Помоги проекту - поделись книгой:
Фермер пущен под нож, но продовольственный магазин стал лучше. Это учтите. Я бы даже сказал, что фермер был пущен под нож
Американцы тратят на питание более трехсот миллиардов долларов в год. Деньги у людей есть, люди готовы покупать хорошие и разнообразные продукты, поэтому в последние годы бурно развивается пищевая промышленность, поэтому лучше становится продмаг. Правительство открыло двери для импорта, потому что если бы продмаг стал хуже, оно слетело бы. Продмаг для американца — это очень серьезно, тут шутки в сторону. Не может дать чего-то свой фермер — купим у чужого. Пищевая компания, получив разрешение правительства, осматривается на мировом рынке и прикидывает, где что купить дешевле. Я никогда не видел такого обилия, к примеру, сухофруктов, как сейчас. В прекрасных упаковках, в чистых бочках со стеклянными колпаками… И какое разнообразие! Ты испытываешь удовольствие не только от того, что продуктов хватает, но и от того, что можешь купить, скажем, плод киви из Новой Зеландии. А кроме экзотических, они импортируют и обычные продтовары. Мясо покупают, сахар, зерна купили на 700 миллионов долларов, овощей почти на два миллиарда, напитков на столько же.
A. С. Бестрепетность, с которой это общество пустило, как вы говорите, под нож своего земледельца, наводит на размышления.
B. Л. «У вас происходит депопулляция, — сказал я, выступая там по телевидению. — Исчезает сельский житель. И нам понятна тревога тех немногих американцев, которые обращают на это внимание. Мы ведь на собственном опыте теперь знаем, как легко потерять сельского жителя и как трудно — возвращать». Но сло́ва «бестрепетность» я бы не употреблял. Рейган все время грозит фермерам прекращением субсидий, ведь его республиканская партия всегда была против фермерских программ. И те же республиканцы, тот же Рейган оказались вынужденными делать то, что делали когда-то демократы. Причем в таких масштабах, которые демократам и не снились. С 1982-го по 1984 год правительство потратило 60 миллиардов долларов на помощь фермерам. Оно не может допустить, чтобы число самоубийств было выше определенного уровня.
A. С. Стало быть, фермера режут, но с соблюдением приличий…
B. Л. Ваши слова — как будто из того кафе, где мы с Томом завтракали. Рейгана там и ругают за эту половинчатость, противоречивость. Говорят: лучше бы уж он пустил все на самотек — все кончилось бы быстрее. Они верят в рыночный механизм. Сильнейшие, перестроившись, остались бы, остальные закрыли бы лавочку и пошли на все четыре стороны — что ж сделаешь, в западном мире ни одно хозяйство не работает в спокойных условиях, не чувствует себя в безопасности, западный человек всегда готов к риску, а значит, и к поражению. Но Рейган так дело и ведет, чтобы львиная доля субсидий доставалась именно сильнейшим. И не просто сильнейшим. Я же говорил: создается новое сельское хозяйство. Фермера заменяет агропромышленное объединение — комбинат, комплекс. Ему конкуренция со старушкой Европой по силам. Это то, что предвидел и начинал знаменитый фермер Гарст. Он постепенно превратил свое семейное хозяйство в агропромышленное объединение. Индустриализация пришла не извне, а выросла из нужд развивающегося хозяйства. Ему нужны были удобрения и другие химсредства — создал тукосмесительный завод, который стал обслуживать еще полсотни фермеров. Ему нужно было наладить хранение растущих объемов зерна — создал свой элеватор, который тоже стал служить и соседям. Ему нужны были семена — создал семеноводческий завод, постепенно ставший крупнейшей селекционно-генетической компанией США. Ему нужно было эффективно использовать корма — создал животноводческую ферму. Наконец, он нуждался в финансировании этих дел — купил банки, шесть банков, которые тоже, естественно, обслуживают всю округу. И все это является практически одним громадным многоотраслевым хозяйством на базе одной ведущей отрасли — семеноводства. Со своими дорогами, складами, со своей территорией и населением…
Вот такие объединения и становятся преобладающей формой американского сельского хозяйства.
A. С. Один герой последнего романа Василия Белова сравнивает избу с подводной лодкой, пригодной к автономному плаванию, способной сохранять жизнеспособность в любых условиях, при любых потрясениях…
B. Л. Если бы изба — то есть связанный с нею образ жизни, быт, форма хозяйства, уровень производства — была действительно подобна подводной лодке автономного плавания, то в ней до сих пор жили бы и мы и американцы.
A. С. И хоронили бы четверых из пяти младенцев, рождающихся в этой избе, при этом образе жизни, форме хозяйства и уровне производства. Впрочем, герой Белова полагает, что упразднение избы — результат некоего всемирного заговора. Не случайно, говорит он, избу везде уничтожали в первую очередь. То есть заговорщики таким способом хотели выкурить крестьянина из деревни, чтобы растлить его, невинного, в городе.
B. Л. Да в избе — кто жил в ней, тот знает — дует же изо всех щелей! Как ни конопать, дует… Сколько ни топи… И тараканы лезут. Это не значит, что мне не нравится старая деревня, что мне ее не жалко. Жалко! И семейную ферму, которую Америка приносит в жертву своему желудку, от которой она отвернулась, как девка, идущая за тем, кто лучше угостит (не мое сравнение — я слышал его в придорожном кафе), — жалко. Это было славное «изобретение». Семейная ферма сформировалась сто — сто двадцать лет назад. Она была эталоном сельского хозяйства. Она достигла высочайшей производительности труда, организованности, мобильности, вокруг нее сформировалась социальная деревенская инфраструктура. Но не хотят уже люди жить на фермах. Молодая хозяйка не хочет, как она говорит, хоронить себя на хуторе. Усадьба сына Тома Кристала всего в двух километрах от маленькой деревушки, есть отличная дорога, есть машина — нет, его жена не хочет жить у себя на усадьбе, ей надо к людям.
A. С. В какую-никакую, но — толпу… Как всякий нормальный человек, я не против того, чтобы существовали наши малые деревни, а захиревшие — возрождались. Но возрождались бы не по нашему, городских служащих, писателей, ученых, желанию и решению, а по желанию и решению их самих, этих деревень, по желанию и решению людей, которые живут или будут там жить. Мы все-таки слишком верим в творческую, так сказать, силу начальства. Нам кажется, что при желании и должных знаниях можно найти и выдержать золотую середину. Много мы видели золотых середин? Мы упоминали свежайший пример: борьба с нетрудовыми доходами… Во что она выразилась, не успев родиться? И это, к сожалению, естественно. Вы можете привести пример, когда по команде появилось что-то новое и значительное?
B. Л. Сколько угодно! Я вам назову только те дела, в которых с самого начала, еще на стадии изучения чужого опыта, участвовал сам. Создание бройлерной промышленности. Промышленное производство яиц. Звероводство. Внедрение культуры сорго. Семеноводство кукурузы, без которой сегодня никто не мыслит сельского хозяйства: сначала мы купили пять семеноводческих заводов, потом построили еще двести — и пошло.
A. С. Двести семеноводческих заводов — это хорошо, а кукурузы-то все равно не хватает, покупаем, потому что по телефонограмме: «Приступить к прикатыванию зерновых и однолетних трав…» — урожаи не растут. И не имеет значения, откуда они летят в Старую Рябину — из сельхозуправления, как вчера, или из РАПО, как сегодня, или из райкома, как всегда.
B. Л. К сожалению, вы правы. Это угнетает. А ведь от того, будет ли найден способ защитить хозяйство, трудовой коллектив от этих телефонограмм, от всего и вся, что за ними стоит, зависит судьба, наше будущее. И ведь оно может быть прекрасным, может! Пятьдесят лет назад появились колхозы (совхозы — несколько раньше) — новая форма хозяйства при общественной собственности. Они показали образцы ведения крупномасштабного хозяйства и большие возможности для решения социальных вопросов. И мы с ними тоже в конце концов пришли к агропромышленному объединению.
A. С. Точнее бы сказать: к идее такого объединения. Оно пока существует сугубо формально, само себе не хозяин, ему нет до себя никакого дела, оно, по сути, не подозревает о своем существовании, это вывеска, да и только. А как интересно, сильно, умно начиналось… Возникало снизу, из нужд самих хозяйств, местности… Не создавалось, а именно возникало, пыталось возникнуть… Потом подключился бюрократ — подключился сверху, с инструкций, шаблоном, селектором. Что произошло бы с объединением Гарста, если бы взять да и поставить над ним контору в округе, а над окружной конторой — контору в столице штата, а над штатной конторой — контору в Вашингтоне? И чтоб в этих конторах сидели тысячи служащих на твердых окладах от правительства…
B. Л. Как бы нам это прокричать во весь голос, как бы прокричать?! Что нельзя гробить прекрасные, жизненные идеи… Что нельзя из Москвы навязывать каждому району огромной страны одну и ту же схему управления, вывески, штаты… Приезжаешь в иной район, где десять — двенадцать колхозов и совхозов, начинаешь считать и за голову хватаешься. На каждое хозяйство — не меньше полутора — двух десятков служащих райцентра. Да и в самом хозяйстве не меньше трех десятков.
А. С. С некоторых пор я коплю вырезки из кубанских и украинских газет на тему борьбы с приусадебными теплицами в селах и особенно в райцентрах. В последние годы сначала, кажется, на Кубани, а потом и в других зонах страны совершен
И вот как только эта новая отрасль стала на ноги, на нее набросились местные власти. Знаю одну станицу на Кубани, в каждом дворе — теплица. Масса замечательных огурцов: сладкие, изящные, один в один. Люди рады бы продавать их колхозу с тем, чтобы он продавал их в своих ларьках где-нибудь на побережье Черного моря. Но колхоз не покупает. Во-первых, у колхоза (кубанского!) нет денег на это, во-вторых, председатель боится, как бы райком не обвинил его в поощрении «частника», в-третьих, колхозу велено производить огурцы в общественном хозяйстве. Видели бы вы эти огурцы: не огурцы, а дубовые полена — никому, естественно, не нужны, когда на рынке есть лучшие. Люди просят: берите с нас налог, продавайте нам стекло, кирпич, горючее. А им в ответ или молчок, или бульдозер с дурачком-корреспондентом, который с восторгом опишет, как искоренили еще одно «кулацкое» хозяйство. Вместе с теми, кто его посылает, он думает, что из этой теплицы, если ее своевременно не разрушить, вырастет советский фермер, кулак, вырастет и приберет к рукам нашу родную Советскую власть.
В. Л. Не вырастет и не приберет.
A. С. То же соображение — и в тайной, а местами и открытой борьбе против самой идеи семейного подряда.
B. Л. Советский фермер, советский кулак не вырастет и никого к рукам не приберет, даже если этого кто-то очень захотел бы. Даже американский фермер, американский единоличник, как видите, сходит на нет, не выдерживает конкуренции с агропромышленным объединением… Те, кто рушит сейчас теплицы «частников» на Кубани и Украине, — это ведь, помимо всего, еще и очень темные люди. И это те же лица, те же бюрократы, которые мешают нормально развиваться и колхозам. К колхозам они относятся не лучше, чем к «частникам». Мне кажется, подчеркивать это на каждом шагу очень важно с политической точки зрения. В борьбе с ними нам надо «задействовать» всю память, весь опыт великой нации, каковой мы являемся и каковой нас считают в мире. Мы должны найти в себе силы не давать таким людям власти. А кому по ошибке дали — быстрее забрать. От всей этой «шелупони» надо своевременно освобождаться. Что такое «шелупонь?» Это термин моего друга, экономиста и писателя Николая Шмелева. Этим термином он объединяет всех тех мелких ретроградов, которые мешают нам жить и нормально вести хозяйство.
А. С. Психология
Я попал в Старую Рябину к сенокосу. Сначала накоси в колхоз, потом — себе. Коровы одинаковые, а отношение к коровам со стороны властей разное. Та корова, что у колхозника, — она как бы нечистая, ей все в последнюю очередь. И вот один колхозник (мой сверстник, мы с ним ходили в один класс) вместо сена привез на ферму громадного железного ежа, завернутого в сено. Для веса… Чтобы быстрее выполнить свой долг перед колхозной коровой и приняться косить для своей, хоть она и нечистая. Он, конечно, сделал плохо, он дурной человек, но я думал о другом.
Какая, к шуту, перестройка, если ничего, ровным счетом ничего не меняется в положении этого человека, в его связях с землей, с колхозом, с обществом? Фермер, который везет коровам завернутого в сено ржавого ежа весом в три центнера, — возможен? Агропром вместо министерств, селекторный зал вместо курьеров, РАПО вместо райзо, — да какое это все имеет значение? Как можно играть в эти игрушки? При чем тут Агропром с РАПО и с чем угодно, если председатель колхоза (знаю такого — и не одного!) приходит наутро после «избрания» в диспетчерскую, где его ждут специалисты, и говорит: «Здравствуйте, ослы!» — и продолжает говорить это и кое-что похлеще вот уже три года, потому что он не избран этими людьми, а привезен к ним, и ничего они с ним сделать не могут, пока за него райком.
О перестройке, кажется, сказаны все слова, даже и о том, что на местах должны принимать смелые, нестандартные решения. Не сказано только одного — главнейшего! — слова и ничего не сделано для подкрепления его. Слова об этих председателях: чтобы их себе подбирали и выбирали, а если надо, вышвыривали все-таки те, кто косит сено. Ржавый еж в сене нацелен своими иглами против современной «продразвестки». Или колхоз станет самоуправляемым, или не поможет никакой Агропром. Подлинная перестройка начнется в тот день и там, когда и где люди сами выберут себе председателя, сами положат ему оклад-жалованье, сами условятся с ним по всем пунктам их взаимных отношений.
Мне, конечно, хочется, чтобы эта, всемирно-исторической важности, перестройка началась со Старой Рябины, но я понимаю, что такие перестройки от газетных статей не начинаются…
В. Л. Слушая вас, говорю себе: надо больше ездить по стране, глубже опускаться в жизнь, общаться с рядовыми людьми. Восемьдесят шестой год, а он: «Здравствуйте, ослы!» Да…
A. С. Молодой человек. Пятьдесят пятого года рождения. Никого не слушает: «Да, я такой, слушать могу только себя». Не будь за ним райкома, он не продержался бы и часа. И в сельсовете был бы другой человек. И в райцентре произошло бы то же самое. Новые люди — неожиданные, такие, которых сейчас нет ни в одном списке, встали бы к рулю почти везде. Некоторые замены делаются, но исключительно по старинке: сверху. Перестраивать же и перестраиваться по-настоящему будет только тот, кого подняли над собой низы, кто только их, низов, и будет бояться, только от них и будет зависеть. Это же азбука…
B. Л. В районном, областном центрах знают про методы этого самодура, про то, как относятся к нему люди?
А. С. Я уже давно не удивляюсь, как плохо знают руководители районов и областей положение на местах, как плохо знают они людей, которых выдвигают и удерживают изо всех сил. Но критиковать их, призывать, требовать: лучше изучайте, больше доверяйте низам — это все бесполезно, это все уже было. Нужно другое: неформальная колхозная демократия. Допустить ее способен только тот, кто не будет бояться ее. А не бояться будет только тот, кто ей же, демократии, и обязан будет своим выдвижением.
В. Л. Многие ли захотят выдвигаться?
А. С. Сейчас, когда и председатель колхоза, и директор совхоза по-прежнему связаны по рукам и ногам, — захотят очень немногие. Директор объединения овощеводческих совхозов рассказывает: «Продавали арбузы по тридцать шесть копеек килограмм. Через неделю упал спрос — надо снижать цену, а я не могу. Вопрос должен пройти десяток инстанций. Пока утрясут, наши арбузы никому и даром не будут нужны». И накачки, выволочки идут сейчас такие, каких никогда не было. Встречаю на днях знакомого, только что поднявшегося на очередную ступеньку в Москве, в Агропроме. Месяца три, рассказывает, что-то чувствовалось, какие-то попытки избежать канцелярщины, наладить живую работу были. Потом все стало еще хуже, чем в бывшем Министерстве сельского хозяйства. «Считаюсь, — говорит, — немалым начальником, а только то и делаем со своим аппаратом, что с утра до вечера пишем справки, отчеты, докладные да речи для еще больших начальников». Я посоветовал ему плюнуть на это место, принять под Москвой какой-нибудь совхоз и делать дело: «Скучно ведь и унизительно с вашей агрономической квалификацией и опытом низовой работы сочинять кому-то речи!» — «А директорам совхоза сейчас еще унизительнее, — отвечает он. — Тут на днях уполномоченные так накричали на одного директора, что мужик чуть ли не на ходу выскочил из их машины и бросился куда глаза глядят». И осуждать их трудно. Хозяйственной демократии не прибавилось, а результаты «перестройки» надо давать. Что остается секретарям райкомов и предрикам? Только нагнетать атмосферу. О председателях РАПО я не говорю. Председатель РАПО — четвертое лицо в районе. Какой может быть у него вес, какие возможности, если даже первый секретарь с предриком не в силах избавить Рябину от кабачков?
В. Л. У нас давно и много, хотя и безрезультатно, говорят о просторе для колхозов и совхозов и очень мало — о хозяйственных правах районов, областей. Я это тоже замечал во время последних поездок по стране: райцентр нагнетает атмосферу именно от своего бессилия, бесправия.
A. С. Решениям XXVII съезда КПСС о товарно-денежных отношениях предшествовала довольно острая идейная борьба. Саму мысль о развитии этих отношений объявляли крамольной, «не нашей». Главный редактор журнала «Плановое хозяйство» П. Игнатовский, например, писал, что нужна не перестройка управления хозяйством на началах «продналога», а новые кадры управления. Он порицал тех, кто надеялся на «продналог». К счастью, этих порицаний не испугались, хотя на деле продналогом пока и не пахнет. Но вот какое настроение среди сумских инженеров в связи с «самофинансированием». Мне говорили: «Чтобы мы не топтались на месте, нам надо самофинансироваться в конкурентной борьбе с каким-нибудь Питсбургским объединением».
B. Л. О, тогда сумчанам успех так легко не дался бы! Туго им пришлось бы…
А. С. Зато они кожей знали бы свое подлинное место в том соревновании, итоги которого подводит не наша доброжелательная общественность, а тот же американский фермер, венгерский кооператор и китайский коммунар. «Приспосабливайся или умрешь!» Мои сумские собеседники, насколько я понял, очень хотели бы, чтобы под похожим лозунгом шла вся хозяйственная перестройка, если ей, конечно, суждено когда-нибудь начаться. Эксперименты не в счет. Что самофинансирование хорошая вещь, давно ясно и без экспериментов. Какой «продналог», какие товарно-денежные отношения, если по-старому не будет допускаться конкуренция? Это говорили одни. Другие обвиняли их в том, что они хотят воспрепятствовать воспитанию коллективизма, которое и так продвигается с большим трудом. Напоминали, что на Западе конкуренция не ограничивается одними капиталистами. Среди рабочих тоже есть своя конкуренция. Так или иначе, она портит всех, не случайно не было ни одного крупного писателя ни на Западе, ни на Востоке, который приветствовал ее волчьи законы.
В. Л. Конкуренция, кажется, такое дело, в котором разбираются все: и те, кто за нее, и те, кто против. Я не встречал человека, который бы спросил меня: а что это, собственно, такое?
A. С. Обычно думают так. Конкуренция — это когда предприятие, выпускающее лучшие, допустим, велосипеды, богатеет и разрастается, а предприятие, выпускающее худшие, — беднеет и разоряется. Но как это представляет себе наш человек? Читает в газете, что разорился такой-то завод, такая-то фирма, такой-то концерн или даже целый город: обанкротился, читает, Нью-Йорк. Или шестьдесят пять тысяч фермеров за один год… Что это значит? Завод перестал существовать? Случается, но ведь далеко не всегда и отнюдь не обязательно по причине разорения. Представить переставшим существовать город Нью-Йорк еще труднее. А земля этих шестидесяти пяти тысяч фермеров? Скот, машины и постройки? Что ж, они тоже перестают существовать? А целые обанкротившиеся страны? Есть ведь и такие…
B. Л. Меняются отношения с банком. В силу вступают особые режимы — наподобие наших особых условий кредитирования. Только у нас эти условия формально особые, а там нет, там на деле. Разорился, обанкротился — значит, для тебя перекрывается кредит и ты должен свое предприятие продать или залезть в кабалу, сократить какие-то важные расходы, свернуть какие-то программы.
A. С. Такая конкуренция, такое разорение Лениным не только не отрицались, а предполагались. Насколько я понимаю, это не противоречит ни марксизму-ленинизму, ни здравому смыслу. Речь всего-навсего о том, чтобы от убытков реально страдали лодыри и бракоделы с их начальниками. Это будет заставлять их лучше работать. Когда Ленин требовал судить — притом с конфискацией имущества! — членов правлений убыточных трестов, это и было в духе действительной конкуренции.
B. Л. Допустимо, ничему не противоречит даже такое, что прогоревший завод может быть продан другому объединению. С конкуренцией дело обстоит точно так же, как с прибылью. Есть капиталистическая прибыль и есть социалистическая. Есть капиталистическая конкуренция вплоть до разорения — и должна быть, будет социалистическая конкуренция тоже вплоть до разорения! Почти вплоть…
Что касается самофинансирования, то с ним еще сложнее. Правительственные субсидии — это уже давно обыкновенная вещь на Западе. Это очень интересный вопрос, очень интересное явление. Ни одно хозяйство в богатых капиталистических странах не развивается без огромных правительственных субсидий. Сейчас, когда бизнес должен проявлять невиданную гибкость, быть способным к мгновенным переменам, к скачкам научно-технического прогресса, набирающего космические скорости, — сейчас никто не может обойтись своими средствами.
Взять близкое мне селекционное дело. Разве в нем совершился бы такой скачок, если бы не нашлись нефтекомпании, которые решили вложить сюда деньги? Я же хорошо помню, как в 1982 году сидел с руководителями компаний «Гарст Сидс» и они при мне говорили между собой, мечтали, как бы пробить, организовать селекционный центр. А где взять деньги — шесть миллионов? Они не валяются на дороге. Капитализм их так просто не дает — только под сформировавшееся направление, под то, в чем он уверен. Я знаком с работой банков. Джон Кристал каждый день заставляет своего служащего бежать к тому, кто получил кредит, смотреть за ним. Президент банка может единолично решить вопрос о выдаче миллионного кредита. Совет директоров — пять миллионов. А когда речь идет о десяти, собираются все банкиры города Демойна. Это не такая стихия… То есть это стихия, но в ней свой жесткий порядок, свои законы.
Итак, к делу жизни Гарста, к селекции и семеноводству подключились нефтеперерабатывающие компании. Богатейшие корпорации увидели, что биотехнология, биоинженерия — это такие дела, в которые стоит вкладывать деньги. Приезжаю и узнаю: «Гарст Сидс» уже объединила свои капиталы с крупнейшей нефтяной корпорацией Великобритании, у которой под Лондоном свой научный центр биотехнологии, там занято двести человек. А «Гарст Сидс» была частью компании «Пионер», потом они разделились. Делились судом, суд шел более полутора лет. Выделившись, «Гарст Сидс» поставила себе задачу: хоть теперь у нее и половина сил, но сделать больше, чем делалось до раздела. Они не только выводят сорта, но создали нечто в своем деле: так называемый завод родительских линий. Штат — тридцать человек. Они заняты размножением материала, поступающего только от селекционеров.
В земледелие пошли «нефтяные» деньги — и видите что в результате. Новое сельское хозяйство. Оно рождается сегодня.
A. С. Сказали бы вы еще пару слов об американском продмаге… Какой он в столице, какой — в городке Кун Рэпидс…
B. Л. Никакой разницы. Продмаги одинаковы везде. Восемь — десять видов сахара. Если раньше была одна сахароза, то есть известный нам сахар, называемый теперь «белой смертью», то теперь это и фруктоза, и декстроза, и глюкоза. Фруктоза — тот же мед, никакого вреда для организма, в полтора раза слаще, получают ее (миллионы тонн!) ферментацией кукурузы. Революция в сахарной промышленности. Знаете, кстати, сколько фруктозы мы могли бы получать из той картошки, которая сейчас сгнивает?.. В отделе масел — там тебе не только подсолнечное, там и льняное, конопляное, кукурузное, оливковое, ореховое — какое хочешь. Двадцать видов вареных овощей я насчитал… Тут же можешь выбрать, взвесить и взять с собой подливки, готовые супы. Мясопродукты — любого вида и на любую цену. Недавно начали массовое использование белковых добавок. Это пища будущего, это то, что американцы готовили для других стран, а теперь самым полным ходом пошло внутри страны. Я не мог заказать себе завтрак в кафе быстрого обслуживания. Негритянка назвала мне блюдо, а я не понял — это было неизвестное мне английское слово. Это была котлетка из птичьего мяса в сухарях. Но чем она отличалась от обычной и почему новое название? Другой вкус. В ней, кроме мяса, — соевый излят. Из килограмма мяса они получают полтора килограмма мясопродукта — и потребитель покупает, потому что этот продукт и дешевле, и вкуснее, и более диетичен. Я поехал на мясокомбинат и там увидел, что за последние три-четыре года в переработке мяса произошла революция. Переработка стала безотходной. Мякоть отделяется от кости прямо тут, на конвейере. Кость — на кормовую муку, мякоть и прочее — на разные продукты.
Рождается принципиально новая промышленность двадцать первого века, основанная на безотходных технологиях. Чтобы ничего и нигде не пропадало. Скотомогильников в США нет. Я был на заводе, где перерабатывается павший скот. Джон ужасался: «Куда тебя понесло? Страшная вонь!»
A. С. В США такой падеж скота, что для него существуют целые заводы?!
B. Л. Есть и падеж, но сырье для этих заводов дает беспощадная выбраковка слабого молодняка, старых коров и так далее. Требования к качеству продаваемого фермером скота — высочайшие. Понятия: прирезать и отправить на мясо или съесть самому — нет. Выбракованного или павшего поросенка приедут и заберут. Специальный транспорт. Фирмы делают на этом большие деньги. Собирают они такого сырья ни много ни мало — тринадцать миллионов тонн в год. Эта промышленность сейчас концентрируется.
A. С. Наше годовое производство мяса — шестнадцать миллионов тонн…
B. Л. Тушу коровы мгновенно разделывают. Шкура снимается, плохое мясо идет на изготовление корма для кошек и собак или превращается в порошок. Через три минуты туша превращается в мясной фарш. Огромные дробильные устройства, везде сталь, специальные фильтры. Эта работа хорошо оплачивается. И понятно: кромешный ад!.. Видите, вы спрашивали о продмаге, а я забрался в эту вонь… Но эта вонь дает им миллиардные прибыли, в этой вони, в этом чаду видны контуры индустрии следующего, повторяю, века — безотходной, из грамма сырья делающей то, что вчера из килограмма, берегущей природу…
A. С. Без химии в сельском хозяйстве?
B. Л. Без химии. Но потому без химии, что сейчас она используется в растущих масштабах. Противоречия ищущего, накапливающего знания человечества. Люди, которые оголтело призывают уже сейчас отказаться от химических удобрений, пестицидов, гербицидов и приводят примеры отдельных хозяйств, просто не понимают, о чем они говорят. Оголтелая «зеленость» ничего не решит, не остановит, только собьет с толку какое-то число увлекающихся. Впрочем, пусть, ничего страшного. Я у Джона Кристала был не первый раз, но что меня поразило этим летом: в доме полно молочных галлонов. «Зачем вам столько молока?» — интересуюсь. Он отвечает: «Я не люблю молока, это не молоко, это питьевая вода из магазина». Понимаете? Они уже не пьют колодезную воду — она заражена пестицидами, хотя культура внесения таких веществ у них очень высока. Только из магазина. Особенно если в семье есть маленькие дети. Страшно? Еще бы… Но без химии пока невозможно, будет еще страшнее. Негде взять такое количество рабочих рук для борьбы с сорняками, вредителями и болезнями растений, которое позволило бы не прибегать к услугам химических компаний. А и были б руки, так хозяйство стало бы неконкурентноспособно. Попытавшись вернуться к старой культуре, сельское хозяйство погибло бы. Если даже сейчас, когда, благодаря химии, вы не найдете у них ни пятнышка на картофелине, ни червивого яблока, ни отмеченного клещом зернышка кукурузы, они не выдерживают напора конкурентов, то…
В современном мире пути назад нет. Ни у кого нет. Только вперед. Надо это в конце концов понять и перестать молоть чепуху, на что-то надеяться. А можно и не понимать — все равно ничего не изменится, остановки не будет, этот поток несет и будет нести всех — и «зеленых», и красных, и черных. Просто химия, постепенно развиваясь, должна будет прийти к безопасным средствам и способам — химико-биологическим, к интегрированным схемам борьбы с болезнями и сорняками. Вот-вот появятся совершенно новые пестициды общего действия. Это яд, убивающий все живое, но сам быстро разрушающийся. Вносить его будут микродозами. А пшенице «привьют» ген устойчивости к нему. Генная инженерия свое дело делает.
Происходит революция в методах и организации селекции. Тот же «Гарст Сидс» за три года создал такой научно-селекционный центр, которого в Америке не было. Из выпускников Айовского университета отобрал семерых селекционеров в возрасте до тридцати лет, нанял для них полтораста человек персонала. Сейчас там 176 тысяч делянок. Когда я рассказал об этом нашим, они не поверили, потому что такого числа делянок у нас не имеют самые крупные институты. Громадный размах — и техника, компьютеры подняли продуктивность работы селекционера на небывалую высоту. Тэду Кросби, когда он там начинал, был тридцать один год, сейчас ему тридцать пять — и он уже успел с помощью новейшей техники создать два новых гибрида. У нас делянки до сих пор убирают серпом, а там я видел комбайны с компьютерами, которые мгновенно учитывают целый ряд параметров. Я спросил Кросби, кто ему сделал эти компьютеры. «Пойдем покажу». В закутке сидят четыре парня лет по двадцать. У них все детство прошло у компьютеров, ничего, кроме ЭВМ, для них не существует… Селекционер карандашом не пользуется. В поле с ним портативное устройство, в которое он сразу вводит информацию. Вечером подключил к телефону — утром получает результаты… Делянки с автоматическим капельным орошением. Все закомпьютеризировано на их опытной станции на Гавайских островах.
Поделиться книгой: