Он дернул щекой и косо посмотрел на моего мужа.
- Что-то не так, сударь? – поднял брови Жюблен , заметив этот взгляд .
Готье отрицательно мотнул головой, отодвинул от себя тарелку с недоеденным пирогом и собрался вставать из-за стола, наплевав на этикет. Я не могла отпустить его так просто, ведь не сказала главного, оттого позвала еще раз и легко тронула за рукав.
Под моими пальцами зашуршала ткань, и я испуганно отдернула руку.
Я почувствовала тепло – человеческое тепло! Это меня подхлестнуло. В азарте я схватила Готье за ладонь и почти закричала ему в ухо:
- Он убил меня!
Рыцарь застыл и побледнел сильнее, если такое вообще было возможно. Капелька пота тонкой струйкой скатилась с его виска по щеке и зависла на долю секунды на подбородке, а затем упала на его рукав. Я опустила глаза и увидела следы своих пальцев на мягкой ткани – тонкие складки, которые быстро разгладились, когда он…
Сжал ладонь.
Моя рука, моя невидимая, призрачная рука, оказалась в крепком захвате. От удивления я вздрогнула, и это было фатальной ошибкой – когда пугаюсь, это всегда отбрасывает меня к тому месту, где закончилась моя жизнь.
***
Я слышал.
Слышал ледяной шепот, зовущий меня по имени. Я почувствовал холодное прикосновение, и клянусь, что чувствовал нечто похожее на чьи-то пальцы в своей руке.
Такое возможно?
Сжимая и разжимая ладонь, я пытался уловить это странное ощущение еще раз, но тщетно. Все резко закончилось, непонятный холод отступил так же резко, как и появился.
Так и не доев пирог, я с огромным трудом сохранил невозмутимое выражение лица и поднялся из-за стола. Пожелав графу спокойной ночи, я медленно поднялся по лестнице, снова задержавшись у портрета Нуар – ее красота притягивала взгляд. Да, жена графа была безумно красива.
Погруженный в свои раздумья, я вошел в комнату, которую любезно подготовила горничная и сел на широкую кровать с резной дубовой спинкой.
Разглядывая свои руки, я несколько раз моргнул, а потом встряхнул ладони, прогоняя остатки наваждения.
Скорее всего, просто показалось. В замках всегда царит жутковатая атмосфера, к тому же каждый из них сопровождает обязательная легенда о призраках. Наверняка я слишком впечатлился историей о погибшей графине, вот и все.
Мой взгляд упал на кувшин, стоящий на умывальнике, и я быстрым движение пересек покои, чтобы омыться. Прополоскав рот и руки, я снял с себя кафтан и рубашку, чтобы протереть тело влажным платком, пропитанным отваром из каких-то пряных трав. Рядом с кувшином я обнаружил розовую воду в стеклянной бутылке и, недолго думая, разделся полностью, чтобы завершить все процедуры.
Прохладный воздух коснулся кожи вместе с тряпкой, которой я быстрыми движениями протирал подмышки и пах. От резкого сладкого запаха разболелась голова, и я коротко поморщился, когда отбросил платок в сторону. Поглядев на одежду, я решил вывесить ее за окно, чтобы к утру она хоть как-то посвежела, и надел одну рубаху - вряд ли горничная обрадуется утром, застав в постели голого мужика.
Забравшись на кровать, я подбил подушки, подняв их повыше. Эфес меча всегда находится недалеко от правой руки, и спать я привык, полусидя – времена сейчас неспокойные.
Да и в замке, если признаться, все-таки витает странная атмосфера.
Напряженные плечи заныли, стоило прислониться к мягким подушкам. Веки начали тяжелеть, поддавшись слабости, я прикрыл глаза и провалился в дрему.
***
Удивлению моему не было предела. К тому моменту, как я смогла побороть панику и пройти сквозь кирпичную стену подвала, где было замуровано мое иссохшее тело, Готье уже успел удалиться из столовой.
Застала я его в тот пикантный момент, когда он приводил с ебя в порядок.
Если бы мое бестелесное существо могло покраснеть, то, пожалуй, я залилась бы краской с макушки головы до самых кончиков пальцев на ногах . Но все, что я могла, это бесстыдно разглядывать открывшийся мне вид, пока рыцарь готовился к отходу ко сну.
Его испещренное шрамами тело было стройным, гибким и сильным. Мне даже страшно было предугадать, какая мощь скрывалась в этих руках. Под мешковатой одеждой он казался грузным, но без нее, Господь Всемогущий, он вполне мог бы зас лужить звание самого красивого мужчины графства. Даже несмотря на глубокие зарубцевавшиеся по лосы и борозды, покрывающие кожу.
Я давно не чувствую запахов, но память ис ключительно забавное явление, и при виде знакомого флакончика с розово й водой, который он взял в руки, у меня в носу сразу защипало, а в висках появилась знакомая легкость – аромат роз всегда действовал на меня успокаивающе. О бонять я не могла , но фантазия выгодно расписала в красках, как благоухает его тело после всех манипуляций с шелковым платком, который, кстати, в прошлом был вышит кружевом моими руками .
Сейчас я парила в углу комнаты, в полумраке – только несколько свечей в канделябрах освещали убранство спальни, и изучала рыцаря. Во сне его лицо не приобрело безмятежности, напротив, словно ст ало еще напряженнее. Рука лежала на рукояти ме ча, как будто он готов подскочить за долю секунды, если кто-то посмеет нарушить его покой.
Осмелев, приблизилась к отдыхающему мужчине и наклонилась к самому лицу. Ресницы его трепетали, губы слегка приоткрылись, грудь мерно вздымалась. Он был другим – не таким как мой муж, (больше сравнивать мне было не с кем – к упитым дружкам супруга я не пр иближалась, брезгуя). Готье и во сне оставался муже ственным, красивым . К нему тянуло – даже мои бестелесные останки, что уж говорить о девицах во плоти. Наверняка, в реальности женщины так и висли на плечах у благородного рыцаря.
Засмотревшись, я забылась и присела на краешек ложа. Готье не почувствовал вторжения, он продолжал размеренно дышать и касаться широкой ладонью эфеса меча. А я, почти что обнаглев, принялась оглаживать пальцами его скулы, губы, брови…
***
Мне снилось нечто приятное, тот самый мираж, от которого блаженная улыбка растекается по лицу.
На моей постели сидела прекрасная незнакомка – та самая, сошедшая с полотна картины – красивая как богиня женщина, только, самую малость печальная.
Губы ее горько усмехались, когда пальцы касались моей загрубевшей, обветренной кожи. А в глазах – ярких, с томной поволокой, на самом дне застыла грусть – словами не описать, сколько там было затаенной боли.
Мне отчаянно захотелось обнять покрепче хрупкие плечи, утешить, выслушать ее беды, помочь – всем, что было в моих силах. Только бы прогнать из глаз ту вселенскую скорбь.
Но, это видение было сном, поэтому я только смотрел на прекрасную девушку, и, как это бывает - пошевелиться не мог, даже когда особенно хотелось.
А Нуар не останавливалась – ее мягкие, почти что невесомые пальчики спустились к груди, провели по ней с легким нажимом, нарисовали замысловатый узор, понятный только ей одной.
Если бы я мог, я затаил бы дыхание – так ослепительно красива и бесконечно печальна была она. В сердце словно иглой кто кольнул – тончайшей, но безмерно острой. Непонятно отчего, но мне подумалось, что грусть Нуар – не что иное, как обида. И я почувствовал ее – незримые, но напряженно звенящие нити, что опутали, спеленали девушку. Она была обижена и безмерно грустна от бессильной злости.
И вдруг, Нуар наклонилась и поцеловала меня.
Губы ее оказались холодными, влажными – как предрассветный туман, как усеянная росами трава поутру.
Это весьма ощутимое касание разбудило меня.
Распахнув глаза, я увидел перед собой бледное до синевы лицо, сейчас перекошенное от испуга. То же – безупречно красивое, с искорками боли на дне зрачков.
Но, не успел я даже моргнуть, как через долю секунды мираж начал таять. Очертания и контуры размывались, растворялись, а после Нуар полностью исчезла, словно и впрямь примерещилась.
И я был готов поверить в то, что все это мне пригрезилось. Если бы не холодящий губы иней. Если бы не колотящееся о ребра сердце и щекотавший кожу могильный ветер. Не знаю, почему я окрестил это дуновение могильным. Может быть, потому что, оно напомнило кладбищенский ветер, какой бывает только на северных пустошах – ледяной, продирающий до костей.
Осознав увиденное и осязаемое, запоздало по коже поползли мурашки. Покачал головой, стряхивая липкий ужас, и встал с постели. Какой теперь, к черту, сон?
Прошелся по комнате, ежась от холода – он все не хотел отпускать. Даже пар изо рта вырвался, когда я спросил:
- Ты здесь?
Ответом мне была мрачная и зловещая тишина.
- Отзовись, ну же!
Я не надеялся, нет. Мной двигал неподдающийся разуму порыв. И когда я уже собирался прилечь, потому, как коротать время до рассвета на ногах было глупо, Нуар отозвалась. По крайней мере, я понял так – да и как иначе можно было истолковать плеск воды в кувшине – в кромешной тьме и звенящей тишине ночи.
Волосы на затылке шевельнулись в попытке подняться. Я, черт возьми, не был трусом – или тешил себя этим заблуждением, не знаю, но тогда мне вдруг захотелось броситься вон из этой холодной комнаты, прочь из проклятого замка – кинуться наутек и никогда больше сюда не возвращаться. В этом недостойном рыцарского звания порыве меня оправдывало только то, что я впервые столкнулся с проявлением потусторонних сил. Кто бы ни обитал здесь – призрак, неуспокоенный дух, само его существование было для меня абсолютным открытием.
- Нуар, - позвал я снова, внутренне леденея.
И даже решил быть вежливым:
– Это Вы? Если да, плесните дважды.
И она плеснула.
Я даже представил, как круги по воде пошли.
Опустился на софу и потер лицо ладонями. Может быть, я все еще сплю?
***
Он… он почувствовал, увидел меня! Немыслимо, невероятно! И меня не отбросило на край света после испуга – на этот раз нет. Я просто перелетела на другой конец опочивальни. Осталась наблюдать.
А губы горели огнем от прикосновения. И сердце – будь оно, выскочило бы из груди. Этот мужчина – рыцарь из прекрасны х сказок, он определенно влиял на меня, на восприятие, на материю – не понимаю: почему и как, но перемены мне нравились .
Позвал. Морщась и замирая. И надо же – палец стал настолько плотным, что водица плеснула. Чудеса.
Чья бы воля или случайность не властвовала над нами с Готье, ни он, ни я – не собирались отступать и убегать.
Я так соскучилась по общению – пусть и такому примитивному, что разве не парила от радости.
- Готье? – тихо позвала я, в глубине души тая надежду – услышит.
Рыцарь вскинул голову и начал озираться по сторонам.
- Вы меня видите? – я переместилась к окну – может быть так мой силуэт хоть немного станет явным.
- Не вижу, но слышу, - ответил Готье, выпрямив спину, - Как такое возможно?
- Я не знаю, - ответила я, уставившись глазами на подол своего платья, - Я впервые могу с кем-то разговаривать и не понимаю, как это получается.
- Вы – призрак? – спросил он, к ося глаза то в одну, то в другую сторону.
- Да, - почти неслышно ответила я.
Замолчали. А что на это скажешь? Я попыталась ухватиться за гардину, но мои пальцы прошли сквозь ткань, даже не пошевелив ее. Опустив плечи, я обернулась и посмотрел а в окно на территорию графства.
Сколько хватало глаз – вокруг крепости простирался лес. Вековой и зловещий, сейчас он виделся темной громадой, несокрушимым препятствием для решившихся на действие, беглецов, буде такие статься. Преградой, которую не одолеть. Сплелись высокие кроны, перевились колючие ветки – не разобрать где какая, свету солнечному не давая пробиться. Корни , толщиной с бревно, топорщатся из-под земли, норовя сделать подножку. Неприветливый лес. Древний. В таком неуютно и откровенно страшно: озираются случившиеся путники, сбиваются в плотную стайку, спина к спине. Влажный мох под ногами скользит, силясь утопить сапог в буром перегное. И спешат путники, под ноги смотрят внимательно, боясь угодить в волчью яму или наткнуться на берлогу древолога. А лес обманчиво тих: слышно как поскрипывают грибные ножки, как опутывает лоза стволы дубовые. И воздух влажный, туманный, ягодами ядовитыми пропитанный. Тяжело дышится.
Случалось видеть тела заблудившихся, из лесу деревенскими вынесенные. Лица их без кровинки, губы синюшные, пальцы черные, скрюченные посмертно в охранный знак. И зря отмахивался Жюблен от жалоб селян – дескать, дурное в лесу творится, раз сердца у мужиков здоро вых в одну минуту разрываются. Д а к тому же наступает лес, разрастается, надо бы вырубить, отвоевать немного землицы.
А в едь и правда наступает – с каждым годом все ближе, тянутся лозы, сплетаются ветки, вот- вот к озерцу прорастет. Благодатно ведь корни водицею напоить. А там – и до самого замка рукой подать.
И все же, дела мало было до Жюблена и проблем его. Уже не беспокоили россказни деревенских, за кружкой эля шепотом друг другу пере сказанные. Какая беда б не сталась, заслужил муже нек. И может статься, за меня лес мстить идет. Тянется, стараясь подмять, зарастить зеленью пышной, почти что черной в темноте, лживую и порочную натуру его и всех предков, потомков.
Сизый предрассветный туман окутывал стволы, поднимаясь к колючим еловым лапам. Выше. И еще выше.
Наверняка, влажный он, холодный, вдохнешь, и зубы заломит. Туман, пропитанный травами душистыми, ягодами еще недозрелыми, цветом полей лавандовых и водным духом свежим. Хочется улечься на полянке у подножья того самого леса – не страшно, совсем не страшно теперь, даже под сенью его прогуляться, и пить туманы и росы пить, только подальше от замка, много дальше от Жюблена. Не вспоминать. Не видеть галереи картинной осточертевшей, откуда свысок а смотрят предки муженька, вечно злорадствующие –застывшие губы так и кривятся , насмеяться наивности не могут. Ведь глупая была. Влюбилась. Поверила.
Скоро солнце встанет, и время тает – дивное время общения. Страшно, что эта ночь – единственная, особенная в своей атмосфере… прозрачности? Или наоборот – видимости. Грусть эту странную – сполна сегодня затопившую, подальше. Прочь.
- Нуар? Вы тут? – позвал граф, словно почувствовал мысли мои глупые.
Отвлекшись на крик ночной птицы, что растревожил тишину за окном , я не сразу услышала вопрос. Потом откликнулась:
- Да.
Обернулась и встретилась с ним глазами.
- Кажется, я начинаю вас видеть, - Готье криво усм ехнулся, - Нуар, - повторил мое имя и вправду, я ощутила нечто странное.
Посмотрела на свои руки – они начали приобретать очертания плоти и крови, а не легкую , привычную мне дымку.
- Нуар, - позвал рыцарь еще раз, - Что с вами произошло?
Вновь отв ернувшись к окну, я тихо принялась рассказывать свою историю.
***
Это казалось странным, но с каждым разом, когда я произносил ее имя, она становилась видимой. Поначалу я смог различить только светлый силуэт у окна, но по прошествии времени, и с каждым моим тихо произнесенным: «Нуар», девушка приобретала все более явственные черты.
Закончив свой рассказ, она по-прежнему стояла у окна, освещаемая предрассветными лучами. Выражение грусти, печали на ее лице больно резануло по сердцу. Оно и немудрено – совсем еще девочкой ее сосватали французскому графу для объединения двух семей. Вот только благородство графа оказалось напускным и насквозь фальшивым.
Нуар говорила медленно, понурив плечи и голову, изредка оборачиваясь на меня и тут же снова пряча красивое лицо, смотря в окно. Я же, сидел и слушал, прикрыв ноги покрывалом с кровати – на мне-то по-прежнему была одна рубаха, и поначалу ее это немного смущало – нечто похожее на румянец, окрашивало щеки, когда наши глаза пересекались.
- А что стало с художником? – решил уточнить я.
- Не знаю. Я ни разу не видела его в замке с тех пор. Надеюсь, он жив и здравствует.
- Нуар, а вы могли бы показать мне, где находится ваше тело? – осторожно попросил я, не надеясь на положительный ответ.
Она замолчала. Медленно повернулась и двинулась в мою сторону – не шагами, нет – поплыла несколько метров и остановилась напротив, сложив тонкие руки на пышной юбке платья.
- Я могу попробовать, но… - Нуар осеклась и немного нахмурилась – забавное явление, - Я боюсь этого места.
- Вам не должно идти туда со мной, - решительно заявил я, поднимаясь на ноги, - Просто покажите - куда.
Поморгав своими большими, печальными глазами, она едва заметно кивнула.
- Ночью. Когда Жюблен и слуги уснут.
