Помоги проекту - поделись книгой:
«Лежбище миллионов свиней на берегах моей баснословной Тавриды? Гордое племя тавров, ставшее теперь племенем презренных лакеев? Прекрасные пляжи, превращённые в зловонные загоны? Уничтоженные каменные хаосы, забетонированные реки, разрушенные античные храмы, вызов здравому смыслу и самим античным богам, до времени уснувшим в расселинах крымских гор, — нет, я не могу этого допустить!»
«Возможно, именно для этого ты и вернулась!»
«Для чего?»
«Для того, чтобы восстановить справедливость!»
«Даже с жертвенным ножом в слабой девичьей руке?»
«Даже с жертвенным ножом в слабой девичьей руке!»
«Да, свиньи, лежащие на моих берегах, и обслуживающее их племя лакеев не стоят того, чтобы их жалеть!»
«Безусловно, они не стоят этого!»
«Так вот для чего восстают ото сна уснувшие античные боги?»
«Да, Ифигения, да, они восстают для возмездия!»
«И оно придёт сюда, как приходит неотвратимость!»
«Как неотвратимость, и как признание того факта, что попрание высших законов не может быть вечным!»
«О радость, о боги, о великая Артемида, я вернулась, встречайте меня!»
«Я встречаю тебя, Ифигения, и надеюсь, что ты вернулась надолго!»
Легенда о Лысой горе
На северо-северо-западе Алушты находится очень странная гора, совершенно голая, с торчащими внизу резкими выступами, похожими на выпирающие из земли кости, и лишь у самого основания, около подножия, заросшая лесом. В народе ее называют то Лысый Иван, то Лысый череп, а то и просто Лысой горой. Существует много смутных и полуразмытых легенд, связанных с этой странной горой, среди которых присутствуют и три виселицы, стоявшие когда-то на ее вершине, и убитый на ней казак Иван, спасавшийся там от турецких янычар, преследовавших небольшой казацкий отряд, вздумавший спасать из неволи своих соотечественников, и тому подобные, ничем уже почти не подтвержденные истории. Однако наиболее удивительная история о происхождении Лысого Ивана, или Лысой Горы, хорошо, кстати, видной снизу, с трассы Симферополь — Ялта, ставшая легендой, следующая.
В незапамятные времена, когда в уединенной алуштинской долине, укрытой с трех сторон горами, а с четвертой морем, жили племена воинственных тавров, они часто грабили проплывавшие мимо чужеземные корабли, застигаемые штормом, и вынужденные слишком близко подойти к берегу. Однажды, во время особо жестокого шторма, когда волны, кажется, достигали до самых небес, и ветер пригибал книзу вершины высоких, в те времена еще не обрушенных и не выветренных гор, на берег был выброшен огромный корабль, видом своим тоже напоминающий огромную гору. Никто никогда не видел таких больших кораблей, а также находившихся на нем людей исполинского роста, которых с полным основанием можно было назвать великанами. Это были обитатели далеких и сказочных стран, оставшихся нетронутыми еще с Допотопного времени, когда земля была населена исполинами, перед которыми нынешние люди кажутся ничтожными и жалкими козявками, обыкновенными муравьями, копошащимися в траве у ног огромного исполина-медведя. К сожалению, все они, кроме одного, были мертвы и лежали частью на берегу, а частью погруженные в море, словно огромные береговые утесы, выброшенные на берег страшной и неведомой силой.
Много сокровищ, таких же огромных и поистине бесценных, было выброшено на берег с исполинского корабля, много прекрасных и невиданных в стране тавров товаров, которые они все бережно собрали и с трудом перенесли в свои жилища, обогатившись на несколько поколений вперед, Именно после этой богатой добычи, полученной ими практически даром, тавры начали строить свои прекрасные храмы, и в том числе храм богини Девы, который находился в алуштинской долине у подножия горы Кастель. Но самой чудесной, пожалуй, добычей тавров был один-единственный спасшийся после кораблекрушения великан, которого тавры заковали в цепи, как особо важного пленника, торжественно, с песнями и плясками, украсив его гирляндами из цветов, морских водорослей и ветвей деревьев, а потом доставили в свое поселение рядом с горой Фуна.
Существовал у тавров древний и жестокий обычай — убивать всех захваченных чужеземцев, вонзая им в грудь жертвенный нож на алтаре одного из своих языческих храмов. Не хотели они делать исключение и для плененного великана, справедливо опасаясь, что он, оставшись в живых, приведет в алуштинскую долину своих собратьев, которые разорят здесь все до основания и изгонят тавров с их исконных земель. Как ни просил пленник пощадить его, как ни умолял на своем диковинном, раздававшемся, словно небесный гром, языке, как ни протягивал к таврам закованные в железные цепи руки, похожие на отроги скалистых гор, они не вняли его просьбам. Великана умертвили прямо у подножия горы Фуна, ибо не было в мире алтаря, на котором можно было сделать это, и алтарем для кровавого убийства послужила сама каменистая земля этих мест. Убив пленника-великана (он был ослаблен недавним кораблекрушением, во время которого совсем лишился сил, а также голодом и жаждой, и, не будь этого, легко бы разорвал выкованные для него цепи), — умертвив великана, тавры отделили от него голову, выставив ее, как военный трофей, сбоку от горы Фуна, а остальные части тела или закопали в землю, или выбросили в море подальше от берега.
Страшен был вид чудовищной головы убитого великана, скорбно смотрела она на окружающий мир пустыми глазницами, словно моля высшие силы отомстить за себя. Чудовищное убийство это, кажется, ужаснуло окрестную природу и окрестные племена. Сама местность вокруг отрезанной головы великана стала суровой и неприступной, покрытой окрашенными в кровавый цвет скалами, выветрившимися каменными столбами и чудовищными обвалами. Рядом же с отрезанной головой, которая со временем стала сверху совершенно голой, действительно похожей на лысый череп, а снизу вросла в землю и покрылась лесом, — рядом с отрезанной головой, называемой теперь то Лысым Иваном, то Лысым черепом, а то и просто Лысой горой, торчат из земли странные скалы, похожие на кости исполинского великана. Это и есть его кости, которые тавры, из-за их тяжести, не смогли ни закопать, ни выбросить в море, и которые вместе с мертвой головой долгие столетия отпугивали от алуштинской долины многие другие народы, опасавшиеся иметь дело с жестокими таврами. Сама же жестокость тавров стала притчей во языцех, о ней сложены многочисленные легенды, и самая знаменитая из них — легенда об Ифигении, греческой принцессе, дочери греческого царя Агамемнона, чудесной силой (по воле богини Артемиды) перенесенной в Тавриду, и приносившей кровавые жертвы в храме богини Девы (местное название Артемиды).
Шли века, пробегали тысячелетия, отрезанная голова пленного великана превратилась со временем в странную лыcую гору, вокруг которой, кажется, до сих пор витает дух проклятия, которое насылал перед смертью на головы тавров приговоренный к казни пришелец. И эти его проклятия, этот ужас самого чудовищного за всю историю Алушты убийства (а было здесь, как и во многих других местах земли, множество иных злодеяний), — эти проклятия, кажется, навсегда впитались в воздух и землю алуштинской долины. Что-то постоянно тревожит ее жителей, которые никогда не находят здесь себе места и вынуждены кидаться из одной крайности в другую, то бросая все силы летом на прием ненавистных им отдыхающих, то жестоко тоскуя долгой, дождливой, похожей то на весну, то на осень, зимой, не зная, к чему приложить свои руки. Постоянно ломит у них кости, постоянно мучает ревматизм, который они объясняют непрерывными здешними сквозняками, и который на самом деле есть не что иное, как боль и ломота белых костей великана, жестоко разрубленных и наскоро закопанных в сырую землю. И до тех пор, пока не покаются местные жители, пока не похоронят с честью огромную голову великана (а это сделать все равно, что похоронить целую гору), пока не исправят ошибку своих предков-тавров, — до тех пор не будут находить они покоя в своей благословенной долине, ибо прошлое и будущее прочно связаны друг с другом незримыми нитями, и отрезанная голова огромного великана, ставшая со временем Лыcой горой, немым укором возвышается над алуштинской долиной, напоминая о страшной трагедии.
Легенда о Святой Руси
Эту легенду рассказал мне монах одного из древних монастырей, затерянных в лесах Владимирской области. Я путешествовал по России, переезжая из города в город, иногда ненадолго оставаясь в нем, а потом, опять шагая вперед по пустошам и забытым дорогам, которых вокруг было великое множество, как будто это был не конец двадцатого века, а время татаро-монгольского нашествия. Очень часто я видел руины церквей и древних монастырей, очень часто меня пускали на ночлег добрые люди, многие из которых становились потом моими друзьями, подарив на прощание истории и легенды, которые больше нигде я услышать не мог.
На этот раз, путешествуя по Владимирской области, я забрался в самую глухомань, и посреди обширной заброшенной территории с пустошами, дремучим лесом и покинутыми деревнями наткнулся на замечательный по красоте монастырь, почти не тронутый современными варварами, в котором стояла военная часть. Командир ее, довольно моложавый полковник, изнывающий от безделия и желания с кем-то поговорить, долго водил меня по пустынным церквам и трапезным, покрытым изумительными, прекрасно сохранившимися росписями, под конец подведя к небольшому склепу, в котором, по его словам, жил древний и совершенно слепой монах, неизвестно когда здесь оказавшийся.
— Возможно, — говорил со смехом полковник, который заставил меня до этого выпить с ним и закусить в офицерской столовой, расположенной в одной из бывших монастырских трапезных, — возможно, ему уже лет сто, а быть может, и больше. Он уверяет, что жил здесь всегда, сколько себя помнит, и застал еще то время, когда монастырь этот был действующим, и в нем было несколько сотен монахов. Это странно, потому что наша часть находится здесь еще с довоенных времен. Поговорите с ним, он знает много разных историй и даже легенд, которые пытается рассказывать нашим солдатам. Разумеется, я всегда пресекаю эти контакты, служба есть служба, но вам, как писателю, будет интересно с ним побеседовать.
Я поблагодарил командира части за этот поистине командирский подарок, и, спустившись по ступенькам внутрь старинного склепа, где на полу и на боковых полках лежали скелеты, кости и черепа, действительно нашел здесь слепого старца, одетого в полуистлевший саван. Я беседовал с ним всю ночь, лихорадочно при свете свечи исписывая один блокнот за другим, и вот одна из легенд, которую он мне поведал.
В то время, когда Бог создал на земле разные страны, он воздвиг над ними прозрачный хрустальный купол, сквозь который сверху вниз изливалось вечное сияние истины. Там, над прозрачными хрустальными небесами, располагалось царство истины и красоты, отблески которого, падая на землю, помогали людям, блуждающим в сумерках греха и невежества, быть ближе к Богу. Земная Русь — это всего лишь отражение небесной, Святой Руси, прекрасного царства любви и света со множеством храмов, чудесных теремов, праведников и вечным малиновым звоном, расположенного над прозрачными хрустальными небесами.
По замыслу Создателя, сияние Святой Руси должно было освещать Русь земную, и помогать ее жителям и ее князьям искать свой путь на этой грешной земле. Но погубитель рода человеческого, который никогда не дремлет, воспользовался тем, что Господь ненадолго обратил свой взор на другие страны, и замазал небо над Русью черною краской, отчего наступили в ней вечные сумерки. Не мог теперь свет, льющийся из небесной Святой Руси, проникнуть на землю, и оттого Русь земная на века погрузилась во мрак страданий, горя и слез. Отныне уделом ее стали вечные междоусобицы, вечные набеги безжалостных полчищ соседей, которые иногда на века порабощали русскую землю. Но хуже всего, хуже даже степных кочевников, поступали с русским народом его родные правители, любящие неистово молиться в церквах, но, выйдя оттуда, предавать народ на смерть и страдание. И даже бесчисленные монастыри и церкви, которые воздвигали русские люди в разных концах своей прекрасной земли, ни капли не помогали им, потому что копоть от бесчисленных свечей и лампад, горевших в этих церквах и монастырях, еще больше коптила небесную твердь, так что стала она над Русью совсем черной, как внутренность печной трубы.
Совсем стало плохо жить русскому человеку, и временами участь его была хуже, чей участь зверей, живших в темном и дремучем лесу. Хуже всех остальных народов жил отныне русский народ, и не понимал, отчего так с ним происходит. То-то радовался этому погубитель рода человеческого, то-то потирал свои волосатые лапы! А ведь требовалось совсем немногое: подняться кому-нибудь на небо, и протереть закопченные небеса, отчего сияние Святой Руси опять достигло бы многострадальной земли, и восстановило на ней задуманную Богом справедливость и благодать.
Нельзя сказать, что никто об этом не знал. Многие пытались по специальной золотой лестнице, видимой лишь очень сильным духом людям, достичь закопченных небес, и то пучком соломы, то куском пакли, а то и с помощью ведра воды протереть их от копоти. Но не давали им это сделать князья русского народа, а также князья церкви, ревниво оберегавшие свою личную власть, почти всякий раз стаскивая с золотой лестницы вниз, и жестоко их убивая. Лишь нескольким смельчакам за всю историю русского государства удавалось достичь закопченных небес, и всегда это были юродивые и блаженные, которых всею душою любил русский народ и люто ненавидела власть. Тогда на недолгое время воцарялись на Руси мир и покой, а потом опять все погружалось во мрак, потому что некому было снова протереть от копоти небеса над русской землей. Потому что боялись все остальные участи несчастных безумцев, и предпочитали жить в невежестве и грехе, уже не надеясь на возможность спасения.
Вот почему самые почитаемые люди на Руси — это юродивые и блаженные, вот почему их так боятся князья светские и ненавидят князья церковные, всячески умаляя церкви, поставленные народом во имя их, и воздвигая себе роскошные храмы, копоть от свечей и лампад которых еще больше погружает во мрак русскую землю. И так будет продолжаться до тex пор, пока свет небесной Святой Руси совсем не иссякнет, и Русь земная окончательно не погибнет, если не найдется наконец такой юродивый, который вычистит небеса от нечистой копоти.
— А найдется ли такой юродивый на Руси? — спросил я тихо у слепого рассказчика.
Однако ответом мне было лишь долгое молчание, да странная улыбка, навечно, казалось бы, застывшая на губах древнего старца. Подождав какое — то время, и ничего не услышав, я поклонился ему, и покинул подземный склеп, бережно сжимая в руках исписанные за ночь блокноты. Мне предстояло еще несколько часов просидеть в офицерской столовой в обществе командира части и его заместителей, слушая рассказы о чудесах, внезапных посетителях, которые таинственным образом, минуя посты, попадали в склеп к древнему старцу, и даже о странном сиянии, временами исходящем из его убежища, но это уже не занимало меня. Я весь был во власти легенды о Святой Руси, свет которой, пробившись сквозь закопченные небеса, когда-нибудь все же упадет на Русскую землю.
Чрево Парижа
Некоторые думают, что подлинное Чрево Парижа — это знаменитый овощной рынок, многие столетия уже торгующий с раннего утра и до поздней ночи свежей зеленью, которую в огромном количестве свозят сюда с окрестных полей и ферм. Но на самом деле это не так, и подлинное Чрево Парижа, хранящее его душу, его смысл и его память, это совсем другое. Вот легенда об этом истинном Чреве Парижа, о котором мало кто знает, но которое незримо управляет как жизнью, так и смертью огромного, и такого внешне беззаботного города.
В самом центре Парижа, чуть ли не под Эйфелевой башней, в древних катакомбах, собраны кости и черепа нескольких миллионов людей. Они лежат здесь огромными бесконечными массивами, перенесенные сюда в середине девятнадцатого века с переполненных парижских кладбищ. За несколько тысячелетий существования города земля и в нем, и на его окраинах оказалась переполненной могилами умерших, и отказалась в итоге разлагать их тела, потому что уже не могла это делать. Земля устала принимать в себя миллионы покойников, и они лежали в ней десятилетиями и даже столетиями, не разлагаясь, и очень часто поднимаясь на поверхность, пугая своим видом проходящих мимо людей. Склепы и могилы оказались переполнены, и очень часто тела умерших огромными кучами вываливались из них прямо в жилища как бедняков, так и знатных людей, сводя их с ума, и самих подводя к краю могилы. Ситуация с умершими, которых бесполезно стало хоронить в земле, ибо земля устала от их огромного количества, стала настолько угрожающей, что городские власти Парижа решили освободить старые кладбища как в самом городе, так и на его окраинах от миллионов принятых землею тел, то которых остались кости и черепа, и перенести их в огромные парижские катакомбы, сложив их здесь бесконечными пугающими массивами. На освободившихся кладбищах вновь стало возможным хоронить покойников, и это на какое-то время, возможно на несколько столетий, а быть может и не на такой большой срок, решило проблему. Переносом остатков миллионов когда-то умерших парижан занимались специальные бригады могильщиков, которые отнеслись к своей работе профессионально и философски, а иногда и с долей необходимого в таком случае юмора, ибо в данной ситуации только юмор и трезвый взгляд на вещи, а не вино и деньги, которые щедро платили им, давал возможность не сойти с ума, и даже не покончить с собой. Эти безвестные могильщики, сами уже давно лежащие на парижских кладбищах, оставили под землей претендующие на глубокомыслие и философичность надписи, и даже рисовали на стенах умильные сердечки, пронзенные стрелами, намекающие на любовь, которая считает, что будет длиться вечно, но в итоге заканчивающейся вечностью иного рода. Полтора века назад освободили старые парижские кладбища от миллионов мертвецов, которых земля все же приняла в свое вечное лоно, которые разложились в ней, оставив после себя лишь белые кости и черепа. Теперь их приняли парижские катакомбы, вырытые в незапамятные времена, казалось бы, с одной-единственной целью: послужить второй могилой, вторым склепом для тех, кто когда-то жил, дышал и любил, и даже, в наивности своей, надеялся жить вечно. Здесь собраны богатые и бедные, образованные и неграмотные, священники и простые горожане, умершие от эпидемий холеры, чумы и оспы, и сошедшие в могилу тихо и мирно, как и положено сходить в нее богобоязненному и законопослушному человеку. Те немногие посетители, те экскурсанты, которые, гуляя наверху по городу любви, случайно попадают под землю, и стоят здесь, ошеломленные и подавленные, с нелепыми своими фотоаппаратами, которыми, однако, не забывают пользоваться и под землей, в нелепых своих, очень часто чересчур вольных одеждах современного века, смотрят на кости и черепа воинов и правителей, рыцарей, королей и простолюдинов, на кости и черепа тех, кто когда-то был так же беззаботен, как и они, и, ужаснувшись, понимают в итоге, как конечна бренная жизнь, как призрачно и относительно время, перемешавшее в одну кучу тех, кто жил здесь несколько тысячелетий, от самых первых дней существования Парижа и до дней нынешних. Понимая, что здесь вполне могли бы лежать останки их родственников, друзей или знакомых, что здесь вполне могли бы лежать они сами. Понимая, наконец, что не следует задаваться вопросом: чьи кости лежат сейчас перед тобой в призрачных и запутанных катакомбах судьбы? — Это кости твои, бренный и немощный человек. Ужаснись, и прими это, как должное!
Но не знают случайные экскурсанты, спустившиеся в парижские катакомбы, не знают экскурсоводы, объясняющие им значение этого огромного склепа, в котором собрано больше мертвецов, чем живет сейчас людей в центральном парижском округе, не знают сами парижане, живущие наверху, что один раз в год, в день, который точно неизвестен, ибо он постоянно меняется, все миллионы костей и черепов, собранных под землей, внезапно оживают, обрастают плотью, наполняются кровью и жизнью, и миллионы погребенных, незримые и невидимые почти никому, выходят наружу, и смешиваются с беспечной и веселой парижской толпой. Воины и ремесленники, рыцари и ковали, поэты и священники, трубадуры и адвокаты, актеры, комедианты и лекари, бездомные нищие и зажиточные торговцы заполняют улицы Парижа, и бредут сквозь них в никуда, бредут в вечность, увлекая в этот свой бесплотный поток всех остальных. И тогда в городе происходят внезапные самоубийства и безумные прозрения, поэты пишут гениальные строчки, любовники кидаются в объятия друг к другу, боясь их разомкнуть, ибо чувствуют за пределами этих объятий дыхание смерти, а безумцы бросаются с Эйфелевой башни вниз, или прыгают в Сену с привыкших ко всему парижских мостов. А поток невидимых мертвецов продолжает заполнять улицы и переулки Парижа, и, не вмещаемый ими, вливается в туннели метро, проникает в квартиры горожан, кинотеатры, бордели и ночные клубы. И люди сходят с ума, не понимая, что же вокруг происходит, и только лишь самые чуткие, самые искренние и самые ранимые, а также дети, которых еще не испортили взрослые своим цинизмом и своей всепроникающей пошлостью, могут видеть призрачный ход миллионов бесплотных сомнамбул, смотрящих в никуда незрячими глазами, и натыкающихся, как в потемках, на углы домов, на деревья, трамваи, автобусы и прохожих. Сомнамбул, одетых в платья бесчисленных эпох, прошедших над Парижем за последние тысячи лет. И тогда дети, а также наиболее искренние и способные чувствовать присутствие вечности взрослые, на мгновение останавливаются, и с ужасом смотрят на этот бесплотный поток, в безумной и мгновенной вспышке прозрения понимая, что это они сами движутся через город в этом бесплотном потоке. А потом все стихает, все успокаивается, мертвецы постепенно возвращаются в свои катакомбы, и ложатся как можно ближе друг к другу, оборачиваясь бесконечными массивами черепов и костей, которые принадлежали людям, жившим когда-то наверху. Людям, которые любили, ненавидели и надеялись на лучшее не в меньшей мере, чем те, которые живут наверху сейчас.
2007
Судьба Алустона
«Крепости стареют и умирают так же, как люди, друзья мои. Налейте кружку пива старому защитнику крепости Алустон, и я расскажу вам историю, которую вы больше нигде не услышите! Что вы говорите, что? Я, знаете ли, оглох слегка на правое ухо! Это результат тех боев на стенах поверженной крепости, когда она уже лежала в руинах, но не была прокопана до конца, на глубину 10 метров, до самой скалы, на которой ее когда-то построили. Что я делал на стенах разрушенной крепости? — я сражался на ней, защищая свою и чужую свободу, в том числе, дорогие мои, и вашу, потому что после падения Алустона вы так же несвободны, как и остальные жители этого города. Ваши карманы набиты деньгами, вы пьете пиво в кафе «Алустон», и даже не знаете, что это имя носила когда-то крепость, с которой поступили так же, как с Карфагеном. Вы не знаете, как обошлись с Карфагеном? не знаете? — его, дорогие мои, сравняли с землей, и место, на котором он когда-то стоял, засыпали солью, чтобы здесь больше никогда уже ничего не стояло. Чтобы проклясть его на века, на тысячелетия, навсегда. Точно так же поступили и с Алустоном, разве что солью его не засыпали. Кто так с ним поступил? — да вы же сами, молодые алуштинские повесы, ваши отцы и деды, ваши матери и учителя, сами жители Алушты, этой якобы жемчужины у моря, которые не захотели сохранить в центре города древнюю цитадель. Которая мешала им своим героическим прошлым, мешала предаваться ежедневному разврату, как делаете это вы, мешала быть лакеями у полчища ленивых и наглых приезжих, этих нуворишей, этих отдыхающих и туристов с набитыми, как и у вас, деньгами карманами, насилующих ваших сестер и потенциальных невест, плюющих с высокой горы и на историю этого города, и на его природу, и на его красоты. Впрочем, все ваши деньги, которые вы сейчас пропиваете — это деньги надменных приезжих, и вы, а также ваши родители — всего лишь лакеи, всего лишь дежурные при даче, на которой отдыхают приезжие гости. А ведь вы могли бы быть защитниками Алустона, как был им некогда я, могли иметь свою гордость, свое мужество и свою силу, даруемую вам гордой и древней крепостью. Могли бы, как героиня греческих мифов, прекрасная и гордая Ифигения, приносить в жертву этих плюющих на вас приезжих, этих насильников, обжор и пьяниц, которые валяются здесь на берегу, словно свиньи, и своим хрюканьем, вонью и непотребством приводят в ужас всех, кто еще не сошел с ума от этого непрерывного вселенского отдыха. Впрочем, вы, очевидно, и слыхом не слыхивали об Ифигении, куда уж вам, разнеженным и избалованным сыновьям отцов, предавших на уничтожение и забвение самое ценное, что существовало в этом городе — древнюю крепость Алустон, — куда уж вам быть защитником хоть кого-то?! Ну что же, за бокал вонючего пива и пару кусков такой же вонючей соленой рыбы я расскажу вам все, ничего не утаивая, от самых древнейших времен, и до нынешних дней. Я расскажу вам о зарождении, борьбе и падении прекрасной крепости, давшей когда-то название вашему родному городу. Крепости, последним защитником которой я некогда бы. Итак, не пейте слишком много, и постарайтесь дослушать все до конца, ибо история эта поучительна и печальна, и имеет непосредственное отношение к Алуште. Или, если хотите, к пивнушке под названием «Алустон», в которой мы с вами сейчас находимся.
Я бы мог вам рассказать о начале времен, о греческих мифах, и об одном из них — мифе об Ифигении, греческой принцессе, дочери царя Агамемнона, волею судеб перенесенной в Тавриду, и ставшей жрицей в храме богине Девы (местное название Артемиды), который находился совсем недалеко отсюда, у подножия горы Кастель. Впрочем, таких храмов было несколько. Но что вам, местным неграмотным шалопаям, древняя история и древние мифы? — вы в них завязните, как завязает муха в блюдце со свежим медом; тем более, что я рассказывал вам о местной крепости Алустон. Пропустим поэтому почти полторы тысячи лет, и силою воображения, которого у вас, разумеется, нет, очутимся в 6-ом веке нашей эры, когда по приказу византийского императора Юстиниана Первого был построен замок Алустон и замок в округе Горзувитской. Впрочем, пусть горзувиты сами заботятся о себе. И не надо, прошу вас, скалить свои попорченные сигаретами и выпивкой зубы, ибо выражение «горзувиты» такое же благородное, как выражение «алустонцы». Впрочем, алустонцами вам уже не стать никогда, ибо Алустона больше не существует. Закажите, если не жалко, мне еще одну кружечку пива, и я продолжу свой пространный рассказ. Вы знаете, что такое грозная крепость, стоящая одиноко на высоком холме, и положившая начало целому городу? Ставшая его душой, его защитницей, его символом, без которого город не может существовать? Вот этим и был Алустон для его жителей: душой, символом, и мощной твердыней, который сразу же стал отражать набеги соседей, и покрыл себя в веках немеркнувшей славой! У крепости Алустон было три башни: круглая, квадратная и рогатая, вздымавшиеся на высоту 20 метров, а стены его, сложенные из прочного крымского камня, достигали десятиметровой отметки. Вторжение кочевников, старавшихся через перевал, который находился чуть выше крепости, добраться до богатых византийских городов, осада огарян — так называли византийцы русских, дохристианских язычников, походы новгородского князя Бравлина и киевского князя Владимира, — все это выдержал Алустон, который множество раз был разрушен, и множество раз восставал из пепла, словно легендарная птица Феникс. Впрочем, навряд ли вы слышали о птице Феникс, ваши птицы не летают так высоко. Запомните, мои дорогие: крепость жива до тех пор, пока живы люди, готовые ее защищать! И поэтому Алустон восстанавливался множество раз, несмотря на набеги половцев, а вслед за ними монголов, разрушавших алуштинскую твердыню буквально до основания.
Высокий дух местных воинов, высокое горение защитников Алустона, понимавших, что крепость есть душа местных холмов, оврагов и рощ, местных брегов и местных каменных хаосов, местного населения и местной природы, — вот, что всегда жило в жителях Алушты. Жило в защитниках Алустона. Который со временем из византийского стал генуэзским, и был перестроен на итальянский манер. Да, да, мои дорогие, не скальте зубы, здесь перемешаны все племена и все мировые сюжеты, на узких улочках средневекового Алустона вполне могли бы бродить герои Шекспира, впрочем, навряд ли вы читали Шекспира! Как, очевидно, не слышали вы и о княжестве Феодоро, в состав которого когда-то входил Алустон, и о царице Феодоре, правительнице Алушты, сражавшейся на его стенах с захватчиками, прибывший из крымского города Кафы (догадайтесь сами, как называется этот город сейчас?), и вынужденной отступить к горе Кастель, с небольшой башни которой, стоявшей на ее вершине, она и прыгнула вниз. Множество славных подвигов совершено защитниками Алустона, множество хороших людей погибло во славу его! В 1475-ом году Алустон разрушили турки, вторгшиеся в Крым, и остававшиеся здесь долгих три века. Груда развалин осталась от крепости, не выдержавшей мощи их стенобитных орудий. Но и после этого Алустон продолжал сражаться! Его стены обороняли 150 русских воинов в период русско-турецких войн, противостоявшие 50-ти тысячному турецкому десанту. Вы чувствуете, какие силы, какие энергии, какая история сконцентрирована в этой крепости?! Которая пала от равнодушия ваших отцов, двадцать лет назад, в начале так называемой перестройки, равнодушно отвернувшихся от гордой твердыни! Впрочем, я к этому уже почти подошел. В окрестностях Алустона потерял глаз подполковник Кутузов, 24 июля 1774-го года сбросивший в море 50-ти тысячный турецкий десант. Было это, дорогие мои, в сражении под деревней Шумы, которая теперь называется Верхней Кутузовкой, и мимо которой ежедневно проезжаете вы на своих дорогих лимузинах, подаренных вам вашими случайно разбогатевшими родителями. Я говорю «случайно» потому, что нынешнее богатство алуштинских жителей временно, оно призрачно и конечно, ибо основано на летнем безумном отдыхе и отказе от своей славной крепости, прокопанной, как я уже говорил, до основания на глубину 10 метров, и отданной под застройку очередного безликого санатория. Вот так, мои милые, цивилизация воинов и героев, которая всегда, то затухая, то вновь возвращаясь, процветала в Алуште, сменилась цивилизацией лакеев, обслуживающих ленивых приезжих, и выполняющих любые их прихоти. Такой цивилизации, разумеется, не нужна гордая крепость, она ей просто мешает, она ей мозолит глаза своей дерзкой и великой историей, своими славными подвигам, которые для лакеев все равно, что нож, приставленный к горлу.
Развалины крепости Алустон поражали воображение писателей и художников, она долгие годы была украшением города Алушты, не считая, разумеется, того, что, даже разрушенная, свято хранила его бессмертную душу. Ибо душа города жива в его цитадели, и с окончательным уничтожением цитадели окончательно гибнет душа этого места, которое становится городом-призраком, построенным не на камне, а на песке, и который со временем неизбежно падет от слабого и легкого дуновения ветра. Ваши отцы, дорогие мои шалопаи, продали Алустон русскому атомному министерству, которое сразу же стало строить на его территории свой безликий и уродливый санаторий. Несмотря на то, что можно было, как это сделали жители Судака, поднять вверх стены крепости, и вновь возродить ее на радость как местным жителям, так и приезжим. Несмотря на то, что в цитадели, на самой вершине холма Алустон, находится фундамент христианского храма, который тоже можно было восстановить и поднять из руин. Но тщетно, алчность и злоба людская, помноженные на людскую подлость, окончательно разрушили Алустон. Продажные археологи, готовые ради личной выгоды, ради личных амбиций раскопать даже могилу собственной матери, прокопали крепость Алустон до самого основания, до прочной береговой скалы, не оставив от нее ни единого камушка и ни единого черепка. Выбрав и отдав неизвестно куда все ее несметные ценности. Вы видели огромные сосуды — пифосы, украшающие теперь местные кабаки — это пифосы крепости Алустон. Я был последним ее защитником, мы называли себя экологами, ибо таково было веяние нового времени, и стояли на стенах крепости до конца. Но нас было мало, и с нашей гибелью история Алустона закончилась. Одних из нас просто убили, других изгнали в дальние страны, третьих купили местными дешевыми благами. Впрочем, эта продажность многим из них встала поперек горла! Не будем говорить об этих Иудах, один из которых рядился в тогу историка, другой — в тогу политика, третий — в тогу преуспевающего журналиста, — всех их ожидало фиаско! Проклятие Алустона, как проклятие фараона, неизбежно настигало всех, кто приложил руку к его разрушению! А ведь прошло всего двадцать лет, и о том, что будет дальше, можно только с ужасом и страхом догадываться! Жители Алушты, не пожелавшие защитить свою цитадель, стали теперь жить в городе без души, внешне богатом и процветающем, но на деле непрочном и призрачном. Городе, над которым незримо висит проклятие Алустона. Не думайте, милые дети, что я шлю проклятие на ваши юные, но уже местами плешивые головы — упаси меня Боже от этого! Я уже старик, годы сражений на стенах крепости и годы вынужденного изгнания согнули мою спину и выбелили мои некогда роскошные волосы. Я свое уже прожил, я получил от жизни все, что хотел, я стоял в полном вооружении на стенах гордого Алустона, и отражал набеги современных варваров, вооруженных равнодушием, продажностью, жаждой сиюминутной наживы и презрением ко всей мировой истории, которая выше любого лакея и любого Иуды. Тем более Иуды провинциального, жадного, нелепого и ничтожного. Я сражался на стенах крепости, и я проиграл. Теперь я сижу в этой жалкой пивнушке под названием «Алустон», и за стакан дешевого пойла рассказываю вам о судьбе славной крепости, которой больше не существует. Налейте-ка мне еще немного, и подайте этот кусочек рыбы, мне надо слегка подкрепиться и успокоиться, ибо рассказ о подвигах и падениях чересчур взволновал меня и поднял со дна души забытые воспоминания. Впрочем, ничто не проходит бесследно, и если судьба уничтоженной крепости, просуществовавшей на земле полторы тысячи лет, вас хотя бы капельку воодушевила и взволновала, я буду считать, что прожил сегодняшний день не напрасно. До встречи, дорогие мои, в новом мире, где люди не продают свои святыни и не становятся презренными лакеями, а с оружием в руках защищают то, что им дорого, и гибнут, сознавая, что прожили свою жизнь, как честные граждане!»
2008
Город старух
Из века в век слетались в Алушту со всей округи, а, возможно, и со всего мира, тысячи черных ворон, которые гнездились на гигантских стометровых тополях, также испокон веков растущих вдоль алуштинских берегов, и своими мерзкими криками сводили с ума алуштинских жителей. Не было никому житья от постоянного переругивания взъерошенных черных ворон, невозможно было дышать от смрада, исходившего от того ядовитого помета, который извергали из себя черные пришлые вороны. А происходило все это потому, что Аллах избрал Алушту местом, куда слетались души всех склочных женщин мусульманского, да и не только мусульманского мира, которых Всевышний особенно не любил, и приговорил их к вечному поселению, а также к вечному проклятию в этих неприступных местах. Была алуштинская долина в те времена каменистой и неприступной, но от тысяч тонн ядовитого вороньего помета, на котором все росло, словно на дрожжах, появились здесь прекрасные сады и деревья, потекли прозрачные реки с волшебной золотистой форелью, поселились звери и птицы, а вслед за ними и люди, которые благословили Аллаха за тот щедрый дар, который он им ниспослал. Так наказание и ад для одних обернулись благословением и раем для других, и в этом видна благостная воля Всевышнего, прозревающего все на тысячи лет вперед и назад, делающего черное белым, а белое черным, прощающего грешников, и тяжко наказывающего нечестивцев. Превратилась Алушта в цветущий сад, спилили местные жители гигантские, стоящие у моря тополя, населенные мерзкими черными воронами, этими душами всех склочных жен мира, и думали, что навсегда избавились от этого зла. Но как бы не так! Обернулась черные алуштинские вороны черными алуштинскими старухами, разбежались по всему городу, попрятались по всем углам, и никуда отсюда не делись, ибо по-прежнему остается Алушта местом ссылки для всех склочных жен нашего грешного мира. Просто по милости Аллаха, пожалевшего алуштинских жителей, превратились они из черных ворон в черных старух, и по-прежнему изливают свой ядовитый, невидимый до поры помет из своего чрева и из своих уст на всех, кто случайно проходит мимо. Но по милости Аллаха это стало не так заметно, да и на помете, извергаемом старухами, все вокруг растет и благоухает еще пуще прежнего. Если у кого из вас скончалась в роду склочная женщина, ищите ее душу среди алуштинских ворон, или среди алуштинских старух, ибо и тех, и других особенно много в этом городе.
2009
Черная муза
Каждый, кто имел возможность посещать литературные салоны и кафе Крыма, слышал, разумеется, историю о Черной музе, вечной спутнице наиболее одаренных, и даже гениальных крымских поэтов. Новичка, какого-нибудь начинающего и робкого литератора, автора всего лишь двух-трех рассказов или стихотворений, обычно потчуют этой историей где-нибудь в углу, вдали от шумного сборища подвыпивших литераторов, за столом, уставленным бутылками с местными крымскими винами, почти все из которых, разумеется, уже давно выпиты, и по щеке старого мэтра, из уст которого слышит новичок эту историю, бежит в бокал с давно выдохнувшимся шампанским скупая и горькая слеза поэта. О, эти скупые слезы старых и умудренных опытом крымских поэтов, — они дорогого стоят, и ими ни в коем случае не следует пренебрегать! Старый крымский поэт, кажущийся вам дедушкой, смешным и нелепым неудачником, дожившим до шестидесяти лет и выпустившим за это время всего лишь одну-единственную книгу стихов, на самом деле гениальнее многих признанных мировых гениев, и только лишь личная скромность мешает ему признаться вам в этом. Впрочем, он уже готов рассказать молодому, жаждущему сенсаций и страшных откровений поэту все, что он думает о своей гениальности, но молодой поэт перебивает его, и требует то, ради чего он и пришел в это полупьяное и шумное собрание бездарей, гениальных одиночек и никчемных литературных кустарей: историю о Черной музе. И старому бородатому поэту с морщинистыми щеками не остается ничего иного, как глубоко вздохнуть, и начать шепотом, поминутно оглядываясь по сторонам, а потом, осмелев, все громче и громче, привлекая к себе внимание окружающих, рассказывать историю о судьбе молодого поэта, полного надежд и самых высоких стремлений, встретившего на берегу моря свою Черную музу.
Историю о высоком таланте и блистательных откровениях, закончившихся полнейшим бессилием и забвением.
Историю о безумной любви и страстных объятиях, которые высушивают тело и душу вчерашнего молодого поэта и превращают его в дряхлого старика, давно исписавшегося и уже ни на что не способного, завсегдатая бесчисленных крымских литературных кафе и салонов, который утром был гением, а вечером стал ничтожеством, но уже ни за что не может забыть свою Черную музу, которая перешла ему дорогу на мокром морском берегу, и навсегда изменила его судьбу.
Историю о черней музе, давно уже ставшей местной легендой.
«Никогда, никогда не смотрите на нее, — шепчет своему собеседнику старый поэт с заплаканными морщинистыми щеками, роняя слезы в бокал с давно остывшим шампанским, — потому что тот, кто посмотрит на нее хотя бы один раз, будет проклят на всю жизнь, и никогда не сможет освободиться от этой страшной любви, никогда не сможет освободиться от этой страшной колдуньи, став навсегда ее преданным и жалким рабом!»
Старый морщинистый поэт говорит еще что-то, а молодой литератор, его зачарованный слушатель, уже все видит каким-то внутренним пронзительным зрением: он видит берег моря, мокрый и заваленный бурыми, пахнущими йодом водорослями, видит своего собеседника, молодого, полного самых высоких надежд и стремлений, шепчущего в безумном вдохновении страстные поэтические строки, и тонкую фигуру закутанной в черную шаль женщины, выходящую из-за поворота ему навстречу. Он видит, как встречаются их глаза, как тянутся вперед, и намертво сжимают ладонь с ладонью их руки, как губы, повинуясь безумной любви с первого взгляда, соединяются в долгом сладостном поцелуе. Он видит, как бредут потом, обнявшись, молодой поэт и черная незнакомка, которую тот называет своей Черной музой, дальше вдоль туманных и каменных крымских брегов, как живут они несколько дней в бедной рыбацкой хижине, как из-под пера молодого поэта выходят несколько поистине гениальных стихов, и как на этом все и заканчивается, потому что Черная муза не может долго сопровождать одного и того же поэта. Она высасывает из него все: талант, молодость, красоту, надежды, подарив два-три поистине бесценных шедевра, с которыми несчастный живет потом всю жизнь, а сама бесследно исчезает из его судьбы. Исчезает, чтобы за поворотом встретить нового безумца, молодого, сильного и рьяного, воображающего, что ему подвластны весь мир и все его чудеса, и что ничто не сможет остановить его безудержного стремления к славе и совершенству.
«Никогда, никогда не становитесь крымскими поэтами, — шепчет старик с седой окладистой бородой и морщинистыми заплаканными щеками, — бегите из этого гиблого места, ибо судьба крымского поэта печальна и незавидна! ибо почти каждый крымский поэт встречал на мокром морском берегу, заваленном водорослями и старыми раковинами, выходящую к нему из-за поворота одетую в черную шаль женщину поразительной красоты, которая становилась его Черной музой, и за несколько дней превращала его в дряхлого беспомощного старика, автора двух или трех стихотворных строчек, эдаких крупиц блестящего золотого песка, на которые он существовал потом всю свою оставшуюся жизнь!»
Старый поэт с белой окладистой бородой тянет к своему молодому собеседнику иссохшие и дрожащие от невзгод и вина рука пиита, пытаясь уберечь его от неизбежного, но тот вскакивает на ноги, и — даже не осушив до дна свой все еще полный бокал, покидает литературное кафе, в котором больше находиться не может. Ему претит это сборище местных неудачников и некрофилов, этих ходячих анекдотов и вечных пошляков, претендующих на высокое звание пиита или писателя. Его тянет на волю, на свежий воздух, туда, на берег вечно шумящего и бурлящего Черного моря, заваленного выброшенными из его темных глубин бурыми водорослями, где под крики чаек выйдет ему навстречу из-за поворота, вся в пене и мельчайших капельках морской воды, окутанная сиянием солнечных лучей его Черная муза, которая подарит ему вдохновение, не снившееся еще никому, а потом погубит, превратив через несколько дней в неудачника и жалкого старика, неспособного написать уже ничего. Ибо всякого, кто повстречал на крымских брегах свою Черную музу, ожидает именно такая злая судьба.
2009
Владыка Чатыр-Дага
Давно это было. Однажды молодой охотник из племени, обитавшего в уединении алуштинской долине, погнался за стадом оленей, поднимаясь вслед за ним по каменистым и крутым отрогам Чатыр-Дага. Постепенно стадо оленей редело, разбегаясь от охотника в разные стороны, и наконец от него осталась всего одна молодая самка, раненная охотником в шею, которая упорно поднималась вверх, непостижимым образом карабкаясь по самым заоблачным кручам, несмотря на то, что из ее раны на землю непрерывно текла горячая алая кровь, покрывая растущие на камнях лишайники причудливыми бурыми пятнами. Наконец раненная оленья самка оказалась у входа в какую-то пещеру, и тотчас же скрылась в ней, а молодой охотник, изнемогая от погони, подошел к темному провалу, ведущему в неизвестные и мрачнее глубины, и, помедлив мгновение, зашел внутрь следом за ней. Ему очень хотелось вернуться домой с добычей, и он был готов рисковать, заранее представляя себе, как входит в свое родное селение, неся у себя на плечах тушу добытого им оленя, а незамужние девушки племени смотрят на него восторженными глазами, и одевают на голову венок, сплетенный из лесных крымских цветов.
Пещера, поначалу узкая и мрачная, постепенно становилась все шире, в ней делалось все светлее и светлее, и наконец молодой охотник, ступая ногами по свежим, еще дымящимся каплям крови, оставленными раненной самкой оленя, вышел в большой, освещенный свечами и бесчисленными факелами зал, в котором сначала из-за обилия цветных разноцветных пятен и многочисленных светильников ничего не увидел. Но постепенно, придя в себя, он обнаружил, что находятся внутри чудесного дворца, стены, пол и потолок которого состояли из переливающихся огнями сталактитов и сталагмитов, а впереди, на большом троне, в окружении блестящей свиты, сидел великолепно одетый и необыкновенно важный вельможа с царской короной на голове. Перед ним на полу в прозрачной окровавленной тунике лежала молодая девушка, в шею которой была воткнута острая оперенная стрела. Это была стрела из колчана молодого охотника, которой он ранил убегающую от него самку оленя. Охотник похолодел от ужаса, и понял, что попал в очень плохую историю, и что, возможно, часы его жизни уже сочтены.
Мрачно смотрел на молодого охотника сидящий на троне вельможа с золотой короной на голове, словно проникая в самую его душу, и наконец-то сказал:
— Ты видишь перед собой, дерзкий и наглый смертный, Владыку Чатыр-Дага, царя этой величественной, похожее на шатер, горы, и всех прилегающих к ней долин и селений. Знай же, о несчастный, что ты посмел поднять руку на мою дочь, которая под видом лесного оленя мирно гуляла в рощах у подножия Чатыр-Дага, окруженная своими сестрами и подругами, временно принявшими тот же облик, что и она. Твоя стрела ранила ее в шею, и жить ей теперь осталось совсем немного. Будь уверен, что в тот же самый миг, когда она испустит свой последний вздох, заботливо окруженная дворцовой челядью и придворными лекарями, которые, увы, бессильны спасти ее, — в тот же самый миг умрешь и ты, сброшенный с самой высокой скалы, которая только находится в моих владениях!
— Пощади меня, о Владыка Чатыр-Дага! — взмолился несчастный молодой охотник, упав к ногам сурового вельможи, сидящего на величественном каменном троне, и напоминающего своими чертами лица огромную глыбу камня, или даже скалу, поросшую одинокими, искривленными ветром соснами. — Пощади меня, я не хотел убивать твою дочь, ибо не знал, кто она такая, да и о твоем существовании слышу впервые, я еще очень молод, и даже еще не женат, мне рано умирать такой лютой смертью!
— Есть лишь один способ для тебя остаться в живых, — холодно и протяжно, словно бы это говорил не он, а эхо далеких камнепадов в горах, ответил молодому охотнику Владыка Чатыр-Дага, — и этот способ заключается в том, чтобы жениться на моей смертельно раненной дочери. Если ты женишься на ней, и уведешь ее вниз, в свое селение, она станет человеком, и сможет остаться в живых, связав отныне свою жизнь с жизнью людей. Здесь же, в этих каменных чертогах, она непременно умрет, и месть моя тебе будет ужасна, ибо нельзя поднимать руку на царскую дочь, и надеяться после этого остаться в живых!
— Хорошо, я согласен, — пролепетал смертельно испуганный молодой охотник, понимая, что иного выхода у него нет, и видя, что царская дочь, лежащая перед нам на каменном полу в полупрозрачной окровавленной тунике, вовсе не дурна, и, пожалуй, может поспорить своей красотой с самыми записными красавицами его племени. — Я согласен жениться на твоей дочери, и отвести ее вниз, в алуштинскую долину, где она станет человеком, и навсегда забудет о своей прошлой жизни!
— О своей прошлой жизни она не сможет забыть никогда, даже став обычной земной женщиной, — ответил ему, немного смягчившись, Владыка Чатыр-Дага, — да и я никогда не смогу забыть о ней, и буду время от времени, всеми невидимый, ее навещать. Так что заботься о ней хорошенько, и помни о той огромной милости, которую я тебе оказал, ибо еще никто из смертных, кроме тебя, не смог остаться в живых, проникнув в мой подземный дворец!
Так молодой охотник стал мужем дочери Владыки Чатыр-Дага, и после пышной и мрачной свадьбы, сыгранной в потайных подземных пещерах, спустился вместе с ней в алуштинскую долину, нагруженный несметными сокровищами, которыми одарил его хозяин огромной крымской горы. Дивились жители алуштинской долины красоте молодой женщины, спустившейся с гор вместе с молодым охотником, дивились тем богатствам, которые он с собой принес, но постепенно привыкли и к тому, и к другому, и жизнь в долине стала течь так же, как и текла до этого. Все здесь занималась своим привычным трудом, выращивали виноград, груши, яблоки и грецкие орехи, ходили на охоту, ловили в море рыбу, рожали и воспитывали детей, и только жена молодого охотника день ото дня становилась все более грустной, целыми днями засматриваясь на отроги близкого, похожего на шатер, Чатыр-Дага, почти не разговаривая со своим мужем. Много раз просила она отпустить ее ненадолго вверх, в гости к отцу, который, вопреки обещаниям, так ни разу и не проведал ее, занятый, очевидно, своими важными делами, но молодой охотник, чувствуя неладное, отказывался отпускать ее от себя. Наконец, видя, что жена его совсем исчахла от тоски, превратившись в иссохший черный тростник, вовсе не похожий на ту цветущую красавицу, которой была еще недавно, он смягчился, и сказал:
— Хорошо, я отпускаю тебя, но совсем ненадолго, и буду считать каждый день и каждый час, пока ты вновь не вернешься ко мне!
Повеселела молодая женщина, вновь став прежней цветущей Олхой (так звали дочь Владыки Чатыр-Дага), поцеловала своего мужа, и сказала ему:
— Не волнуйся, любимый муж, я вернусь через три дня с новыми богатыми дарами, которыми одарит нас мой отец, и больше не буду покидать тебя никогда!
Сказав так, она поднялась наверх чуть ли не к самой вершине Чатыр-Дага, запретив мужу сопровождать ее, и исчезла там навсегда. Три дня прождал ее молодой охотник, а потом еще три дня и еще, но Олхой по-прежнему не возвращалась к нему. Наконец, не выдержав ожидания, он сам отправился на ее поиски, и пропал, словно бы сгинув навеки. Не видели больше люди в алуштинской долине ни одного из них, а только словно бы слышали шум богатой свадьбы, доносившийся из недр Чатыр-Дага, да страшный раскатистый голос, который не мог принадлежать человеку, а разве что каменному существу, хозяину мрачного подземного мира. С тех пор всякий раз, когда люди в алуштинской долине, да и не только в ней, смотрят в сторону Чатыр-Дага, они вспоминают о его Владыке, шутить с которым не позволено никому.
2009
Стопы Аллаха
Мудрые люди рассказывают, что в былые годы любил Аллах ходить босиком по булыжным мостовым Алушты, оставляя на них своих прозрачные следы, которые еще многие годы после этого были видны всем, кто верил в небесного покровителя мусульман этой грешной земли. Была Алушта в те времена мусульманским городом, стояли в разных концах ее прекрасные мечети, вонзались в небо высокие минареты с начертанными на них изречениями из Корана, продавались на центральном рынке города товары со всего света, в том числе китайские шелка, персидские ковры, оружие из Армении, невольники из России и дальних северных стран, специи из благословенной Аравии и рыба из благословенного Господом Черного моря. Благословил Аллах Алушту, ибо нравился ему этот город, по булыжным мостовым которого было так приятно гулять в предутренние тихие часы, когда спят все, кроме Бога, которому спать некогда, ибо дела Его так обильны и многотрудны, а пространства, подвластные Его воле, так обширны, что не спит Он никогда, и прозревает мысли и сны как грешных людей, так и последних тварей, ютящихся в норах, стойлах и гнездах, свитых на вершинах больших деревьев. Все прозревал Аллах на этой земле, бродя ранним утром по прохладным мостовым Алушты, которых было в этом городе ровно семь, и которые особенно полюбились Богу всех мусульман. Благословил Господь семь булыжных мостовых Алушты, на которых отдыхали от непомерных трудов Его босые стопы, и изрек вечное пророчество о судьбе этого города, который будет благословен до тех пор, пока существуют в нем семь древних булыжных мостовых с вдавленными в них то здесь, то там, стопами Аллаха, и который будет проклят на все времена, если эти семь мостовых будут разрушены.
Прошло много лет, пролетела века, прошла, кажется, сама вечность, и настали в Алуште совсем другие времена, превратился город в огромный муравейник, в огромный постоялый двор, в который каждое лето стекаются со всей земли миллионы праздных людей, не верящих ни в Бога, ни в черта, и для которых безумие летнего отдыха важнее вечных ценностей, начертанных на вечных, неподвластных тлению и распаду, строках Корана. Покинула тишина и покой тихие алуштинские улицы, заполнились они толпами праздно и беспечно бредущих людей, заасфальтировали их местные жители, стерев о лица земли следы проходившего здесь некогда Аллаха, и навлекли тем самым на себя его страшное и вечное проклятие. Лишилась Алушта благословения Бога, перестала быть городом, по тихим булыжным мостовым которого гулял ранним утром Тот, Кто повелевал душами всех правоверных, и стала удушливым бетонным и асфальтовым царством, в котором холодно зимой и невозможно дышать летом. И если не восстановят алуштинцы свои семь уничтоженных булыжных мостовых, по которым некогда гулял сам Аллах, совсем прекратится жизнь в этом городе, ибо невозможно жить там, где нестерпимо холодно от бетона и асфальта зимой, и жарко, словно в аду, летом. Да сбудутся слова вечного Бога, и да сгинут те города, булыжных улиц которого не касаются Его вечные стопы!
2009
Черная вдова
Рассказывают, что давным-давно жила в Крыму вдова, необыкновенно злая женщина, которая извела своего мужа бесконечными придирками и скандалами, и раньше срока свела его в могилу. Была она маленькая, юркая, проворная, вся почерневшая, но только не от горя, а от злобы, которая не хуже жаркого солнца высушила ее лицо и тело, и не оставила в ней ничего, кроме злобы и ненависти ко всему окружающему. Боялись ее люди, всегда обходили стороной дом страшной вдовы, который стоял особняком в каменистом, неприступной, поросшем чертополохом и ядовитыми растениями месте, а когда все же сталкивались с ней и вынужденно разговаривали о чем-то, всегда потом испытывали страшную усталость, жар и озноб, будто их отравили какой-то злой и нехорошей отравой. И действительно, злоба, постоянно, и днем, и ночью, кипевшая внутри Черной вдовы (как давно уже прозвали ее люди), переполнило все ее существо такой злой отравой, таким страшным ядом, что он даже время от времени сочился из нее, и сбегал на землю по углам высохшего, похожего на челюсти страшного паука, рта, и земля в том месте, где падали на нее страшные черные капли, не родила уже никогда.
Трудно сказать, откуда в Черной вдове взялся этот яд, и что его породило: не то ее постоянная злоба и ненависть к людям, не то неприветливая и выжженная земля, на которой стоял ее одинокий, весь затянутый паутиной, с запутавшимися в ней мертвыми птицами и мелкими зверьками дом? Или, может быть, впитала она в себя сок и страшную черную силу тех ядовитых растений, которых немало в Крыму, и которые люди всегда предпочитают обходить стороной, и советуют малым детям делать то же самое? Но, скорее всего, как говорили мудрые старики, которые уже давно живут на земле, и хорошо понимают все, что происходит вокруг, — скорее всего духи зла, которых тоже немало бродит вокруг, посовещавшись между собой, наделили Черную вдову страшной и неодолимой силой убивать вокруг себя все хорошее, чистое и светлое, и отравлять своим черным ядом всякого неосторожного путника, всякого зверя или птицу, которые по рассеянности или беспечности слишком близко подошли к ее похожему на развалины, сверху донизу затянутому паутиной жилищу.
Постепенно Черная вдова совсем потеряла свой бывший у нее когда-то человеческий облик, рот ее, постоянно перекошенный от злобы, свело так, что он превратился в челюсти юркого паука, да и сама она стала таким же небольшим черным пауком с четырьмя парами лап и маленькими злобными глазками, внимательно рыскающими туда и сюда в поисках своей ежедневной добычи. Во всякого, кто попадался ей на пути, впивалась Черная вдова своими кривыми зубами, впрыскивала страшный яд, спастись от которого невозможно почти никому.
Иногда Черная вдова вновь выходит замуж то за крымского паука-тарантула, то даже за злобного скорпиона, но это происходит скорее от скуки и от звериного одиночества, которое постоянно гложет ее изнутри. Однако уже через малое время, натешившись любовью своих новых мужей, она убивает их, и вновь остается одна. Сидит Черная вдова в своей глубокой норе, в которую давно уже превратился ее старый полуразвалившийся дом, окруженная целым выводком маленьких черных паучков, своих родных детей, похожих не то на скорпионов, не то на тарантулов, не то на маленьких Черных вдов. Подрастают со временем паучата, расползаются во все стороны, и становятся такими же, как их мать: маленькими, злобными и ядовитыми, убивающими все живое, что повстречается у них на пути. Поэтому людям, зверям и птицам в Крыму не следует быть слишком беспечными, и не забредать в те места, где они могут быть укушены страшным насекомым, которое когда-то было человеком, но из-за ненависти и злобы потеряло навеки свой бывший облик.
2009
Город хромых
Если вы собираетесь приехать в Алушту, и не знаете легенды о Городе хромых, вас могут посетить крупные неприятности! Поэтому наберитесь терпения, и внимательно прочитайте эту легенду, основанную на достоверных событиях, случившихся на рубеже второго и третьего тысячелетий. Впрочем, некоторые источники утверждают, что события, похожие на те, что описаны в легенде, происходят в Алуште постоянно, — что ж, это лишний повод задуматься, и, быть может, пересмотреть свое отношение к этому городу. Который в некоторых обстоятельствах вовсе не является жемчужиной у моря, и полон множества опасностей, о которых лучше знать заранее!
Итак, в последнее десятилетие двадцатого века, — века, ушедшего от нас уже навсегда, — в Алушту приехал один молодой, и не слишком известный московский поэт, подающий, тем не менее, по мнению друзей, очень большие надежды. Он решил немного пожить здесь, и подлечить расшатанные за последние годы нервы, пользуясь покоем и тишиной небольшого приморского города. Сняв комнату у какой-то старушки совсем рядом с морем, он каждый день гулял по набережной, чувствуя, как силы вновь возвращаются к нему, и ему опять хочется писать стихи, воспевая такие давно забытые им вещи, как искренняя любовь, красота природы, свежесть раннего весеннего утра, взгляд незнакомой женщины, внезапно улыбнувшейся ему в чужой и безликой толпе. Он подолгу стоял на вдававшемся в море бетонном волнорезе, и наблюдал за стаей лебедей, неизвестно как оказавшихся здесь, которые изгибали свои длинные шеи, и выхватывали из воды куски хлеба и булок, в изобилии кидаемых им отдыхающими и местными жителями. Рядом с лебедями сновали, как маленькие лодки, серые нырки и утки, норовя ухватить свою часть добычи, а в небе с криком кружили чайки, считающие эту территорию своей, и негодующие на появление здесь гордых и спокойных чужаков, к которым было привлечено всеобщее внимание. Лебеди, чайки и утки совсем успокоили Андрея П. (так звали приехавшего в Алушту поэта), и он уже начал подумывать о том, что скоро надо возвращаться в Москву, и приступать к своим ежедневным обязанностям поэта, то есть писать по ночам стихи, выкуривая огромное количество сигарет и выпивая неисчислимое количество алкоголя, ходить по редакциям, спорить до хрипоты с друзьями, волочиться за очередной, холодной, рыжеволосой, абсолютно ему ненужной, к тому же косоглазой и имеющей спереди огромную золотую фиксу красавицей-редакторшей, — он уже начал подумывать о возвращении, как вдруг странное и досадное происшествие ненадолго нарушило его, казалось бы, обретенный покой. Дело в том, что за ним начал неотступно ходить какой-то неряшливый хромой человек, одетый в тельняшку и поношенный матросский бушлат с одной или двумя болтающимися на нитках пуговицами, и отвязаться от него Андрей П., сколько ни старался, не мог. Назойливый хромец настойчиво поджидал его возле дома, лениво прислонясь к изгороди, и куря дешевые вонючие папиросы, дым которых достигал до второго этажа, где находилась комната Андрея, и следовал за ним неотступно, как тень, или как привидение, приводя поэта в состояние растерянности и даже ужаса. На вопрос, что это за человек, хозяйка Андрея ответила, что это, очевидно, один из местных хромых, которых в городе великое множество, и которые, по ее мнению, вообще составляют большую часть здешнего населения, и что раз уж он начал преследовать Андрея, то это добром не кончатся. Лучше всего, по ее мнению, поэту вообще уехать отсюда, потому что хромые наверняка выбрали его своей жертвой, и теперь или сделают его таким же хромым, как они сами, или вообще убьют, а мясо пустят на чебуреки и плов, которые затем продадут на набережной отдыхающим, деньги же потратят на водку и на портвейн в ожидании новой жертвы.
Признаться, Андрей П. ни капли не поверил старухе, которая, кажется, тоже прихрамывала, и привыкла, очевидно, рассказывать байки отдыхающим, заранее ждущим от местной экзотики необыкновенных приключений и чудес. Он решил объясниться с настойчивым хромцом, и потребовать оставить его в покое, но это ни к чему не привело, потому что хромец всячески уклонялся от разговора, нагло щерил свои желтые зубы с зажатой в них дешевой папироской, и скрывался в каком-нибудь узком переулке, которых здесь было великое множество, оставляя Андрея ни с чем. Промучившись так несколько дней, и даже перестав спать по ночам, Андрей действительно решил уехать из города, досадуя на то, что вообще появился здесь, и проклиная местные жестокие нравы. Масла в огонь подлила еще и старуха своими рассказами о свирепых хромцах, подлинных хозяевах этих благословенных мест, которые по ночам превращаются в козлов, и прыгают по горным вершинам и кручам, а днем пьянствуют в местных пивнушках и барах, и преследуют очередную приглянувшуюся им жертву. Признаться, было от чего начать сходить с ума молодому московскому поэту с расшатанными за долгие годы нервами!
Однажды рано утром, в день своего отъезда, поэт в последний раз вышел на набережную (Андрей П. решил уехать сегодняшним вечером), и внезапно увидел, что она заполнена множеством хромых людей, одетых в тельняшки и поношенные бушлаты, один в один похожих на его страшного преследователя, державших в щербатых зубах вонючие потухшие сигареты, и помешивающих в огромных котлах какое-то отвратительное и смрадное варево. Вся набережная была уставлена этими огромными закопченными котлами, и хромцы, нелепо приседая над ними на своих кривых ногах, сосредоточенно помешивали внутри огромными грязными палками, и ласково улыбались Андрею, делая ему приглашающие знаки руками. Немного помедлив, Андрей подошел к хромцам. Вблизи они были еще страшнее, чем издали! В свете призрачного и сырого осеннего утра они действительно походили не то на демонов, не то на козлов, справлявших здесь свой страшный шабаш, а костры, пылавшие под их котлами, походили на адские огни, пылающие в преисподней. Ими была заполнена от начала до конца вся набережная. Тысячи, десятки тысяч хромцов, практически все население города, окружило со всех сторон несчастного Андрея, и начало вокруг него неистовые игры и пляски, смысла которых он никак не мог понять. Потом его начали раздевать, противно щекоча при этом, причем женщины-хромцы шептали ему на ухо непристойные слова, а молоденькие хромые девушки, совсем голые, тянули за руки в разные стороны, и хохотали так весело и так страшно, что Андрей от этого хохота начал терять сознание. Последнее, что он помнил, это то, как его, совсем голого, бросили в огромный котел, и, насыпав сверху риса, моркови, лука и чеснока, все это посолив и густо засыпав перцем, начали мешать огромной и страшной палкой, отчего он совсем задохнулся, и превратился в ароматный и вкусный плов, который днем продавали на чистой и тщательно выметенной набережной доверчивым отдыхающим.
Очнулся Андрей через несколько дней возле какой-то пивнушки в обществе своего давнего хромого знакомого. Он теперь сам был хромым, на нем была одета старая, ветхая, местами прорванная тельняшка и такой же старый, с оторванными пуговицами бушлат. Он стал одним из бесчисленного множества хромцов этого города, и только лишь смутно помнил, что когда-то был молодым, подающим очень большие надежды московским поэтом. Днем он пьянствовал, курил дешевые и вонючие папиросы, и подыскивал очередную приезжую жертву, которую можно было заманить в свои сети, обобрав до нитки, и свести с ума, сделав в итоге таким же хищным и жестоким хромцом, как он сам. Ему было на все наплевать, он жил единственным днем, от одного стакана дешевого вина до другого, и считал такую жизнь вполне нормальной, искренне презирая всех остальных, а также весь прочий мир, в котором звучит музыка, сочиняются по ночам стихи, и делаются признания рыжим и косоглазым редакторшам в издательствах в журналах. Точно такими же были его хромые собратья, составляющие, по мнению знакомой ему старухи, большую часть населения города. Старуха, кстати, благополучно продала оставшиеся от него вещи, а самого поэта никто не искал, потому что у него не было родственников. Только лишь что-то из его коллег по перу вспомнил про два или три неплохо написанных стихотворения, принадлежавших неизвестно куда исчезнувшему поэту, но потом и о них забыли.
Если вам случится побывать в Алуште, обязательно посетите местные харчевни и бары. Здесь, если вы угостите рассказчика, вам непременно расскажут легенду о Городе хромых и о молодом московском поэте, не то сошедшем с ума, не то по непонятной причине ставшем одним из местных хромцов. Вы даже можете увидеть его у входа на алуштинский рынок, постаревшего и погрузневшего, одетого в ветхую тельняшку и старый матросский бушлат, лениво прислонившегося к грязной базарной стене. Можете купить ему стаканчик вина, но ни в коем случае не разговаривайте с ним, а лучше всего сразу же уезжайте отсюда, потому что легенда о Городе хромых вовсе не выдумана, и вас может ожидать такая же злая судьба.
Поделиться книгой: