Помоги проекту - поделись книгой:
– Облака. Ты что, еще не понял?
– Да. Но она сама меня не пугает. Она не злая, но ей было так больно…
Я сглотнул.
Полумрак, зеленоватый, будто я плыву сквозь цветущую в конце лета воду. Боли нет, странно, исчезла бесследно. Шумит невидимый дождь, шлепая по листьям. Если мои глаза открыты, почему я чувствую, как подрагивают веки на моих глазных яблоках?
– Нет, – сердито ответил я.
«Но еще есть облако», – напомнил я себе. Хотя… разве случилось что-то по-настоящему странное? Тоска может нахлынуть где угодно, порой без явной причины. С каких пор проявления поганого настроения стали чем-то сверхъестественным? Отум же ничего подозрительного не заметил. Ну а я только заразился беспокойством Миико.
– Идем до наступления сумерек, – объявил Отум. – Потом свободны.
А Отуму была нужна
– Мне послышалось, ты что-то сказал? – спросил он вежливо.
– Белая Женщина, – шепчет Миико.
Тропу мы заметили. Почти заросшая, она сузилась до ширины ладони. До нас по ней прошел кто-то, примяв траву. Отум ничего не сказал, но его физиономия приняла угрожающее выражение – как тучами затянулась. Тому, кто решится встать у него на пути, не позавидуешь – Отум собьет с ног и растопчет, не терзаясь мыслями о последствиях и угрызениями совести. Видимо, он когда-то крепко решил, что имеет право на все, что взбредет ему в голову, и не нашлось пока того асфальтного катка, который сравняет Его высочество с обычными смертными.
Я открыл глаза.
Миико, молча прошмыгнувший мимо меня, выглядел подавленным и несчастным. Я растерянно подобрал записную книжку, сунул ее в карман ветровки и поспешил за остальными.
Миико вскрикивает:
Отум смотрел мне в глаза, и внутри меня, от груди до паха, разливалось усиливающееся жжение. Все же… в Отуме было что-то, отчего мне хотелось идти за ним. Сделать то, чего он хочет. И я тоже хочу.
– Разве ты не рассмотрел? – удивился Миико. – Она была в белом платье. Хотя оно было совсем грязное. Волосы белые, и лицо… Она прошла сквозь заросли и дерево. А потом упала и начала биться о землю.
– Ветер дул в нашу сторону, – тихо сказал Миико, поравнявшись со мной. Я посмотрел на него: лицо горит в лихорадочном оживлении. – Я понял. Ветер их сносит.
Я ползу на четвереньках. Трава под ладонями какая-то уж слишком скользкая для просто мокрой. И теплая… Пятно разражается слабой вспышкой, и по моему телу проходит мучительная судорога. Я слышу собственный хриплый стон и опускаюсь ниже, опираясь на дрожащие локти. Во мне стремительно распространяется боль. Я ощущаю ее, слабо пульсирующую, даже в кончиках пальцев. Более ничего не происходит; я лежу и жду, и мой проснувшийся страх усиливается с каждым мгновеньем. Белое пятно совсем растворилось в темноте, как шипучая таблетка, брошенная в стакан с водой. Или же оно просто сместилось?
– Я устал.
Тогда где оно?
Солнце висело еще высоко, но до того, как оно начнет опускаться, ждать оставалось недолго. Впрочем, я не был уверен, что меня это радует.
10. Круги из камней
Только в путешествиях такого рода по-настоящему осознаешь свою уязвимость перед большим миром вокруг, где даже пятиминутный дождь может стать серьезной неприятностью, если нет места, чтобы обсушиться и согреться. Я успел окончательно решить, что не создан для бродячей жизни.
Джинсы до колен пропитались водой, которой трава щедро со мной делилась. При каждом шаге в кроссовках мерзко хлюпало. Солнце вспомнило о нас, но грело слабо, и только лило на траву потоки света. Мне было не так чтобы очень холодно, но неприятно до жути. Все время настойчиво представлялась ванна с горячей водой. Сорвать с себя сырую одежду, лечь в воду, удобно вытянуться и закрыть глаза… согреться… может, и мышцы перестали бы так ныть. У меня везде ломило, словно у старого ревматика. А что будет утром, когда последствия физической нагрузки проявят себя в полную силу?
– В этой стране меня все касается, – его голос затихал, отдаляясь. Хорошо; менее всего мне хотелось сейчас уделять внимание мании величия Отума.
Я включил фонарик. Я устал нервничать, и мне было настолько безразлично, как пойдет дальше, что почему бы не потратить единственную батарейку. Круг желтоватого света вздрагивал на странице. Когда мне плохо, я пишу –
– Похоже, у тебя высокая температура, Миико, – сказал я деланно спокойным голосом.
Отум повернулся в профиль. У него был красивый нос, с небольшой выпуклостью ближе к переносице; хотя, пожалуй, длинноват чуть-чуть. Очень подходящий нос для человека, одержимого идеей собственного величия.
Не понимаю, что так рассмешило Отума, но он заржал во всю глотку, мудила.
– Физически никто его не держал.
наверняка изрядно потряс его нервы. Миико всегда был психически шатким, но я-то прежде не был склонен обращать свое нездоровое воображение на обыденную реальность, дополняя ее жуткими деталями. Зачем же делаю это сейчас?
– Я пытаюсь понять, – подтянув колени ближе к груди, он устало опустил на них голову, словно засыпая. В Миико и раньше иногда проступало что-то от маленького ребенка, но в эту минуту его инфантильность предстала пугающе болезненной.
Сейчас, думая об этом, я понимал, что больше всего в этой жизни боялся повторить судьбу отца…
«Только день в Долине Пыли», – изумленно подумал я. Бесконечный день, от которого я устал, как от целой жизни. Теперь я видел лишь нечеткий силуэт устроившегося неподалеку Миико – совсем стемнело, и только тонкий месяц не позволял ночи из фиолетовой стать черной. Миико апатично ковырялся ложкой в тарелке. Я тоже потянулся за тарелкой. Надо заставить себя поесть.
– Миико, тебе все еще холодно?
Еще один муравей в муравейнике моей головы.
Я расстегнул молнию на джинсах и неторопливо, наслаждаясь процессом, помочился. Жалко, что нельзя избавить голову от проблем, а тело… от боли в мышцах с такой же легкостью, с какой опустошаешь мочевой пузырь. Ладно, хотелось бы знать, куда все-таки запропастился Миико…
Я сгреб с земли красную кепку, ухватил Миико за локоть и потащил его сквозь синюю муть, зависшую меж деревьями.
– Все-то ты знаешь, Отум.
(низкопробно, но я включу в рассказ этот эпизод, даже если потом мне будет за него стыдно)
– Что с тобой?
– Странно, – продолжил я, не отвлекаясь от темы. – Вместо того, чтобы перекрывать участок шоссе, неужели не правильнее было починить туннель?
И дни тянутся ужасно медленно, и он не знает, чем занять себя после работы, но ничего и не хочется, и каждую минуту его окружают серость и влажный холод. Даже когда он включает все лампы в комнате, ему слишком темно.
Рука Отума дрогнула, и я осознал со всей уверенностью: прирезать меня он может. И временами хочет. Чудесное открытие, наполняет радостью все мое существо.
– С чего бы? – с вялым интересом осведомился я, глядя в кастрюлю. Ну и жуткое же варево у нас получалось. Мы набросали туда чуть ли не все, что у нас было, за исключением печенья. Но пахло, вроде, неплохо. Я подумал и всыпал в кастрюлю щепотку перца.
Вернулся Отум или нет, я не заметил. И потом – все, устал, – я выключил фонарик, лег на бок, и жесткая трава уколола мою щеку.
– Боишься? – рассмеялся Отум. – Я сильнее тебя в любом случае. Рано или поздно все будет так, как хочу я.
(молчи, незачем этим делиться)
– Потому что я НЕ такой, как они. И никогда не буду. Я вырвусь, я много делаю для этого, – я волновался, что выдавал мой голос, и в глазах Отума проявилась насмешка. – Я учусь… я не общаюсь с ними… я никогда даже не пробовал алкоголя!
– И остался, да?
Круги подступали близко к озеру, весной их наверняка затопляло водой. За годы, что камни пролежали на своих местах, их наполовину поглотила земля, и теперь там, откуда их извлекли, остались черные ямки, напоминающие дыры от вырванных зубов. Выкорчеванные камни демонстрировали потемневшую нижнюю половину. Легко понять, что круги были сложены давно, а разрушены совсем недавно. Я мог догадаться, кто эти разрушители – повсюду валялись еще чистенькие красные обертки из-под шоколадных батончиков.
– Да? – осведомился Миико, закрывая глаза. Только его вихрастая макушка и смотрела на меня. – Разве здесь не странно?
Ему явилась женщина в белом, мне – нечто иное. Совпадения за уши притянуты. И уж тем более логично, что два усталых и сонных человека прикорнули под убаюкивающий шум дождя, как только у них появилась такая возможность.
Я однажды прочел в книжке: «раздирающее беспокойство». «Слишком сильно сказано», – подумал я тогда, но теперь понимал, как это. Беспокойство заполнило всего меня, разрасталось, так что ему уже стало тесно под моей кожей. Час назад умирал от голода, теперь же едва двигаю челюстями и не ощущаю вкуса, вслушиваясь в каждый звук. Дыхание Миико неподалеку (шуршащий вдох, свистящий выдох – так и тряхнул бы его, чтобы его легкие расправились и заработали как положено), невесомые серебристые звуки потревоженных ветром листьев, ровный гул в отдалении. Но среди этих, вполне нормальных звуков, я различал что-то еще. Я не мог понять, что именно, как порой не получалось узнать искаженную посторонним шумом знакомую песню – у меня была привычка включать радио на кухне, отправляясь в душ. Сквозь тонкую стену ванной комнаты музыку было слышно хорошо, пока я не включал воду посильнее.
– И о чем же ты пишешь?
Приблизившись к кострищу, Отум раздраженно пнул закопченную жестянку.
– Мой отец не был алкоголиком. Он…
От этого дерьмового разговора у меня уже кулаки ныли. Есть что-то жалкое в двоих, относящихся друг к другу по-скотски, повторяющих наскучившие гадости и не способных заткнуться, потому что между ними влечение страшной силы.
Миико понял, и слишком хорошо, поэтому побрел куда-то за деревья. Я окликнул его. Миико не отозвался, а Отум прошипел:
– Ха. С чего такая уверенность?
– Высокая? – удивился Миико. – Не может быть. Мне так холодно.
– Земля совсем остывшая.
У меня в голове был один Громадина, но стоило мне бросить взгляд на Миико, как мои мысли переключились на него. Миико сидел, обессиленно прислонившись к дереву спиной и низко надвинув на лицо свою полинявшую красную кепку. Определенно, с ним творилось что-то не то. Я сел рядом и, вытянув ноги, почувствовал, что ни в жизнь теперь не встану. Еще бы лучше лечь… валяться, как гнилое бревно.
– Просто устал, – бесцветно ответил Миико.
Громадина возненавидел город, отнявший у него хозяина… Обезумевший от ярости, он идет по улице, возвышаясь над крышами обшарпанных двухэтажек…
– Тоже перекрыто. Но я знаю лазейку.
Вода кипела, и ее бульканье хоть как-то разбавляло гробовую тишину, бившую мне по нервам. И нервам Отума тоже, как выяснилось, когда он не выдержал и сказал:
– Он не смог выбраться… он упал, как… как в выгребную яму.
У меня мороз прошел по коже – не столько от его вопроса, вполне резонного после всего, с чем мы тут столкнулись, сколько от утомленной, замороженной интонации его голоса.
– Я не стану, как они, Отум.
– Да ну?
Наплевать на Отума.
– Заткнись! – сказал я.
(как у Миико)
В сумерках мы дошли до рощи, где остановились на ужин и ночлег.
(мне всегда нравились сильные. Я могу чувствовать жалость к слабым, но любить их не могу. Хотя жалость способна притворяться многими чувствами)
Оторвавшись от своих мыслей, я увидел, что небо начинает краснеть. Мягкий закатный свет, обрамляя торчащие травинки, немногочисленные деревья поблизости и множество их далее, размыл линии и создал ощущение нереальности окружающего, словно я смотрел на фотографию сквозь оранжевый фильтр.
Я услышал, как Отум натягивает на себя футболку. Шелестящий звук ткани, скользящей по плотной, наверное, солоноватой на вкус коже… у меня ком застрял в горле.
Отум убрал нож от моего кадыка и положил возле себя. Довольным после своего злобного выпада он не выглядел.
– Объявляю тебя главным по кастрюлям, детка, – встрял Отум, но я не обратил на него внимания.
– Как будто ты сходишь с ума, – резко объяснил я.
– Твои закидоны начинают меня заебывать.
Улегшись на землю, я оперся спиной на рюкзак. Миико тихо пыхтел, пытаясь улечься поудобнее. Так же, должно быть, возятся звери, устраиваясь на ночлег. Вскоре Миико затих и в слепой темноте все равно что исчез.
– Слушай маму, – сразу встрял Отум.
Радио. Это сравнение наталкивало на некоторые мысли о том, что сейчас происходит. Я как радио, настроенное на неизвестную волну. Мои уши различают только шумы помех, но я знаю о музыке, потому что ее ритм отзывается пульсацией в моих костях, находит отклик в каждой клетке моего тела. Что ж… один раз она зазвучала на всю громкость («Белая Женщина», – сказал Миико) и оказалась чем-то крайне неприятным.
Миико до сих пор не объявился. Стоит пойти поискать его. К тому же это удобный повод убраться отсюда. Отум крикнул что-то мне в спину, но я даже не оглянулся. Довольно, хватит.
– Ну и видок у тебя. Как себя чувствуешь?
– Да, очень поможешь, если будешь держаться не ближе трех метров от нас.
– Если станет хуже, скажи мне, – попросил я Миико и уныло потащился к Отуму. Видимо, Отума кто-то укусил, причем в весьма болезненную часть тела, и он стал злющим, как все кшаанские боги вместе взятые. Над огнем в кастрюльке, установленной на нескольких округлых белых камнях (где это Отум их раздобыл?), грелась вода. Я молча взял нож и начал чистить картошку. Отум скрипнул зубами, и я подумал: «Пожалей зубы, Отум, а то через неделю тебе станет нечем перегрызать глотки».
Отум усмехнулся с видом надменного судьи, упивающегося убежденностью в собственной правоте, и я сказал, внутренне леденея от гнева:
Я резал морковь на весу, кидая оранжевые кружочки в кастрюлю, и тоскливо ждал продолжения.
– Будешь кривить рожу, я тебе ее кулаком подправлю.
– Каким правильным может быть сын алкоголика. Некоторое время.
(но тогда почему я ощущаю холодный сквозняк, веющий из черного открытого проема?)
– Придурки, – пробормотал я себе под нос, перешагивая камни.
– Я не хочу есть, – сказал Миико.
Наши взгляды встретились. Не отводя глаз, не разжимая жестких губ, Отум поднял нож с частицами белого жира на лезвии и прижал острие к моему горлу.
– Ты вернешься в тот поганый городишко, где я тебя встретил, и станешь как все они там.
– Не говори так, Миико, никогда, – я схватил его за предплечья и рывком поднял на ноги.
Но однажды Громадина исчез. Мне было семь, я впервые пришел в дом Миико. Мы говорили о чем-то, подняв грязные ноги на не менее грязный диван (я до сих пор помню желтые клочья поролона, торчащие из прорванной обивки). Вдруг в комнату вошел отец Миико, чем-то очень недовольный, рывком стащил Миико с дивана и тут же – без единого слова – начал бить. Я сразу заплакал и готов был приказать Громадине атаковать, но, оглянувшись, увидел, что его больше нет за моей спиной.
Поделиться книгой: