Помоги проекту - поделись книгой:
В этот раз вода была мутной, может, потому что перистые облака почти загораживали солнце, а впрочем, когда в такое время солнце светило ярко? Колкий апрельский ветер дул с севера, и Арбенин отвернулся от него, продолжая находиться в раздумье, уверенный в том, что на безлюдной набережной никто не сможет прочитать его мыслей.
— Николя! — прикосновение к щеке пушистой муфточки, которую он смог бы определить из тысячи других подобных, слегка вывело из забытья.
— Вера?
Он повернулся к ней и, поддаваясь ее игривому настроению, засмеялся.
— Как всегда, опаздываешь?
— А ты, как всегда, ждешь?
Рядом с ним стояла девушка лет двадцати пяти, миловидная, с тонкими чертами лица, на котором особенно выделялись глубокие задумчивые глаза цвета кофе. В укороченном плюшевом пальто, отороченном мехом, поверх прогулочного платья из репс-кашмира, из-под которого выглядывали красные сапожки на каблучках. Несколько светлых локонов выбились из-под небольшой меховой шапочки, смутно напоминающей вышедшие из моды собольи токи. Чтобы их поправить, девушка сняла небольшую муфточку. Эту руку, нежную и теплую, Николай тут же поймал и прижал к своим губам.
— Вера!
— Да отдай же руку!
Она весело смеялась, и оттого на его душе немного потеплело. Вроде бы и облака разредились и даже слегка посветлели.
— Ты чем-то огорчен? — она все же уловила его озабоченность и потому позволяла держать свою руку.
— Да так, сегодня день выпал не самый удачный, — отмахнулся было он, но не отвел глаза от ее проницательного взгляда.
— Расскажи, Николя! Тебе станет легче…
— Знаешь, Вера, все так странно… Сначала сон приснился, в котором я был испачкан… И платье… И душа… Да и вообще — полная катастрофа… А потом встретил одного знакомого… Лучше бы его и не видеть…
— А кто он? Преступник? Или нигилист? Я ведь вижу, что ты какой-то испуганный!
— Верочка, милая, какие сегодня могут быть нигилисты? Их уже давно нет!
— Ну… тогда — революционер?
— Да что ты говоришь? Те времена уже тоже прошли… Сейчас все тихо и спокойно…
— Да кто же тогда? Не мучай меня, пожалуйста!
— Ладно, так и быть. Ты тогда совсем еще юной была, может, и не осознавала перемен… Зимой девятьсот пятого почти во всех университетах империи прошли волнения. Студенты бунтовали… требовали свободы слова и собраний… Так вот, я был тогда молодым преподавателем, и вроде как тоже ветер в голове, ну… и…
— Ты стал революционером?! — не удержалась Вера. — Ты — Николя?
— Да нет же, Верочка, не совсем так. Седьмого февраля, как сейчас помню этот день, студенты получили, наконец, разрешение на общеуниверситетскую сходку. И так горячо они выступали, требуя наказывать полицейских, избивающих их… Да и вообще — настаивали на неприкосновенности личности, что я тоже… ну вроде проникся их призывами. Короче, на сходке я выступил…
— Не может быть! — Верины щечки слегка разрумянились от волнения. — Ты же такой нерешительный, и мухи не обидишь…
— Причем здесь мухи, когда речь идет о жизненных принципах? — возмутился Арбенин.
И тут Вера внимательно посмотрела на молодого человека, чтобы на самом деле убедиться в том, что перед ней не мягкотелый юнец, а совершенно зрелый человек с присущим ему характером — достаточно твердым, принципиальным. И своими принципами он никогда не поступится в угоду чего-либо, а может, и кого-либо, даже любимого человека.
— И что же было дальше? — Вера, уловив момент, вырвала ладонь из его крепких рук и сунула ее вновь в муфточку.
— А дальше… Дальше на меня… один человек написал донос, он тоже преподавал в нашем университете. Разразился скандал… М-м-еня обвинили в разжигании революционных настроений, ну и… уволили. После этого инцидента даже университет закрыли… На какое-то время…
— А потом… Ну, тебя восстановили?
— Да, уже после принятия новой конституции… Когда многие требования и студентов, и профессоров приняли во внимание в этом государственном законе. Конечно же, и отец посодействовал…
— Ну вот видишь, Николя, все обошлось… А ты до сих пор не простил своего обидчика!
— Верочка, ты его совершенно не знаешь, он тогда не только меня предал… Его лучший друг вообще в застенки попал… Да так и сгнил там… Это очень страшный человек!
— Не будем о плохом, Николя! Договорились? — Вера тряхнула выбившимися из-под шапочки локонами и звонко засмеялась, сглаживая ситуацию. — А что скажешь о нас? Мы ведь собирались объявить о помолвке?
— Совсем скоро, моя родная, скоро! В мае нежелательно, и не потому, что я такой суеверный… Да и учебный год… А вот в июне — в самый раз. Давай в июне! А может, в начале июля..
Чувство смутной тревоги не отпускало Арбенина. Так не хотелось омрачать своим настроением счастливые страницы будущей семейной жизни, а значит, забирать в нее все, что было в прошлом. Точнее, все негативное и грязное (надо же, вспомнил об испачканных вином белых брюках!) или просто нелепое. Новая полоса судьбы должна быть светлой и радостной.
Вера же понимала, что ее любимый делает очень ответственный шаг, у многих это бывает один раз в жизни, поэтому не нужно торопиться.
Вечером он сел за письменный стол, чтобы хотя бы бегло просмотреть кое-какую литературу. Не давало покоя предложение об экспедиции на Урал. Скорее всего, его, как специалиста по ландшафтному планированию и геоморфологии, изучающей рельеф земной поверхности суши и моря, непременно задействуют.
«Арктида… Арктида…» — это слово било молоточком в виски, словно просило аргументации. «А может быть, стоит поискать связь между Арктидой и Атлантидой?». Странно, но такая мысль посетила его внезапно и неожиданно. Может быть, потому, что темой Атлантиды интересовался еще в ранней юности?
За последние годы Арбенин собрал несколько книг, в том числе и редких. Среди них были даже диалоги Платона Афинского, в которых тот утверждал, что мифический материк до катастрофы находился где-то на западе от Геркулесовых столбов, напротив гор Атланта, то есть, на северо-западе нынешней Африки. И в любом случае — в Атлантическом океане.
А это совершенно новая книга румынского исследователя Николая Денсушяну «Доисторическая Дакия», она только что вышла, вот и год обозначен — девятьсот тринадцатый. Горы Атлас в Африке автор отождествляет с южными Карпатами в районе Олтении, а Атлантиду в целом с Румынией, кстати, ссылаясь на описания Платона места расположения Атлантиды: «с одной стороны река-море-океан, с другой стороны остров-страна».
Ну и выскочка! Если каждый исследователь будет тянуть на себя одеяло, то разорвут его на клочки! Впрочем, оно уже и так трещит по швам… На земном шаре сегодня существует несколько десятков точек, где якобы и находилась Атлантида! А что будет завтра? Мнений много! А какому доверять? Или тоже изложить новую версию?
Пожалуй, за основу нужно принять рассуждения турецкого адмирала и большого любителя картографии Пири-реиса, создавшего ровно двести лет назад в Константинополе карту всего мира. На ней изображены очертания всех материков, причем, так точно, почти как и сейчас, в девятьсот тринадцатом! А главное — есть на ней Антарктида, а она, возможно, и есть погибшая Атлантида.
Арбенину понравилась эта мысль. Он даже почувствовал, что находится не просто на верном пути, а в двух шагах от разгадки. Может быть, эта гипотеза действительно самая достоверная? По крайней мере, так считают многие ученые.
Да-да, скорее всего, так и есть! Об этом утверждает и более древняя карта, составленная гораздо раньше, еще в тысяча пятьсот тридцать первом году, французским математиком и географом Оронцием Финеем. А ведь многие исследователи ему доверяют! Что удивительно — на этой карте Антарктида, покрытая сейчас льдом, изображена без него, будто этот зоркий француз, а может, ясновидящий, смог разглядеть сквозь толстое ледяное одеяние своими глазами, без каких-либо приборов, и горные пики, и низменности, и устья рек!
Николай Петрович приостановил ход своих мыслей и достал с полки старинную книгу. Перелистнув несколько страниц, открыл на нужной, чтобы как можно внимательней рассмотреть карту.
Именно в этот момент неприятно задребезжал телефон. Почему задребезжал, а не зазвенел? Может быть, потому, что Арбенину не хотелось прерывать поиски Атлантиды? Он нахмурился: кто это может быть? Сегодня вроде бы со всеми поговорил…
— Приветствую, Николай! — голос в трубке был тем же самым, что и восемь лет назад.
— Павел? — Арбенину трудно было скрыть удивление, впрочем, он и не собирался это делать. — Вот не ожидал!
— Предлагаю завтра встретиться наедине, только не в университете… Или ты хочешь афишировать наше знакомство?
— Да нет! То есть… Афишировать не хочу… Встретиться готов!
Кондратьев сделал небольшую паузу, а потом выплеснул свою проницательность:
— Думаешь об экспедиции?
— Да, немного, надеюсь, что меня отправят…
— Ну-ну, Брюсова почитай на посошок…
И рассмеялся. Павел Ильич словно прочитал мысли Арбенина об Атлантиде, а может, просто помнил о его юношеском увлечении. Конечно же, Кондратьев имел в виду эпопею «Атлантида», которую обработал гекзаметром Валерий Брюсов, и явно намекал на сумбурность высказываний поэта, впрочем, как и других авторов, повествующих о погибшем материке. Да он открыто выражал скептицизм в отношении современника, решившего взвалить на себя груз, который не потянул ни Соломон, ни Платон! Неужели у него, Кондратьева, была на этот счет совершенно другая, причем, надежная логическая система?
— Тьфу ты! — плюнул Арбенин, положив трубку. — Вот злыдень!
На душе остался неприятный осадок от разговора, и это еще больше обостряло ощущение приближающейся катастрофы.
Глава 3
Верочка Арзамасцева проснулась утром с чувством неясной тревоги. Из головы не выходила фраза Николя: «При чем здесь мухи, когда речь идет о жизненных принципах?». Та самая фраза, которую он в сердцах бросил ей в лицо, все равно что перчатку — дуэлянту. Да, он такой — с виду сама скромность и уступчивость, а как упрется в какую-нибудь навязчивую идею — ничем не оторвать. Видимо, сейчас как раз и одержим каким-нибудь бредом, иначе, с чего бы так заводился!
Смутные воспоминания об эксцентричных выходках Арбенина все отчетливее вставали перед глазами, явно не забытые, как уколы тонкой иглой в самые болезненные точки. Вот однажды, например, они были в гостях у князя Горелова. И разве плохо, что зашел разговор о катастрофе «Титаника»? Обычная тема, которую можно растягивать как серу лиственницы и жевать до бесконечности. И главное — интересная всем гостям! Кажется, тогда Ларочка Куприна страстно поддержала разговор и плавно перешла к обсуждению другой трагедии, совсем недавней, когда во время снежного шторма в Мраморном море затонул английский пароход. Тогда на его борту тоже было немало пассажиров — человек двести. И только гости вошли в азарт, делясь впечатлениями, смакуя детали, как их словно облили ледяной водой… Конечно же, он, Николя: «Господа, давайте сменим тему, разве можно говорить о смерти во время поедания фаршированных поросят и заливной рыбы?».
Как сейчас, стояло перед глазами искаженное гримасой лицо Лизы Карамод, в общем-то, девушки миловидной и более того. И как же громко она шептала на ухо рядом сидящему Игорю Круселину: «Да он же… боится крови! Вы только посмотрите на него! Думаю, что именно его братец накинулся с ножом на Ивана Грозного в Третьяковке! (От автора: имеется в виду исторический факт, когда душевнобольной Абрам Балашов изрезал картину Репина «Иван Грозный и сын его Иван»). Конечно, брат, такой же сумасшедший…». Ее зловещий шепот нельзя было не услышать в самых дальних углах гостиной, поэтому многие повернулись, чтобы рассмотреть этого «ненавистника крови».
А вот в день венчания Михаила Булгакова и Татьяны Лаппа… «Стоп, да сколько же можно об этом? — остановила себя Вера. — Разве не учили меня в пансионате быть сдержанной?».
Слегка потянувшись, она словно пыталась стряхнуть с себя ненужный груз, невесть откуда свалившийся на хрупкое тело. Встала, набросила бледно-сиреневый матиме из сюра со сборчатыми передними полочками и нашитыми на них кружевами (от автора: домашняя утренняя полудлинная женская одежда типа пеньюара). Бесшумно погрузила ступни в мягкие домашние туфли с восточным орнаментом и решительно направилась в ванную.
Вера Арзамасцева, действительно, была девицей серьезного воспитания. Ее отец Валерий Петрович Арзамасцев, нетитулованный дворянин, известен как антиковед. Еще в годы юности он прослушал цикл лекций для русской эпиграфической школы самого профессора Соколова, преподававшего тогда в Императорском Санкт-Петербургском университете. А мама, мещанка Любовь Ильинична Бояркина, так неудержимо увлеклась еще с детства восточными языками, что не могла не передать эту страсть своей единственной дочери Верочке.
Конечно же, родители отдали свое чадо в частную женскую школу с усиленным обучением в сфере культурной и общественной жизни — в институт благородных девиц. Его программа включала курсы этикета, протокола, искусства гостеприимства, а также некоторые «ноу-хау», например, развитие способностей жить хорошо, с умными удовольствиями, проявляя редкое самообладание даже в экстремальных ситуациях, а также не забывая в оных об элегантности и хороших манерах. Ну, а после завершения этого обучения Верочка поступила в первое высшее педагогическое заведение для женщин — в Императорский Женский педагогический институт.
— Верусик! Ты не опоздаешь? — тихонько постучала в дверь ванной комнаты Любовь Ильинична.
— У меня нет первой пары, мамочка! — прозвучало оттуда, когда стихли звуки бегущей воды, — да и вообще — всего два урока.
— Ах, нет, думала, что приду к обеду… Мы сегодня собираемся у Лизаветы, так что задержусь, — Вера, прикрывая за собой дверь ванной, на ходу поцеловала Любовь Ильиничну и бесшумно прошла в свою комнату.
— Опять!? — изумленно воскликнула та, не скрывая неприязни к подруге дочери. А про себя подумала: «Что это я? Впрочем, ладно, Вера — девушка самостоятельная, ей и решать…».
Вера была действительно девушкой самостоятельной. С ранних лет впитывая атмосферу античного мира, просачивающуюся из кабинета отца, остановилась и не на Греции, и не на Риме — выбрала совершенно другую сферу — восточные языки. И вот, после окончания Императорского Женского педагогического института преподавала в частной школе персидский язык, отлично владея и арабским. Валерий Петрович поначалу не одобрял выбора своей дочери, ему хотелось, чтобы эта девочка, познавшая величественные произведения Византии, посвятила себя литературе и искусству именно этой империи. Ну, а со временем смирился.
После уроков Вера, как и обещала Лизе Карамод, направилась к ней. Подруг сближала любовь к искусству, а точнее, к русскому авангарду. Особенно увлекалась им Лизавета и, как ведущая в упряжке, тянула за собой и Веру. Что именно привлекало Лизу — его скандальная известность или же действительно талант, этот вопрос никто не обсуждал. Главное — девушки активно посещали выставки, поэтические чтения, спектакли и даже доклады и диспуты будетлян, а также тех, кто рифмуется со словом «скандалисты»: футуристов, кубофутуристов, супрематистов, лучистов и других. Порой входные билеты на такие мероприятия доходили до пяти рублей в то время, когда зарплата рабочего не превышала и двадцати, но и это не останавливало девушек. Одним результатом таких походов стало обилие в доме Карамод и Арзамасцевых картин, потому что выставки, как правило, заканчивались распродажами. Ну, а другим — частые посиделки девушек у Лизы с непременным чтением стихов любимых авторов, как им казалось, самых талантливых.
Вот и в этот день, когда Вера входила в гостиную, до нее донеслось Лизачкино декламирование стихов с присущим ей придыханием:
— О-о-о, у вас тут уже Валерий Брюсов хозяйничает! — весело прозвенели нотки Вериного голоса, показавшиеся особенно высокими на фоне низкого тембра ее подруги.
— А мы сегодня читаем его поэму «Антлантида», — поспешила сообщить Леночка Протасова, — уже начали, тебя же не дождешься…
— Да у меня сегодня было дополнительное занятие, — начала было Вера.
— Не нужно оправдываться! — резко осадила ее Лиза. — Ты никому ничего не должна!
И уже с теплыми нотами:
— Проходи, дорогая, на диван.
Тихо скрипнуло кресло-качалка, это Лена сделала резкое движение, чтобы освободить любимое Верино место, но тут же замолчало — его хозяйка почувствовала себя на голову выше в связи с предложением занять Вере место на диване.
— Это вы специально «Атлантиду» читаете, чтобы подколоть меня? — заметила Вера, расправляя пышные складки гобеленовой юбки и усаживаясь на диван.
— Мы не виноваты, что ты отдала предпочтение восточным языкам, — рассмеялась Лиза, — а сама… сама носишь одежду в византийском стиле, с кружевной тесьмой…
— Папе нравится! — похвасталась Вера. — Впрочем, и мне тоже… Давайте, читайте дальше!
— Нет, как-то все сбилось, — вставила свое словцо Лена, — может, лучше это… Велимира Хлебникова. Я его так люблю! — и начала с выражением читать:
— Старье! — остановила ее Лиза. — Вот более свежее у Игоря Северянина:
Лиза читала так самозабвенно, что ее никто не остановил. И даже тогда, когда она закончила декламирование, а потом, после паузы, с особым надрывом произнесла последнюю строчку: «Ни души, и все — душа!», в гостиной стояла такая тишина, что слышно было шуршание Лизиной юбки из плотного шелка.
Хозяйка дома положила на стоявшую рядом тумбочку томик стихов, который все время держала в руках и прошелестела, двигаясь в сторону высокой этажерки, чтобы взять еще какую-то книгу, и в это время Вера заметила, что на тумбочке, рядом с Северянинским томиком, лежит тоненькая красная брошюрка. И стоило только дотянуться, как книжица оказалась в ее руках.
Лиза резко обернулась, словно увидев это спиной, и зловещим шепотом ужаленной змеи произнесла:
— Не трож-ж-жь! Полож-жь на место!
— И почему ж-ж-ж? — постаралась ей подражать Вера. — Это з-з-запретный плод?
— Это совсем другое, — спокойным, скорее, даже — отчужденным тоном произнесла Лиза. — Это от Вики Шторм…
И словно в завершение зловещей паузы задела плотной юбкой высокую, но очень узкую, а значит, неустойчивую, напольную вазу. Та резко поклонилась хозяйке и, падая на пол, не застланный ковром, издала многочисленные звуки дзинь-дзинь-дзинь…
— Всё — душа, и ни души! — вылетела запоздалая фраза из уст Леночки. — Неужели от самой Шторм?
Имя Виктории Шторм было, пожалуй, самым популярным в Санкт-Петербурге, да и не только. Слава о ней простиралась куда дальше территориальных границ города, потому что именно она держала самый модный салон и считалась, скорее, даже не мастером, а профессором проведения магических ритуалов, в том числе и спиритических сеансов.
У Веры дрогнула рука, и она чуть не выронила облаченную в гладкую красную кожу брошюру:
— Лизачка, ну пожалуйста… Давай посмотрим…
— Это нельзя просто смотреть! — заметила та. — Если уж открывать, то тогда идти до конца.
Поделиться книгой: