Помоги проекту - поделись книгой:
Проснувшись, Хромов сразу наткнулся на чей-то внимательный взгляд. Белокурая женщина напротив быстро отвела глаза. Хорошенькое дело разглядывать спящего — надеюсь, не храпел.
— Станция Мацеста, — красиво объявили в динамики.
Он вдруг поднялся со скамьи, снял с полки свой чемодан и легко пошел к выходу.
Целые две минуты в своей жизни Петр Григорьевич Хромов был абсолютно счастлив. Нет-нет, он не собирался поселиться в приморском поселке насовсем. Он был человеком рассудочным, он все придумал. Останется еще на две недели, с прошлого года не отгулял, надо — возьмет еще за свой счет. Он подождет, чтобы утихла, ушла острота, чтобы Тася превратилась в обычную женщину. Он подождет, пока ослабнет в этой истории его мужской интерес, не век же ее желать, он, конечно же, вернется домой, но не сейчас.
Заспанный, счастливый, он улыбался людям на солнечном перроне. Потянулся, расправился в рост. Подождут его огромные дела. Вот только московская комиссия на днях — нет, не на днях, — Хромов перестал улыбаться, — а послезавтра. Можно, конечно, и без него, но хорошо бы, хорошо...
— Мужчина, мужчина, это не конечная! Вы же Адлер спрашивали, еще две остановки, — в открытых дверях электрички волновалась белокурая. — Скорее, сейчас тронемся. А я, главное, смотрю, вы пошли... Ну вот, слава богу.
Чудо
— Поезд номер семь Ленинград — Севастополь отправляется с шестого пути, левая сторона.
Чья-то сигарета полетела в провал между перроном и пыльными гофрами вагона. Кира проследила глазами.
Ее спутник надвинулся, обнял ее немного растерянно, и она задушенно сообщила ему куда-то в ключицу, в ворот, что им нужно расстаться, вот прямо сейчас, здесь, на перроне, она на практику, а когда вернется... в общем, не надо ее встречать — да, вот так.
Кирину подругу Лёлю провожали соседки по общежитию. Лёля уже расцеловала их и шагнула к вагону. Кира тоже подошла попрощаться — хорошие девочки, часто вместе курили в рекреации, — но поцеловала только одну, а про вторую просто забыла. Эта вторая окликнула ее удивленно — Бабочкина! — и Кира вернулась, обняла девочку. Высокую, с золотистыми завитками по лопаткам. Кажется, она из Владика.
На него Кира больше не взглянула. Додумается, наверное, подкинуть девчонок до общаги.
В вагоне отвернулась от окон, за которыми плыл перрон. Потом безостановочно говорила с Лёлей, нарочно весело — Киру немного лихорадило, — еще с двумя одногруппницами, которые ехали с ними на практику, отличницы-зубрилы, совсем не близкие им с Лёлей души. Кельбас и Смычкова.
Полноватая блондинка с ребенком попросила поменяться с ней полками. У нее боковая верхняя, а у Киры с Лёлей — нижние прекрасные небоковые. Женщина умоляюще смотрела на Киру, склонила голову к плечу: пожалуйста, миленькие! Тут же Кельбас елейным голоском спросила у Смычковой авторучку для кроссворда, та сразу откликнулась: вот тебе карандашик. Так они ликовали, что судьба в виде полноватой блондинки настигла Киру: ведь они с Лёлей сразу захватили самые удобные места, хотя в билетах одно нижнее у Кельбас. Шумно выдохнув, Кира принялась собирать свои вещи, чтобы перенести их на боковое. Женщина приговаривала что-то ласковое вокруг.
Вся эта дорожная суета помогала очень: перейти на другую полку, рубль за постель, у Смычковой жареная курица, а у них с Лёлей пирожки из кулинарии и банка ставриды в собственном соку. Консервный нож забыли, и Кира ходила за ним к проводнице, благо ее полукупе рядом. Вслух мечтали покупать завтра на станциях у бабушек малосольные огурчики и картошку, посыпанную карамельными шкварками.
Но часа через два, когда все смолкли, угомонились, тоска догнала Киру. Под стук колес и догнала. Чай в подстаканнике пах протухшей тряпкой, позвякивала ложечка о стеклянный бортик. Не отрываясь она смотрела на край неба, где полыхало расплавленное закатное золото. И этот чай, и запах веника от него, и звяканье, и закат — такая печаль! Зажгли свет, и от этого совсем тошно. Тусклые потолочные лампы бежали теперь вместе с сумеречными перелесками и деревнями. В окне двоилась бутылка лимонада и купе напротив. Смычкова на своем верхнем отвернулась к стене: через полтора месяца у нее свадьба, вот и грезит там, видимо, о своем женихе. Мамочка с малышом уснули уже до утра, а Кельбас карандашиком ковыряла кроссворд, изредка поворачивая голову к заоконному позднему вечеру, — думала, наверное.
Кира постелила себе наверху. Простыни влажные, серые. От старшей сестры, которая однажды работала проводницей в студенческом отряде, Кира знала, что если простыни вот такие, то, скорее всего, их никто не стирал, а просто развесили по вагону и опрыскали из пульверизатора, потом — хлесткими ладонями от центра к бокам и в аккуратную стопку, на которую в конце процесса полагалось сесть сверху. Еще можно под матрас. Под гнетом они высыхают, и вид потом как из прачечной. У проводников это называется “китайка”. Такой вот заработок — продать белье не один раз.
— Пойдем по сигаретке, — Кира потерянно повернулась к Лёле.
Тамбур прокуренный, грохочет.
— Ну все. Я ему все сказала, — Кира бросила спичку в консервную банку для окурков, прицепленную к дверным перильцам.
— Чего? — Лёля морщится от табачного едкого дыма: его так много в замкнутом дребезге, что можно уже и не курить.
Она открыла дверь на переходную площадку — гонит дым. Но через грохот Кире не рассказать о том, что так важно сейчас рассказать: мама позвонила месяц назад — забирай в сентябре Тёму, устала я с ним. Но Кирин мужчина сразу сказал, что чужого ребенка никогда не полюбит, и Кира презирает его за это, а толку? Второй возлюбленный, Лёнька, веселый и светлый, да Лёля знает, будет любить Тёму всегда и жениться готов хоть завтра. Но с тем первым, оставшимся на перроне, так трудно расстаться — с ним беззаботно и легко, бездумно. Она сделала свой выбор в пользу любви, да, любви, все уже хорошо, она не будет больше биться о железное сердце первого, только тоскливо вот.
— Да закрой ты эту дверь! — зло кричит Кира.
Лёля изо всех сил толкает тяжелую дверь. Колеса под полом стучат потише. На стыках рельсов девочек бросает друг к другу.
— Я залетела, — говорит Лёля.
Теперь хлопает другая дверь, из вагона. У проводницы калмыцкие нависшие веки и мятая форма.
— Так, заканчиваем тут курить, я буду выпускать через нерабочий. Малая Вишера. Минуту стоим.
Пока она возилась с секреткой, девочки затушили сигареты.
— От Петрова?
— А от кого же еще? — всхлипнула Лёля.
На перроне два неприятных типа обступили проводницу, всю стоянку о чем-то негромко договаривались с ней. Она сначала отнекивалась, отворачивалась. Потом уже хрипло смеялась, даже кокетничала. Подобралась, стреляла глазами, пропуская их в вагон. “Без билетов”, — догадалась Кира.
У первого на высокой восточной скуле грязный пластырь, а на темном лице очки-капли. Осмотрел их с головы до ног — десять вечера, солнечные очки! — усмехнулся слегка, проходя в вагон. Даже на пальцах наколки. И от его усмешки и хамелеонов этих — мороз по коже. Второй — вертлявый, с прибаутками, водянистые глаза. Присвистнул на них:
— Лапушки какие!
Оба пили в купе у проводницы, и оттуда — сивухой на весь плацкарт, часто выходили курить в рабочий тамбур, хлопали двери, кто-то падал, матерился. Кира лежала ни жива ни мертва по соседству с этой пирушкой, но ей казалось, что в самом ее центре, и молилась, чтобы они там поскорее все перепились, свалились, уснули. Потом Главарь, как она окрестила темнолицего, закрылся с проводницей, а Вертлявый наливал какому-то пассажиру прямо у титана, рассказывал, как однажды целый месяц он драл продавщицу из пивного ларька, и она, чтобы не залететь, спринцевалась пивом.
— Прикинь? — Вертлявый зашелся в кашляющем смехе.
Потом настала его очередь уединиться с проводницей, и Главарь ласково просил его не обижать женщину — она хорошая очень, вот только ее надо сводить помыться.
Киру колотило от омерзения и страха, но она старалась дышать ровно и глубоко, чтобы никто не заподозрил, что она не спит.
Он приблизился, гладил ее икру через простыню, шептал, что влюбился с первого взгляда, вот как увидел, так и пропал сразу, сидел он за убийство, только освободился, но пусть Кира не боится — он ее не обидит, завтра в Запорожье вместе сойдут, к маме поедут знакомиться. Кира притворялась мертвой.
Утром проснулась от причитаний блондинки: все деньги из-под подушки украли, ироды, а ей от Мелитополя еще семьдесят километров до поселка — как добираться? — и даже на межгород ни копеечки, свекру позвонить. Громко плакал ребенок. Очередь в туалет исподтишка разглядывала блондинку, какая-то тетка сочувственно кивала, сложив руки на животе; Кельбас гладила мамочку по руке, поправляла очки, успокаивала. Поезд набрал ход, летел среди солнечных степей, в вагоне уже жара, вонь из туалета, запах зубной пасты и носков. Невеста Смычкова доедала курицу.
Кира перехватила волосы в хвост заколкой-автоматом и, ударяясь то головой, то локтями о высокую третью полку, спрыгнула к своим.
Блондинка рассказывала историю снова и снова: вот сюда положила, такой кошелечек вязаный, на пуговке, петелечка сверху, для мелочи там отделение на молнии. Это вслух, громко. Потом шептала, вытаращив глаза и показывая куда-то вдоль коридора:
— А сейчас спят они. У того туалета. Но не пойдешь же спрашивать. А эта шалава еще не появлялась даже, спит у себя там.
Блондинка притворно сплюнула.
Титан холодный, потому завтракали без чая. Вареное яйцо Кира запила лимонадом “Колокольчик”, покурила, и пошли они с Лёлей по вагону собирать деньги — хотя бы до поселка доехать бедолаге. В каждом плацкартном купе приходилось заново излагать суть просьбы, хотя многие уже знали о случившемся. Тянулись за кошельками, головами качали. Денег уже хватало и на автобус, и на еду дорожную. Там, где спали эти, Кирин голос звучал особенно звонко и весело — даже не шелохнулись: слышали, нет? В предпоследнем купе красивая нарядная женщина резко повернулась от окна:
— Сроду бы так не пошла. Попрошайничать.
— Так а как же она с ребенком... как они доедут? — Кира растерялась.
— Пусть к начальнику станции идет, в милицию, дайте ей свои деньги, наконец, сколько можете, но просить других... — женщина достала из кошелька рубль и почти швырнула его по одеялу в сторону Киры.
В купе сильный запах болгарской розы. Это была какая-то другая правда, еще одна, Кира это остро почувствовала, что-то было, было в ее злых словах. Потом долго ломала голову, что же так разгневало эту вагонную красавицу — Кирин пионерский голос или то, что уже собой любовались, праведностью своей, а не дело делали? А если не дать, то что, все будут тебя презирать до Севастополя? И почему так неловко просить? А может быть, “болгарская роза” считала, что мамочка сама виновата: ворона вороной, пусть теперь извлечет урок.
В общем, в последнее купе они не пошли. Кира пробормотала, что денег уже хватает, и повернула к себе. Лёля шипела сзади: сука какая!
Городок при атомной станции утопал в розах и детях. То и дело натыкались на симпатичных мамочек с целым выводком детей. Визг, велики, коляски — шарахались от них в розы.
— Они тут, похоже, не в курсе, что беременность можно прервать, — пошутила Кира и тут же об этом пожалела.
— А что тут еще делать зимой-то? — мрачно заметила Лёля. — Тощища, наверное. Пришел со станции, поел — и вперед. Ну, телик еще перед этим.
Горожане, улыбчивые, молодые, обласканные горячим солнцем и долгим летом, никуда не торопились, выпевали разговоры.
— В жизни не видела столько красивых людей в одном месте, — изумлялась Лёля.
Их поселили в пустой квартирке на втором этаже общежития АЭС, окна которой выходили прямо на здание центральной гостиницы.
— Готель, — прочитала довольная Кира с балкона, уперев руки в боки и характерно гэкнув.
В буфете этого готеля окрошка и буженина малой цены и вкусноты необычайной, таких нет в ленинградском общепите, еще нарядные пирожные и слойки. “Тают во рту”, — мычит Кельбас, снова кусает корзиночку, отстраняется, разглядывая начинку и слепок зубов. Смычкова тоже заглядывается на начинку, но корзиночек не покупает, бережет талию и деньги. Но чаще готовили дома, так как и окрошка, и буженина — во власти неспешной темнобровой Марины, которая двух человек обслуживала примерно полчаса. То и дело исчезала в подсобке, возвращалась в задумчивости, карие глаза с сонной слезой, по пути обтирала тряпицей, а то и подолом разные предметы, посуду, плавно отгоняла мух от пирожков, едва шевельнув белой рукой, переставляла подносы с продукцией, подолгу вздыхала над счётами. Однажды, когда наконец-то подошла очередь Киры, Марина вдруг взялась полотенчиком перетирать стаканы.
— Вы это серьезно? — белая от ярости Кира смотрела ей прямо в переносицу.
— Шо, девчата? — миролюбиво спросила Марина, качнувшись к ним колпаком из накрахмаленной марли.
Кира была уверена, что она просто издевается, но вскоре убедилась, что и местных Марина обслуживала с такой же скоростью — ничего, не роптали. Потому быстрее вечером забежать в продуктовый за “Славянской трапезой” — Лёля научила ее есть. Из металлической консервной банки вываливали на чугун содержимое: фарш, рис, горошек, перец, еще что-то там, всё с дивной кислинкой. Уже горячая восхитительная мешанина поедалась ложками прямо со сковороды — никто не хотел терять ни минуты. Две банки обычно покупали. Долго пили чай. Потом Лёля с Кирой курили на балконе, задрав ноги на перила. Обсуждали, как влом мыть голову, полную цементной пыли.
— Надо платки какие-нибудь купить. Под каску. Я больше не могу каждый вечер башку мыть.
Пропуска делали целую неделю, потому работали не в зоне, а в бытовых корпусах рядом. Сначала их кинули на минус в подвал — там надо было мастерками счищать засохший раствор со сточных лотков в полу.
— От бетонных крапушек, так сказано, — мрачно разъяснила Кира. — Крапушки, блин, ляпушки.
Вот в эти-то лотки на минусе строители обычно справляли нужду (обе) — а куда еще? — не в туалет же бежать наверх. При первом же сюрпризе на дне трапа Лёлю вырвало, а Смычкова-невеста беззвучно лила слезы в сторонке. У Киры сжалось сердце — сидели на корточках в огромных синих комбезах, в касках, ковыряли мастерками ненавистные лотки. На следующее утро Кира уже орала в прорабской, что не слишком ли почетно после четвертого курса говно из лотков убирать? Прораб, нестерпимо синие глаза и косая сажень в плечах, смотрел серьезно, слушал. Негромко распорядился насчет следующей рабочей задачи практиканток из Ленинграда. Было не очень слышно, но понятно, что к говну уже не отправят.
— Не, ты его видела? Видела? Такой вообщеее, — возбужденно шептала Кира Лёле, выходя из прорабской. — Я бы его не выгнала, клянусь, если бы он только не гэкал.
— Тебе это так по ушам? У тебя же папа западенец, — улыбалась Лёля.
— Разные вещи, как не чувствуешь, — пожимала плечами Кира. — У моего лирического героя “г” звонкая и твердая.
К концу первой недели деньги кончились у всех. Ждали аванса, переводов из дома, сердились на непредвиденные траты. Например, сфотографироваться на пропуск — больше рубля — до последнего тянули. Даже на платки деньги жалели. Лёля придумала купить дешевого ситца в “Тканях” и порезать его на косыночки.
С пляжа не уйти — нега серебристая. Вода на горизонте сливалась с вуалево-серым небом, на котором потерялось, растеклось облачное солнце — даже с ходу не угадать, в какой стороне просвечивает его смазанный шар.
— Кирыч, встаем. Фотограф до шести, а “Ткани” в семь закроются, — сонно бормочет Лёля и переворачивается на спину.
— Девочки, вы тогда и на нас ситец купите, пожалуйста, — далекий вежливый голос Кельбас.
Хочется пить, но есть только горячий персик. Кира дремлет и представляет этот платочек под каску белым в зеленую точку, и цветочная кайма по краю такая же зелененькая. В бабушкином шкафу их целая стопка. Платочек пах утюгом, когда его завязывали веселой распаренной Кире после бани. Их еще детям зимой под меховые шапки надевали. Такой специальный платочек — только для детей и старушек, совсем простой. У взрослых тетенек другие — шелковые, скользкие, иногда газовые с золотыми нитями.
— Девчата, а вы сами откуда будете?
Это местные склеивают рядом двух хорошеньких толстушек на покрывале.
— Та мы с Москвы, — звонко отвечают девчата.
Кира и Лёля одновременно фыркают, не открывая глаз.
Взял бы да и приехал, мечтает Кира, плюнул на ее слова о разрыве, вскочил в поезд, в машину, и через сутки здесь. Хотя какой в этом смысл?
Его звали Антон. Была зачетная морозная неделя, и свежеспиленные елки в загоне на углу Лесного и Кантемировской одуряюще пахли, Кира специально проходила там по несколько раз в день, нюхала. Чья-то свадьба, вино рекой. Они танцевали всю ночь и еще день, а на третий Кира поняла, что влюбилась, — решила не спешить с возвращением в свою прекрасную прежнюю жизнь. Лёньке врала, что закрутилась: праздники, сессия — ты любим, любим. На каникулы улетела к сыну, а вернувшись, изумилась, увидев Антона в толпе встречающих. Обратный билет у нее был только до Москвы, а дальше — на любое свободное до Питера. Он встречал все столичные рейсы, перебегая от выхода 1 к выходу 2 через гулкие залы Пулково. Сложил пальцы, показывая “три”: три кофе с молоком из бачка, три, и бутерброды с костромским, тоже три, — целый день тут торчу. Она смеялась — наверху в пяти световых стаканах стремительно гасло небо.
Из аэропорта поехали к нему, и Кира больше не вернулась в общагу. Но ее не покидало чувство преступности и скоротечности происходящего. Она даже вещи свои не перевезла — так и ездила полгода в общежитие переодеваться и курить. Раза два в неделю заезжала к Лёньке, бормотала, что ей надо разобраться в себе, подумать. Смотрел печально, обнимал судорожно.
Антон фарцевал, шил шапочки
Кира думала: ну вот еще месяц, неделя, ну, две, и я уйду — нельзя же всерьез жить такой жизнью. Определенно ее с кем-то путали. На чужом месте было странно и любопытно. Она больше ничего не решала: куда пойти, что надеть, есть на завтрак — всем этим шумно заведовал Антон. Он все время шутил, комментировал, командовал; она замолчала — он не заметил. Самое убийственное, что он не умел разговаривать глазами, обниматься просто так. Наткнувшись на ее долгий взгляд, удивленно спрашивал: “Чё ты?”, оглядывал себя в поисках беспорядка, а любое прикосновение расценивал как призыв к действию.
— Феллиииииини? — смеялся он. — Никогда! Я куплю тебе билет, а сам вон в машине посижу, Феллини — это не ко мне!
Уже на третью ночь грустно вздохнул в потолок: как жаль, что мы никогда не поженимся.
— Почему? — на всякий случай спросила Кира, потрясенная такой скоростью событий.
— Я не смогу полюбить чужого ребенка, — честно признался Антон.
Она рассмеялась, но вдруг поняла, что его слова задели ее. Вдруг впервые почувствовала себя одинокой женщиной с ребенком, хотя даже еще не развелась с отцом этого ребенка.
Утром обязательная чашка сметаны — я не хочу! — будь любезна! Ложку сахара туда, с горкой; Кира поправилась и, кажется, поглупела. Однажды выстирал ее белье — она забежала вымыть руки, а оно на лесочке кап-кап. Кира опустилась на край ванны. Месяц назад, провожая ее на пары, приплясывал утром в прихожей, сонный, родной: проверь-ка одежду, ну проверь! Кира злилась, ощупывая себя. Оказалось, что вот уже три дня, как он зашил ей карман в плаще, а она и не заметила.
Просто ждала, когда уляжется, исчезнет между ними притяжение, перестанут волновать его уверенность в себе, запах одеколона, тела. Как-нибудь да решится, думала она, не сегодня, так к сентябрю.
— Ты кого выбираешь? Этого или вот этого? По красоте или по одежде? — так они рассматривали в детстве журналы мод.
Игра называлась “Давай занимать”. Нужно было успеть занять, присвоить себе мужчину на картинке с красивым лицом или костюмом. По всем параметрам, думала она сейчас, он подходил ей по всем двум параметрам: и по красоте, и по одежде. Просто никто не думал, что их больше.
Лёнька любил не только Киру, но и мир вокруг нее. Знал, как звали ее первую учительницу и собаку, что она обожает переворачивать подушку на прохладную сторону, болтать ногами в воде, “Сагу о Форсайтах”, любит чай с молоком, дворы-колодцы и терпеть не может размораживать холодильник.
Антон из всего списка был в курсе только про чай.
Просто с самого начала он немного расстраивался из-за ее роста — маловато роста, и ноги подлиннее могли бы быть, — переживал, что не видная, не яркая, даже бледненькая. С ребенком.
— Котенок, как же хорошо ты у меня улыбаешься! А умная какая.
Наверное, поэтому он тоже решил, что их союз не навсегда. Зачем тогда влезать в чужой мир, запоминать имя-отчество бабушки. Ее мозг, личность, фантазии не трогали его. Она существовала для Антона в каком-то странном усеченном виде, словно он не хотел дальше открывать ее достоинства, ее таланты, авансом уменьшая боль расставания.
Поделиться книгой: