виктор Георгич, медведи в цирке на лисапедах ездят, а тут... – начальник штаба осёкся. – Словом, думаю, справится. Поможем. Научим.

– Ну давай, давай, Арефьич, – подытожил командир. – Ты его откопал, ты с ним и ковыряйся. И дальше камбуза чтоб ни ногой.

– Есть, товарищ командир.

Так в нашу жизнь на два года вошёл прапорщик Флота Российского Пионтковский Александр Васильевич. Неважно, изменены фамилии или не изменены. Допустим, что нет. Дело не в фамилии. Человек красит фамилию, а не наоборот, хотя фамилия очень даже знаменитая. Был такой герой, лётчик-испытатель, первый в СССР.

Прапорщик Пионтковский А. В. оказался похожим на маленький ссохшийся стручок гороха. Лет ему тогда было сорок или чуть больше. Одетый на вещевом складе во всё с иголочки, он сильно напоминал Буратино, на которого, словно на вешалку, повесили китель колоколом, брюки обратным колоколом, а сверху натянули седлом фуражку – самую уставную из тех, что были. Добавьте руки по швам, каплевидную (сверху шире) голову, огромный нос и печальные глаза Св. Луки. Кротость взгляда он старательно демонстрировал начальнику штаба при ежедневных раздолбонах. (Раздолбон у нас назывался КПД – контрольный пистон дневной. Александр Васильевич получал ещё КПУ и КПВ – утренний и вечерний. А ещё, бывало, и добавочный – КПД-2, в полдник). Через месяц НШ начал произносить фамилию начальника камбуза не иначе как Пеньковский.

Единственным плюсом в нём было поразительное добродушие, и он ведь не притворялся дурачком, чтобы жить, как в сказке, а самым нормальным дурачком и был. В разговорной речи, служебной и неслужебной, он старательно окал. В наши ряды, утомлённые вечной служебной рутиной, он внёс свою особую, живую и неиссякаемую струю. И вносил её исправно два года до тех пор, пока НШ не сдался окончательно и не сплавил его куда-то, разрекламировав, как только смог, и выставив энное количество шыла. После чего вздохнул облегчённо и принялся искать на осиротевший камбуз нового мичмана, и желательно с университетским образованием. Но это было потом. А тогда...

Прапорщик Пионтковский, как неожиданно выяснилось, оказался спортсменом-разрядником по военной гимнастике. Через неделю после вступления в должность (что было подтверждено рапортом с неимоверной орфографией и полным отсутствием пунктуации) в части состоялась традиционная летняя спартакиада. И тут в личном зачёте звездой выступил новый начкамбуз. В подъёмах переворотом ему равных не было. Наш самый лучший гимнаст старлей Валерка Потапов накрутил сорок девять и на пятидесятом сдулся. Тогда к турнику подошёл Александр Васильевич, прямо как был, в форме, только ботиночки снял. Его вежливо подсадили, ибо сам он допрыгнуть не мог по причине короткого организма, и тут он как начал мотать – только носки синие засверкали. Уже и соревнования закончились, уже и грамоту ему присудили, и сказали «Слазь!», матросы в курилку пошли, а мы – по домам, а он всё крутится и крутится, как вентилятор. Мы быстренько спрыснули спартакиаду офицерским составом (по пять капелек); иду я мимо спортгородка, смотрю – а он всё мотает свои подъёмы переворотом: «Четыресто девиносто восем, четыресто девиносто девьять...» И – ни души кругом. Я просто обалдел, я такого никогда не видел – ни до, ни после. Жалко мне стало дядьку, я ему и говорю:

– Василич, там начальник штаба на камбузе вас ищет чего-то...

Он мне сверху радостно:

– Пиццот!

И спрыгнул. Прямо в свои ботиночки. Зашнуровался, разогнулся, отдал мне зачем-то честь, улыбнулся приветливо, потом покачал головою – «Уй-юй-юй!» – и убежал на камбуз вприпрыжку, и китель его развевался, как плащ у Арамиса.

Поручить ему нельзя было ну решительно ничего. Он был живой иллюстрацией к расхожей поговорке, что на флоте всё делают через задницу. Нет, лентяем не был... сейчас мне думается, что почти полное у него отсутствие образования имеет под собой какую-то важную и трагическую причину. Я поражался его глупости, но мне почему-то всегда было страшно над этим смеяться. Хотя номера он порою откалывал – упасть и не встать.

Как-то раз весенним воскресеньем, когда на Бечевинку приходит долгожданное солнечное тепло, и матросы дружной компанией идут фотографироваться перед ДМБ на фоне роскошных камчатских сопок, торчал наш Александр Васильевич из окна второго этажа своего многострадального камбуза, выкрашенного в традиционно-родной военно-казённый тёмно-зелёный цвет. И видит: по дорожке задумчиво дефилирует комбриг, подводный контр-адмирал в белом кашне и огромной фуражке. Александр Васильевич возьми и ляпни радостно во весь голос:

– Здравия желаем, товарищ одмирал!

И честь ему отдаёт. Прямо вот так, из окошка торча.

А на пути комбрига – люк канализационный, который к нашему камбузу приписан, и из этого люка, из-под чугунной крышки, значит, течёт и вовсю струится мутно-серая жижа, растекаясь огромной вонючей лужей по весеннему бетону и дальше – в сторону бербазовского свинодрома, а оттуда прямо в сверкающую девственной чистотой бухту, в прыгающие по ней солнечные зайчики.

Комбриг поднимает голову на звук, видит это наше чудо природы, выходит из своих раздумий и устало отвечает:

– Вы там, прапорщик, не загорайте и не изображайте часы с кукушкой. Лучше бы делом занимались. Это что ещё такое? – он указал на люк. – Устранить немедля!

Глаза святого Луки блеснули готовностью выполнить боевую задачу.

– Й-йесть!!! – и Васильич исчез в окне.

Через пять минут он уже накопытил где-то у подводников резиновый скафандр СГП кирпично-клизменного цвета, вооружился фомкой, разводным ключом, отодвинул крышку люка и нырнул куда сказано. После часа ныряний жижа понемногу перестала вытекать из чёрной дыры, а потом уровень и вовсе начал спадать. Это была победа. Вот в этот-то момент и проходили мимо наши наглаженные без пяти минут дембеля с фотоаппаратиком. Упустить такой кадр они, понятное дело, не имели права.