"Вокруг снегА. Холодные, будто тоска в пустом доме... Ирина машет рукавичкой с соседнего холма, резко отталкивается палками. Двое лыжников среди сосен. Летят навстречу друг другу. Ирина что-то весело кричит, делает крутой вираж, чтоб избежать столкновения. А я нарочно - наперерез. Падаем. Ловлю ее неспокойные губы. Каштановые волосы рассыпались на снегу. Горячее дыхание. Безумные руки... "Нет", - заледенела вдруг, высвободилась. "Когда мы будем вместе? Когда женой мне станешь?" - "Чудак ты, Толь. Мне с тобой скучно. По-ни-ма-ешь? Ты ищешь во мне не огонь, а покой. А мне ненавистен покой"... Мне, мне, мне. Как больно слушать. Хочу - мы, нас. И не обманывай себя. Она никогда не любила тебя, по-ни-ма-ешь! Иначе не леденела бы всякий раз. Иначе тело ее не пахло бы снегами... Ты для нее каприз, прихоть, зигзаг женской логики..."

- Устали с дороги? - спросил Анатоль. - В Карпатах сейчас и на лыжах нелегко - снега глубокие, мокрые. Все-таки лето сказывается... Нажмите рычажок в подлокотнике. Это славное кресло - превращается в удобную тахту.

- Спасибо, не беспокойтесь, - поспешно ответил Илья.

Он благодарил Анатоля не за предложение - обыкновенный рефлекс гостеприимства, - а за его неназойливость или равнодушие, все равно как назвать. Стал бы расспрашивать, как давно он занимается туризмом да как умудрился сломать сверхгибкую лыжу - пришлось бы сочинять "версию", вернее, повторять уже заготовленные слова, а если называть вещи своими именами, то попросту лгать. Лгать очень не хотелось.

"Что касается Анатоля, - подумал он, - то случай просто-таки классический для Службы Солнца. Неразделенную любовь пытались лечить еще античные философы. Правда, они пользовались только словесным бальзамом, а наш арсенал в десять раз богаче, однако... Во времена Гомера статистику "выздоровлений" от несчастной любви не вели. А мы имеем конкретного человека, которому нужно конкретно помочь.

Ефремов посмотрел в сторону камина. Пламя плясало и радовалось.

"Итак, как же развернутся события? - опять подумал он. - Для начала, конечно, бедой Анатоля займется "советчик" - просчитает вероятность взаимности. Если и машина предскажет этой любви летальный исход, предлагаются химиотерапия, сеансы внушения, трудотерапия... А потом? Потом подопечный возьмет и объявит Службе Солнца свое вето [запрещение (лат.); в данном случае запрет любых вмешательств в личную жизнь человека]. Объявит и может страдать дальше. Всласть... Однако случай с Анатолем серьезный. Попытка самоубийства! Никакое "вето" здесь не поможет. Значит, придется искать лекарство от любви. Безнадежное занятие".

- Я видел ваши работы, - сказал Илья. - Некоторые понравились. Особенно автопортрет. Не каноничный и поэтому трогательный. Дождь... Желобки воды на оконном стекле. Сквозь них проглядывает лицо. Лицо одинокого человека.

Илья забыл выключить контур поливита, и вспышка эмоционального фона, калейдоскоп ассоциаций чужого мозга поразили, ошеломили его:

"Лицо одинокого человека. Одинокий - значит ненужный. Несостоявшийся. Несколько десятков картин, выставка, о которой сказали две фразы по системе "Инфор"... Несостоявшийся! Бесславное выступление, на Олимпийских играх... Несостоявшийся! Пробовал заняться архитектурой - скучно. Снова несостоявшийся! И, наконец, слова Ирины - "мне с тобой скучно!" Скучно! Скуч-но! Значит, серый я. И в этом слове весь приговор... Гость? Его слова? Глупости все это. Тебе жизнь доказала, что ты не состоялся как личность. Что ты серый... Смирись с этим. Толь. Ведь таких, как ты, очень много. Обыкновенных, нормальных. Не гениев... Господи, какое страшное несовпадение желаний и возможностей... Так смирись, Анатоль. Серый цвет тоже бывает к лицу".

- Я серьезно, - повторил Илья. - Великолепный портрет. Искренний, откровенный.

- Спасибо, - равнодушно улыбнулся Анатоль. - Вы не просто гость. Вы еще и щедрый гость. С вами даже ветер в наших краях появился. Слышите, сосны расшумелись.

Наутро Илья поспешно засобирался. Он чувствовал себя двойственно и поэтому муторно. С одной стороны, хотелось еще побыть у Анатоля - милый ведь парнишка, только душу себе истерзал, а с другой - Илью тяготила собственная неискренность. Пусть необходимая, оправданная, но все же неискренность. Неестественное состояние ума и сердца.

Обжигаясь, проглотил за завтраком несколько печеных картошек, заедая их розовыми кубиками мороженого сала, выпил две чашки кофе. Поблагодарил Анатоля за угощение и новенькие лыжи, которые уже стояли у порога.

- Заходите ко мне, - начал было Илья и тут же засмеялся, махнул рукой: - Впрочем, меня трудно застать дома. Браслет связи - надежнее. Мой индекс запоминается так...

Он скользил между сосен, иногда оглядывался и еще несколько раз видел неподвижную фигурку человека в коричневом старом свитере, прислонившегося к распахнутой двери своего одинокого жилища. Анатоль ничего не сказал на прощанье, даже рукой не помахал. Просто стоял и смотрел вослед. У Ильи перехватило дыхание, сердце сжала непонятная боль. Будто он не выполнил свой долг. Будто бросил больного. Одного. Среди мертвых снегов заповедника.

- Пошел вон! - замахнулся он лыжной палкой на гравилет, который вырулил к нему из-за деревьев.

Илья прибавил ходу. Он использовал каждый спуск, резко и сильно отталкиваясь палками, набирал все большую скорость. Уже ветер свистел в ушах, жгло в груди, а послушная серая тень гравилета все опережала его, как бы приглашая в кабину, пока Илья не сдался и не остановился.

Он выпрыгнул из гравилета, и тот, мигнув красными блюдцами бортовых огней, беззвучно взмыл вверх. Илья прищурился: после величия "зимних" Карпат, после адовых глубин человеческого одиночества дремотная тишина аллей, синь бассейна и сияние солнца в стеклах верхних ярусов здания Школы показались нереальными и даже оскорбительными.

"Сердись на себя, неудачник, - подумал Илья, ускоряя шаг. - Когда ты был врачом, пусть обычным, но все-таки толковым хирургом, ты ни разу не терялся за операционным столом. А тут первый попавшийся эмоциональный всплеск чужой психики посчитал за причину депрессии. Все гораздо сложнее, мой мальчик. У Анатоля острый комплекс неполноценности. Несколько неудач плюс повышенная требовательность к себе, мнительность, а отсюда неверие в свои силы. Букетик, одним словом".

Он толково и четко рассказал обо всем Ивану Антоновичу, которого нашел в глухом уголке лесопарка. Здесь росло несколько кустов медейского кактуса, и наставник ежедневно засыпал молодые побеги песком и гравием создавал привычные для растения жизненные трудности. По мере того, как рассказ Ильи близился к концу, старик все больше хмурился. Его морщинистое, бледноватое для южанина лицо налилось внутренним холодом и как бы застыло. Он отбросил лопату, тщательно вытер руки.

- Я ждал, что ты вернешься не раньше, чем через две-три недели, наконец сказал он и добавил, глядя Илье в глаза: - В лучшем случае.

- Иван Антонович, - Илья не мог понять, что рассердило наставника. Ведь я выяснил причины духовной аномалии Анатоля. Пусть в общих чертах... Главное, мы теперь знаем "болевые центры" депрессии.

- И что дальше?

Вопрос был сложный, но Илья ответил уверенно и быстро:

- В принципе дозволено все: угроза для жизни... Однако мне не хотелось бы прибегать к радикальным методам лечения. Это может оскорбить, унизить Анатоля. Он сейчас особенно раним.

- Наконец-то ты подумал о методе, - Иван Антонович укоризненно покачал головой. - А когда брал с собой контур поливита, когда вскрывал чужую душу - тайком, без позволения, бесцеремонно, почему тогда не подумал о методе? О _наших_ методах! Разве ты не знаешь, что зондирование сознания может разрешить только совет Морали? И только в исключительных случаях.

- Вы же сами говорили, что это особый случай, - угрюмо заметил Илья. От Анатоля можно всего ждать. Он совсем запутался.

Старик поднял лопату.

- Не понимаю, - устало сказал он. - Не могу понять, как в тебе уживаются такие полярные качества. С одной стороны - блестящий ум, чуткое сердце, не сердце, а волшебный камертон, настроенный на все боли мира. С другой - нетерпение в мыслях и действиях, безрассудность и даже авантюризм. Вспомни, как ты доказывал "научность" телекинеза. А идея вещания снов?! Да что говорить... Мог бы хоть Школу закончить без фокусов...

Илья подумал, что улететь лучше сегодня. Вечером или даже ночью. Но только не к ребятам. Им и без того нелегко - экзамены дело серьезное. Да и кто, собственно, виноват, что стрекоза потеряла одно крыло? Глупое, норовистое крыло... Дружба наша, конечно, проживет долго, но не будет, не будет отныне общей цели, а это означает разобщение душ. Это значит прощай, Стрекоза! Прощай... Что же делать? Может, поехать к сестре? Нет, она не поймет. Не поймет потери, не заметит крушения. Светлана - натура сильная, для нее Служба Солнца так и осталась студенческой игрой. Вы, говорит, вроде опекунов: неврастеников обхаживаете да детям сопли утираете... Нет, лучше я в путешествие отправлюсь. К своим секвойям. Расстыкую модуль и - вперед. Над городами и весями...

- Я все понял, Иван Антонович, - сказал Илья и не узнал свой голос. Значит, не суждено мне быть Садовником. Хорошо хоть, что инструменты сохранил. У меня и тут закавыка - люблю работать своим инструментом.

- Вот-вот. Тебе до сих пор мешают замашки хирурга. Поливит - еще полбеды, вы все им чересчур увлеклись. Славик, правда, светлая голова, учуял подвох в этой машинке, но мы сейчас не об этом... Беда в том, что ты и не искал других путей. Не пытался искать. Раз чужая душа - потемки, то ты решил и не утруждать себя особо. А теперь, я так понимаю, и вовсе умываешь руки?

- Иван Антонович, - взмолился Илья. - Ну, провалил я свой экзамен факт. Так что ж теперь - всю жизнь терзаться, что ли?

- Да, да, терзаться! - рассердился старик. - Ты думаешь, я отчислю тебя из Школы? Нет уж! Даю тебе, Ефремов, год. Иди и совершай подвиги, - старик хмыкнул. - Тоже мне Геракл.

Слова эти - неожиданные и радостные - озадачили Илью: наставник мало чтил современный способ общения, где владыкой была строгая логика и предельная ясность мысли. Речь его чаще всего напоминала овеществленный в словах поток сознания со всей его непоследовательностью и метафоричностью, запутанными улочками ассоциаций и кажущимися логическими тупиками. Тем не менее за изобразительными атрибутами, которыми охотно пользовался Иван Антонович, всегда чувствовалась прозрачная струя мысли. "Все ли я правильно понял?" - подумал Илья.

- Мне что - сознательно искать эти самые... подвиги? - поинтересовался он.

Впервые за время тягостного разговора на лице старика мелькнула улыбка, и оно как бы немножко подтаяло."

- Нет, конечно, - проворчал он. - Я пошутил. Что тебе делать весь год?.. Просто жить.

Над лесопарком разлилась знакомая мелодия.

- Сигнал ужина? - удивился наставник. - Заговорились мы. Недаром еще древние приметили, что неприятные разговоры длятся гораздо дольше приятных. Так что? Поужинаем позже вдвоем или не будем терять удовольствие?

- Общий стол. Конечно же, общий, - поспешно сказал Илья. Его потянуло к людям. Там уютный зал столовой, там неполированное светлое дерево и непридуманные улыбки.

- Тогда побежали.

Они бежали сначала по сумеречным тропинкам, потом по широким аллеям, посыпанным зернистым, будто крупная соль, песком, и вовсе не думали о том, что уже тысячи лет назад, на заре своей цивилизации, человек сделал удивительное открытие: вместе сеять хлеб легче, а есть - слаще.

ПРОТЕСТ ПАРАНДОВСКОГО

Где-то рядом цокала белка. Но то ли слишком густой была листва, то ли рыжей попрыгунье не сиделось на одном месте - Антуан так и не разглядел ее. Покрутил, покрутил головой и пошел дальше.

Он специально приземлился не на крышу института Контактов, а километрах в двух от его здания, чтобы прогуляться по лесу. Здесь пахло смолой и нектаром, и этот букет казался немного странным: он предполагал сосну и гречиху, а по обе стороны тропинки росли одни дубы да зеленел орешник.

Белка зацокала громче. В кустах орешника вдруг что-то затрещало, и на поляну, открывшуюся по ходу впереди, выпрыгнул полосатый зверь.

Антуан замер. Шагах в двадцати от него щурил желтые глаза тигр.

"Как же так? - мысли вмиг смешались. - Рядом с институтом... Закричать, может, кто услышит?! Нет, не успеют... Палка, камень? Ничего! Ничегошеньки рядом нет... Значит, бой. Если не уйдет, не свернет, если прыгнет - бой!"

Антуан весь напрягся.

Послушное приказу мозга, тело человека приготовилось к смертельной схватке. Каждый мускул его мгновенно вспомнил сложную науку тренировок, а рассудок, успевший погасить вспышку страха, назидательно заметил: "Теперь ты понял, почему вас, Садовников, учили буквально всему? В том числе и искусству боя? Совершеннейшему и страшному искусству, в которое, кроме вас, посвящены только исследователи дальнего космоса".

Зверь зарычал. Как-то глухо, даже по-домашнему, будто в огромной кошке при виде человека шевельнулось нечто, заставлявшее ее младших родственников тосковать по ласке и искать убежища у веселого костра. Только теперь Антуан заметил, что тигр держит в пасти добрую половину антилопы - рога мертвого животного цеплялись за траву. "Очень хорошо, мелькнула четкая мысль. - Во-первых, хищник сыт; во-вторых, чтобы бросить добычу, надо потратить четверть секунды. Прекрасный подарок судьбы - такая огромная фора..."

Тигр мотнул головой, фыркнул и не спеша побежал к человеку. Шагах в десяти от Антуана он бросил добычу, присел. Разинулась окровавленная пасть.

Антуан тоже присел, готовясь к встречному прыжку.

Но зверь вдруг зевнул и отвернулся, как бы утратив всякий интерес и к своей добыче, и к неожиданному сопернику. А за спиной у Антуана засмеялись. Звонко, в два голоса.

- Сюда, Рик, сюда, - позвал зверя высокий блондин. Рядом с ним стоял коренастый загорелый парень в голубой форме института Контактов.

- Вы сами виноваты, - укоризненно заметил он, весело глядя на Антуана. - Это экспериментальная биозона, и я ума не приложу, как и зачем вы проникли через ограждение?

- С неба, - ответил Антуан, все еще опасливо косясь на тигра. Рейсовый гравилет высадил. Прогуляться по лесу захотелось.

- Зона - не место для прогулок, - назидательно сказал загорелый. - Хотя вы и помогли науке. Саша, - обратился он к напарнику, - зарегистрируй подношение Рика как внеплановый эксперимент. Серия - активная помощь человеку, условия - максимально приближенные к реальным...

- Собственно, я здесь не посторонний, - Антуан протянул загорелому карточку экзаменационного задания.

- Наконец-то мы сразимся. Ну, держись, Парандовский, - с напускной угрозой промолвил тот и представился: - Валерий Платов, специалист по Гее.

- Вы считаете, что Парандовский не прав? - поинтересовался Антуан. - Но у него несокрушимая логика. Я в пути познакомился с протестом... Впечатляет: "в процессе биологической эволюции выживают те, кто достоин жизни... человек не имеет права вмешиваться... изменять объективные законы природы..."

- Это машинная логика, - тихо отозвался Саша. - Он абстрагирует чужую жизнь, не узнав и не поняв ее. Несчастную и задыхающуюся.

- Полно вам, - сказал Валерий, и Рик мотнул головой, как бы соглашаясь с ним. - Такие вопросы одним наскоком не решают.

На дорожку прыгнула белка. Хвост распушен, в передних лапках орех. Белка зацокала требовательно, даже сердито. Отпрыгнула в сторону, опять вернулась на тропинку.

- В кладовую свою приглашает, - пояснил Платов. - А Рик мясо вам предлагал, - обратился он к Антуану. - Вот какие у нас звери...

- Пойдемте, - сказал Саша. - Вам надо повидаться с Яниным, а он куда-то собирался.

О Янине ходило много легенд.

Ветераны Службы Солнца считали, что в лице руководителя объединенного института Контактов пропадает идеальный Садовник, а Янин, когда ему говорили об этом, смеялся и отвечал: "Нет-нет, мне легче с фторовой медузой договориться, чем с соплеменником... Да и вам выгодно - свой человек в институте".

Хозяйство Янина все разрасталось, так как люди его занимались в основном предварительными исследованиями новооткрытых миров, а в них мирах-то - не было недостатка. Несколько десятков планет, на которых обнаружили жизнь, обхаживали легионы специалистов из института Янина, а Гея с ее гуманоидами вообще была на положении баловня. Янин лично отбирал для нее наблюдателей, летал туда дважды в год, хотя свирепые аборигены еще в первой экспедиции умудрились раздробить своему опекуну кисть руки. Янин и тут нашел место для шутки. "Не-е, - говорил он, - они ребята славные. Просто я поспешил подсунуть им принцип действия пращи"...

Кроме всего прочего, академик Янин упорно и мощно воплощал в жизнь свое понимание любого контакта с внеземными мирами как проявления активной доброты. "Экологический кризис Земли, - любил повторять он своим последователям, - учит нас если не любви к каждому камню, то по крайней мере уважению к его суверенности и праву сохранять в неприкосновенности свою кристаллическую структуру". Над его изречениями порой посмеивались. Янин не обижался, тут же заводил разговор, например, о примитивных формах сознания и нарочито-доверительно сообщал: "А вы знаете, что путь к сердцу аборигена лежит через его желудок?" Антуану чрезвычайно нравился и стиль его научных работ - минимум академичности, минимум истории вопроса, одни предпосылки и выводы. Янина упрекали: где, мол, ваши доказательства? А он без тени улыбки пожимал плечами: "Зачем доказывать очевидное? Я не пишу спорных вещей. Это все, увы, аксиомы..."

- Не повезло, - вздохнул Платов, выходя из кабинета академика, упустили мы шефа. Наверно, прямо из кабинета отправился на крышу. Сейчас проверим.

- Тоже поднимемся?

- Не-е, - протянул Валерий, явно копируя Янина. - Шеф любит стратосферный режим. Если стекла дрогнут, значит, улетел.

Дрогнули не только стекла, но и пол: тяжелая машина проткнула небо алым сполохом и тут же исчезла.

- Надеюсь, не на Гею? - поинтересовался Антуан.

Платов юмора не понял:

- Не собирался. Вы не волнуйтесь - к утреннему обходу владений шеф будет на месте.

Они вместе поужинали. Потом минут сорок играли в бадминтон, пока Валерий, который взял слишком быстрый темп, не сдался на милость победителя.

- Еда, спорт - это хорошо, даже здорово, - сказал Антуан. - А чем еще у вас развлекают гостей?

- Яниным, конечно, - улыбнулся Платов.

- Жизнеописание?

- И подвиги, - добавил Валерий и тут же под большим секретом сообщил то, что наверняка знал уже весь институт: - Я пишу о нем книгу...

Антуан тоже кое-что знал о Янине. Реплики будущего Садовника еще больше подогрели просветительский пыл специалиста по Гее. Платов оседлал какой-то громоздкий гимнастический снаряд и, не скрывая торжества, спросил:

- А когда Янин впервые применил свой принцип активной доброты и что из этого получилось, вы, конечно же, не знаете?

- Грешен, не знаю, - согласился Антуан.

Он на миг отвлекся от разговора, чтобы посмотреть на мягкие краски вечера, стайку девушек, бегущих к бассейну, белый мяч над волейбольной сеткой, а главное - чтоб полюбоваться зданием института: от круглой "головы" конференц-зала ввысь наклонно уходили два корпуса из поляризованного стекла, напоминающие простертые руки. Они уверенно и бережно поддерживали небо. Высокое, бездонное, с редкими серебристыми перьями туч, с первыми звездами.

- ...Я уже говорил, это было сорок семь лет назад, - рассказывал Валерий, - и Янин тогда был кем-то вроде меня - молодой ученый только что созданного института Контактов... Их сначала приняли за блуждающие астероиды. Точнее - это были "пришлые" тела, путь которых лежал по вектору от созвездия Близнецов. Сам факт - тела именно извне, так как у них траектория, а не орбита - очень заинтересовал астрономов. Обоих гостей из космоса тщательно исследовали, взяли необходимые пробы. Это были каменные ядра поперечником около двух километров, оплавленные, а потом изъеденные в долгих странствиях межзвездной пылью. Доктор Кейт, руководивший исследовательской экспедицией, выдвинул довольно убедительную гипотезу: необычные гости есть не что иное, как... вулканические бомбы. Предположение вызывало невольное уважение к далекой родине "камушков". Какой яростной и молодой должна быть планета, чтобы ее вулканы рождали бомбы таких размеров, и какая мощь должна кипеть в ее огненной груди попробуйте даже при нашем уровне техники запустить такую громадину... Но не это главное. Чудо случилось семнадцатого августа. В этот день космические гости изменили курс: один отправился к Венере, другой прямехонько к Меркурию. Представляете?

- Загадочно, - согласился Антуан, изучая вдохновенное лицо Платова. Но, насколько я знаю, аборигены с Геи - пока самая ценная находка. В смысле разума.

- При чем здесь разум, - Валерий досадливо повел плечом. - Я вам рассказываю, как был найден Великий Критерий. И вообще, если хотите, Янин - это будущее вашей службы. Вы культивируете добро в людях, а Янин - во всей доступной нам вселенной. Улавливаете масштаб?!

- Это он раскрыл тайну "вулканических бомб"?

К стыду своему, Антуан действительно не знал этой занимательной истории. Впрочем, чему тут удивляться? Знания множатся, а память человеческая...

- Он работал тогда в филиале института, на Венере, - пояснил Платов. Янин отпросился посмотреть странного гостя. Один. На маленьком космоботе... Этот эпизод рассказан в моей книге от первого лица. Если хотите, могу воспроизвести почти дословно.

- Валера! Случай послал вам редкого слушателя.

- Начинаю:

"...Я провозился восемь часов. Все напрасно. Напрасно искать разум там, где его просто-напросто нет. Не имеет "гость" и каких-либо движителей. По-видимому правы физики пространства. Они предполагают, что маневрирование гостей с Близнецов вызвано гравитационным полем Солнца и особенностями строения вещества астероидов. Я же думал, что это какая-то форма жизни камня, так как нет и не может быть строгого разделения между живым и неживым веществом и одно незаметно переходит в другое.

Я покинул поверхность астероида, но не улетел. Хочу еще немного понаблюдать за пришельцем из далеких миров, подумать о его судьбе. Я думаю так: "А если это все-таки форма жизни? Предположим такое на минутку. Тогда ей нужна среда обитания. Среда обитания подразумевает сочетание условий, необходимых для жизни. Главное из них - энергия, ее источник. Жизнь всегда жмется к энергетическим кострам..."

Нет, это слишком долгий метод познания. Попробуем иначе. Вообразим себя этой чужой жизнью.

Итак, я - искорка некоей жизни. Я не знаю ни цели, ни способа своего существования, но все это есть во мне. Все это запрограммировано во мне природой. Я черная обожженная глыба материи. Я странствую уже сотни, тысячи, а может, и миллионы лет. Я вся окоченела от холода. Мой внешний панцирь прохудился. Жизненные процессы крайне замедленны, ибо холодный и слепой вакуум не самое лучшее место для обитания организованной материи. Мне неизвестны желания. Но мне отчаянно надо... немного тепла и света! Тепла и света...