Помоги проекту - поделись книгой:
Да, сбережение сущего — главная задача всех. Сберечь живого человека на живой земле, сохранить живое в живом — но как? Через безоглядное «давай, давай!» люди как раз и примчались к
Не пора ли озаботиться тормозами. Чтобы отступить от края, пойти назад, обязательно нужно остановиться. Это верно в сфере разоружения. Но и в экологических делах тоже. Не в том смысле, что должна прекращаться производственная деятельность человека, но чтобы отлаживался, совершенствовался механизм торможения, остановки, когда это необходимо. Не когда уже наломали дров, что дальше некуда, а чуть-чуть пораньше. Чем мощнее мотор, тем надежнее должны быть тормоза.
Во время прямой телетрансляции из Тюмени, говоря о примерах бесхозяйственности в разных отраслях и производствах, М. С. Горбачев выделил положение с сибирским лесом, где, по его определению, «психология временщиков» связана «с самыми разрушительными последствиями».
Да и в каких делах такая психология не бедствие.
Лес порубили на тысячах гектаров, а вывезти заготовленное нет сил, нет техники и условий, но «план есть план», зарплату надо лесорубам платить исправно, да и премии не помешают: рубим дальше, давай, давай! Видел я сибирский лес по дороге к Байкалу, непроходимый от так вот бессмысленно загубленных вековых деревьев, мне показалось — убитых, и весь лес как место безудержного разбоя. Такому «давай, давай» не стыдится поддакивать и наука, не вся, но именно та, которая уже и 40-летние сосны согласна считать «перестойным лесом» (см.: Лисеев А. Сколько дереву жить? // Наш современник. 1985. № 8), а безоглядное «глубокое осушение» белорусских земель, приводящее к гибели также и леса, поспешно и послушно обосновывала «научными опытами», поставленными чуть ли не в ящиках, которые домохозяйки устанавливают на балконах (см.: Козлович А. Позиция // Дружба народов. 1982. № 5).
Вот уж действительно: не наука, а «адвокатские конторы при ведомствах», которые «тратят чуть ли не весь свой арсенал для оправдания сложившейся обстановки». Нет печальнее зрелища, чем наука на посылках у министерств, заинтересованных лишь в «благополучии плана».
Не на эту ли, такую «науку» ссылаются те, у кого поверх головы излишек бюджетных денег, непривычно много людей, техники — единственная и одна забота — куда их закопать, миллиарды, чтобы звучали литавры-реляции, сыпались поощрения, сочинялись о «трудовых подвигах» романы-поэмы (говорят, приходили заключать «договор» с писателями) — и вот еще одно озеро спущено в море, «рассеванилось», еще сотня-другая малых рек послушно «выпрямилась», «выпрасталась» (в белорусском языке синоним слову «умереть»), а на месте чернозема, вековой пашни возникло море без берегов, тут же обернувшееся болотом или еще хуже — солончаками? (см.: «Круглый стол» ученых-почвоведов // Наш современник. 1985. № 7). Вот они — разрушительные последствия «психологии временщиков»!
Никто не станет всерьез выступать против мелиорации как таковой — в огромной сложнопочвенной и сложноклиматической стране такие работы неизбежны.
Но хороша была бы медицина, признающая один лишь скальпель, потому что другие, более щадящие средства ей, видите ли, «мало дают для плана». Если ученые-почвоведы протестуют, так именно против этого — сведения всей мелиорации к осушению и поливу, нежелания использовать более тонкие и безопасные пути, методы и средства.
Не наяву, так хоть бы во сне явился к ним, к теоретикам и практикам таких «преобразований природы», хирург и предложил бы на собственном их теле (как они на живом теле земли!) «спрямить» или «вспять повернуть» вены, артерии, влить кровь венозную в артериальную и наоборот…
Что нам бесконечно вредит, так это то, что мы почему-то все еще уверены, что безмерно богаты. Лесами, землями, природными ресурсами. Как тут остановиться перед Байкалом, перед Онежским озером, перед черноземами (на которые наползают города и промышленные объекты, а теперь — и угроза «мелиоративного засоления»), перед регулирующими климат, дающими нам кислород лесами и болотами и пр. и пр. — если всего столько? Миллионы и миллионы кубометров сибирского леса остались под водой, когда делались «плотины века», — недосуг, и просто лень, и просто наплевать кому-то было, кто обязан был очистить «ложе», теперь лес-утопленник всплывает, таранит катера, забивает решетки плотин, но хорошо бы и совесть нашу протаранил! (см.: Правда. 1985. 11 сент.).
У тех, кто не научился или отвык считаться с ограниченными конечно же возможностями кормилицы-природы, нет достаточного стимула крутить-вертеть мозгами. Как японцы, почти лишенные природных богатств, вынуждены делать. В поучение всему миру. Почти анекдотическую изобретательность сингапурцы проявили: воды пресной не имеют — на этом и зарабатывают. Покупают неочищенную, перегоняют по трубам из Малайзии, у себя очищают и продают ее, уже пригодную для питья, малайзийцам — таким образом, и вода у них бесплатная, и еще изрядный приработок.
Конечно, можно всем торговать, продавать, покупать. Но есть ресурсы восстановимые (хлеб, например) и теряемые безвозвратно (газ, нефть). Об этом уже пишут, и как не писать?! Что поделаешь — снова Ю. Черниченко (Черниченко Ю. Свой хлеб // Новый мир. 1985. № 8).
Ведь когда мы теряем из-за неистребимой ведомственной, министерской волокиты наши технические идеи, а потом их, одетые в металл и пластик, покупаем за границей (см.: Лынев Р. Потерявши — платим // Известия. 1985. 6 авг.), мы платим не чем-нибудь, а невосстановимым, то есть из кармана наших потомков.
Людям будущего в копеечку влетит наш сегодняшний бюрократ!
Вот мы все о других. Ну, а роль и миссия наша, литературы? Наше участие или соучастие каково?
Да, с гордостью можем вспомнить и напомнить, что это «мы» (а точнее — Сергей Залыгин) подставили ножку энтузиастам Обской низины (а заодно и тюменской нефти). Вместо того чтобы привычно и, как писателям положено, саккомпанировать на поэтической лире захватывающим планам и деяниям. Может быть, с гордостью будем когда-либо вспоминать усилия и озабоченность писателей судьбой северных рек, может быть… И то, что им дело было и до русской «сильной» пшеницы, и до белорусских болот и дубрав, до сохранности украинского и русского чернозема или рукотворных льно-пожаров на Вологодчине…
Фу, какая приземленность! Да, именно при-
Писатели эти решительно отстраняются от соучастия в «войне с природой» (даже под видом «преобразований»), потому что, как и в любой другой глобальной войне, победы и здесь быть не может, а лишь самоубийство — для всех.
Думаю, что кое-кто из воителей на реках и в лесах, все еще чувствовавших себя неуязвимыми, посмотрев и послушав теледиалог Залыгина с Распутиным, их требование и обещание памятники ставить разорителям и погубителям природы (но только «головой вниз»), а еще больше — прочтя материалы «Круглого стола», организованного «Нашим современником» (1985. № 7), вполне могут даже обидеться, жаловаться: им объявляют войну!
Ну что ж, кажется, что сегодня это единственно допустимая и разумная война.
Кстати, о памятниках. Их бы и некоторым писателям ставить, такие же. Если бываете в Крыму, на каждом шагу можете увидеть запаханные виноградники. И сюда пришла, прорвалась филлоксера, корневая зараза, когда-то разорившая виноградарей Европы. Но Крым оберегал себя — строжайшими санитарными кордонами. Более ста лет успешно удерживал оборону наш «зеленый крест».
Но разве устоять ему было перед пафосом, энтузиазмом кликнувших клич: «Превратим Крым в край садов и виноградников!» Дружно подхваченный и бряцающими на лирах. Идея хорошая, но если бы по-деловому, с оглядкой на «зеленый крест», на эту самую филлоксеру. Но не до того было, все (и литература) — наперегонки. То самое: давай, давай! И примчались. Как и во многих других делах и случаях.
Нет, тут возможна и экономия: писателям-бряцателям памятники, пожалуй, ставить не обязательно. Они сами себе ставят. Река загублена, но поэма-то осталась. Чем не памятник? Море сгнило — все помнят фильм. Залив умертвлен — живет роман.
Но прежде бывало (будем справедливы) — люди действительно не ведали, что творят. И как аукнется. Чем отзовется их «романтика» борьбы с «дикой природой». Сегодня же…
Каждую (каждую!) минуту 50 гектаров леса уничтожаются. Почти половина из них — тропического. Где-нибудь по Амазонке, а это значит, вместе с флорой гибнет и уникальная фауна.
Словно донесения, реляции с места затяжных, неутихающих боев (а война-то, оказывается, «мировая», планетарная!). Согласно «стратегическим данным», если и впредь столь же успешным будет наступление на природу, через каких-то 20―30 лет исчезнет 50 % видов растительного и животного мира. Вот насколько сузится плацдарм живой жизни, без которого и человеку на планете не удержаться.
Как не вспомнить тут кое-кому казавшиеся интеллигентски-наивными швейцеровские призывы к благоговению перед всем живым. Сегодня это уже не «роскошь духа», такая бережливость, благоговение, а условие выживания самого человека. В связи с этим как не радоваться, что кто-то где-то (например, в школах подмосковного Пущина) детей учит быть людьми через добрые дела на природе, пробуждая в них «доброту сильного», сострадание, сопереживание любому деревцу-листочку, жучку-букашке.
Транснациональные корпорации, протягивающие ненасытные щупальца к мировым запасам земных недр и безжалостно отравляющие все и вся, рвущие в клочья озонный щит над планетой продолжающиеся ядерные испытания, как и любые ракетные игрища в космосе (а что последует, если «стратегическая оборонная инициатива» Рейгана перейдет в стадию испытательных ядерных взрывов на космической высоте!), — так вот, побочный продукт всей той «деятельности» — фосген и другие ядовитые газы, знакомо именуемые БВО (боевые отравляющие вещества)! Ученые с тревогой замеряют их и отмечают возникновение и наличие в атмосфере газов, доселе неизвестных. На земле комбинируют бинарные и тому подобные БВО — для «противника», «для империи зла». А там, на высоте, возникают, копятся — для всех. Человечество уснет, даже не заметив! — предупреждают ученые. И снова роковая цифра — 30 лет или чуть больше.
Хватает и без того традиционных причин, поводов для взаимных обвинений, конфликтов, чтобы еще и экологические претензии излишне заострять, вытаскивать наверх. И все же, и все же: если тебе отданы на сбережение амазонские «легкие планеты» — необозримые пространства лесов — ты, именно ты в ответе за дыхание планеты. Так же и с пресной водой, и с плодороднейшими черноземами — имей чувство ответственности перед всем родом людским.
Не этим ли, пусть обходным, путем выходить и к проблемам ядерного разоружения? Здесь чувство рода, общечеловеческий интерес, как говорится, за горло берет! Тут уж все очевидно: если дышать, то всем, а если задыхаться — тоже всем. В документальном фильме «Василь Быков», созданном В. Дашуком, на очевиднейшую эту дилемму последовала горькая догадка-реплика писателя: ну и что, мы задохнемся, зато и вы тоже!
Неужто на самом деле такова сила, необратимость взаимных претензий, споров — о словах, понятиях-«ценностях»?..
А все-таки «экологическая бомба», тоже грозная, больше допускает односторонних, далеко идущих действий, чем это наблюдается в сфере ядерных интересов. И этим надо бы немедля воспользоваться — для общих проектов совместных действий. Что, возможно, помогало бы находить общий язык и в других делах. Действительно, никто не станет губить свою реку, озеро только потому, что сосед свои уже загубил. В ответ, так сказать. Или выжигать свои леса, чтобы опередить другого, других. Здесь гонка бессмысленна еще более, чем бессмысленная гонка вооружений.
Вот они — важнейшие глобальные проблемы, все более смыкающиеся в человеческом сознании. Так что «военной» и «деревенской» литературам, все более открыто выходящим к этим проблемам, идти в тесном взаимодействии просто необходимо.
В фильме Элема Климова «Прощание» (по повести Валентина Распутина «Прощание с Матерой») «пожегщики» расправляются с лиственем все более азартно, шумно, распаляя самих себя… Так и хочется сказать: как каратели в его же последнем фильме. А ведь действительно: не выступает ли человек по отношению к природе все более в роли, да, страшно сказать — карателя. Заметьте, та же психология: чтобы жить, прожить свой срок (или хотя бы «до вечера», как часто бывало у настоящих карателей), одним словом — жить как набежит, человек в часы, минуты истребляет то, что природой копилось миллионы лет, походя растаптывает живое, растущее. А если «временщикам» приходится оправдываться — те же «аргументы». Мне приказали, я птица маленькая! Или наоборот: сам я мухи не обидел (лишь приказывал, разрабатывал, одобрял-воспевал). И вроде бы нет виновных.
Когда-то Джон Мильтон, автор «Потерянного рая», «Возвращенного рая», говорил, что убить книгу — то же самое, что человека убить. То есть они живое — книга и литература. Но живое умеет и убивать. Только не дело это литературы. Уж кому-кому, а ей в таких делах никакого оправдания. Отныне лишь жизнь сохраняя, оберегая, она сохранит и себя, свое значение.
История распорядилась, чтобы мы по-хозяйски отвечали за 1/6 часть планеты, в полном порядке передали бы из рук в руки потомкам. Сохранив не только богатство, но и красоту земли. Кому много дано, тот спрашивать с себя построже обязан.
Снова и снова убеждаешься, какая ведомственно-бюрократическая стенка встает, когда (даже после истории с северными реками и Байкалом) общественность вмешивается в дела и проекты удивительной
Белорусская Витебщина, на которую покушаются затопители, самая пострадавшая, обезлюдевшая в годы войны, от Чернобыля меньше остальных областей потерпела. Это наш печальный резерв; сюда могли бы переселяться люди из пострадавших районов. Но затопители тут как тут — со своим давним, пронафталиненным прожектом! И снова те же (хорошо знакомые и Залыгину с Распутиным) окрики: не лезьте не в свое дело, не ваша это компетенция!
Почва и судьба
В. Лищенко, А. Стреляный
Месяц в деревне
(Американская ферма и советский колхоз: ученый и писатель обмениваются впечатлениями)
Анатолий Стреляный. Вы провели месяц в США, я — в своей Старой Рябине. Обменяемся впечатлениями?
Виктор Лищенко. Чаще всего мне в Америке приходилось слышать два вопроса. Первый: действительно ли мы собираемся перестать покупать американское зерно? И второй: действительно ли мы хотим покончить с пьянством?
А. С. О том же меня спрашивали и в Старой Рябине. И удивлялись, когда я говорил, что сам затем и приехал, чтобы в родном селе получить ответы на эти вопросы. Так мы там друг друга и спрашивали: сосед Иван, тракторист — меня, а я — его.
Несколько лет назад я писал, что нашу Рябину заставляют занимать бесценный чернозем кабачками, хотя всем известно, что урожай их некуда девать. Великолепные кабачки шли по копейке за килограмм в соседний колхоз свиньям. Описывая эти дела, я рассуждал о том, сколько пшеницы мог бы получать с этой земли колхоз, если бы его оставили в покое.
Сообщаю вам: история с кабачками повторилась и в нынешнем году. Как ни в чем не бывало! Решения XXVII съезда писаны не для нашего колхоза — говорили мне в Старой Рябине. Не для нашего района — говорили в Великой Писаревке, райцентре. Не для нашей области — в Сумах. Не для нашей республики — в Киеве. Именно после съезда партии там, в Киеве, невозмутимо расписывали, сколько чего должна посеять каждая область. Пары делили, как гвозди. Мало, видите ли, на Украине земли, чтобы позволить колхозам иметь паров столько, сколько нужно. А под кабачки, которые пойдут свиньям по копейке за килограмм, земли не жалко. «Эх вы, хозяева!» — говорит моя мать.
Так что, судя по тому, что делается сейчас в Рябине, нужда в покупном зерне отпадет не скоро. Без вас тут, правда, как-то показывали по телевидению селекторный зал союзного Агропрома…
В. Л. Селекторный зал? Там есть такой?
A. С. Есть, показывали. Глядите, мол, какое конкретное руководство сельским хозяйством осуществляет Агропром, скоро все будет хорошо. Не хотят понимать самых азов. Такое конкретное руководство, для которого требуется селекторная связь, должно осуществляться на уровне колхоза, не выше. Селектор в райцентре — и то это уже признак пустого администрирования. Народ не случайно смеется над этим чудом, называя его радионяней. А тут радионяня не на областном, не на республиканском даже уровне — на союзном! И гордятся, радуют зрителя…
B. Л. Я часто завтракал в одном придорожном кафе близ Кун Рэпидса, штат Айова. Это что-то вроде клуба. По утрам там собираются фермеры, едят свою яичницу, обсуждают новости. Слушая вас, я вспоминал, как ругаются они. Тоже всем недовольны. Кроют правительство, Рейгана, западных европейцев…
A. С. Нас?..
B. Л. Нас — меньше всех. Мы ведь покупатели, а западные европейцы — конкуренты.
A. С. Что, они уже конкурируют с фермерской Америкой? За ними поистине не успеваешь следить.
B. Л. Еще несколько лет назад мало кто был готов в это поверить, но факт есть факт: маленькая старушка Европа на сегодняшний день — крупнейшая житница планеты. Она научилась получать огромные и устойчивые урожаи. Зерновое хозяйство там построено на уровне самой передовой американской технологии и… на гигантских государственных субсидиях. «Общий рынок» перещеголял американцев по части финансовой помощи земледельцу — и его зерно стало дешевле американского. А тут подоспели и Аргентина с Бразилией — у них тоже зерно дешевле. Покупателю же американскому, пищевым компаниям не важно, чьи продукты покупать, отечественные или заморские, лишь бы дешевле. И вот Америка на наших глазах становится крупнейшим покупателем продовольствия. Неожиданно и почти мгновенно. Покупает все больше, продает все меньше. Свое лежит непроданное, а чужое покупается. Потому что чужое — дешевле.
Как это отразилось на фермерах? Со времен великой депрессии тридцатых годов их финансовое положение не было таким тяжелым, как сейчас. Этот кризис надвигался постепенно. Сельскохозяйственный советник американского посольства в СССР мистер Бигли рассказывал однажды, как он оказался в Москве. У него была небольшая ферма в штате Айова, он работал на ней вместе с отцом. Несколько лет назад отец — девяностолетний старик — сказал ему: «Сынок, ты, я вижу, прикипаешь душой к сельскому хозяйству. Слишком любишь землю. Это опасно. Бросай ее к чертовой матери. Дела в сельском хозяйстве плохи, а будут еще хуже». И Бигли-младший, послушав старика, устроился на государственную службу, на казенные хлеба. Недавно он покинул Москву. В связи с его отъездом американский посол давал обед. Среди приглашенных был и я. В своей прощальной речи Бигли сказал: «За последнюю неделю я встречался с двумя людьми, беседы с которыми имели для меня большое значение. Я должен был решить вопрос, как жить дальше: оставаться на государственной службе и принимать назначение в Бангкок или возвращаться на свою ферму, садиться на землю и хозяйствовать. В это время в Москву приехал губернатор Айовы. Я спросил его, как дела в Айове. „Прекрасно“, — ответил он. Потом в Москву вернулся доктор Лищенко. На мой вопрос, как дела в Айове, он ответил: „Плохи, Бигли, очень плохи“. Доктор Лищенко был ближе к истине, чем мой губернатор, и вот я еду в Бангкок…»
В США я был гостем моего старого друга Джона Кристала, банкира-аграрника. Он холостяк, ночевали обычно в его старом отцовском фермерском доме. По дороге заезжали в магазин, покупали снедь (как обычно, больше, чем нужно, потом приходилось выбрасывать…), после ужина выходили на крыльцо и продолжали наши беседы. Однажды сидим — мимо проезжает молодой фермер на «пикапе». Джон рассказывает: это такой-то, живет в десяти километрах отсюда, сын такого-то, а поехал он на танцы. Я говорю: «Для танцев он, кажется, все-таки староват. Мог бы пригласить девушку в ресторан». Не может, отвечает Джон, это дорого, а там он обойдется бутылкой кока-колы. Американский фермер-миллионер (а этот парень — миллионер, они там почти все миллионеры) не может пригласить девушку на ужин, потому что его миллион — в машинах, скоте, земле, удобрениях, постройках, а в кошельке пусто.
Из-за трудностей со сбытом получается так, что фермер работает, но не зарабатывает. Поэтому без финансовой помощи правительства, без субсидий и льгот он не может прожить ни одного дня. Джон Кристал говорит прямо: если бы прекратились субсидии, американское сельское хозяйство просто перестало бы существовать. А программ правительственной помощи так много, они такие запутанные, в них столько всяких рогаток и подвохов, что фермер, который кое-как кончал когда-то школу, в них не разберется. Нужно или обращаться к консультантам, платить им, или вообще свертывать деловые отношения с государством, выходить из игры. По образу своей жизни, по интересам и психологии он давно не мужик, не крестьянин и не сельхозрабочий, а делец, коммерсант, участник игры, где ставкой может быть жизнь.
Джон познакомил меня с своим братом Томом. Том — фермер, у него жена, сын и один наемный рабочий. Иногда — два. У Тома дела пока идут хорошо. У него новейшая сеялка с компьютером, которая стоит почти столько, сколько трактор, а трактор стоит сорок тысяч долларов — цены страшные, но она, эта сеялка, сокращает сроки посева, обеспечивает ему точнейший высев и контролирует глубину заделки семян. Хорошая дорога, высококачественные семена, испытанные технологии — чтобы всегда иметь добрый урожай, Тому не надо быть гениальным человеком, ему надо хорошо знать технику и не лениться.
Погода его интересует меньше, чем конъюнктура. Его не волнует технология: сколько сделать дополнительных культиваций или подкормок, как добиться высокого урожая. Это все само собой, тут он, как говорится, с закрытыми глазами управляется. Больше всего его интересует сбыт. Как продать урожай? Кому? Когда? Мучительные вопросы. В нынешнем году у них лежало 140 миллионов тонн прошлогоднего непроданного зерна. Это большая беда. Когда я говорил им про наши беды, они пожимали плечами. Каждое утро Том должен побывать в нескольких местах в радиусе 50―60 километров: собрать новости. Новости о положении на внутреннем и мировом рынке, о Чернобыле — обо всем, что происходит везде и всюду. Основное время уходит на это. Два-три раза в день он вынужден припадать к персональному компьютеру: на входе слишком много данных, нуждающихся в переваривании. Готов поверить любым слухам: настолько напуган, запутан, обескуражен.
С ним-то, с Томом, я и заходил в придорожную забегаловку, где изо дня в день ругают вашингтонских чинуш. Ругают за бюрократизм, волокиту, мелочность, за то, что хотят все поставить под контроль, за то, что черт ногу сломает в этих их программах…
A. С. Неужели эти программы такие же запутанные, противоречивые и лукавые, как и системы оплаты в наших колхозах и совхозах?
B. Л. Не проще, никак не проще, бюрократ везде одинаков.
Том втолковывал мне: «Поймите, я должен постоянно рисковать. Только тот, кто рискует, может устоять на ногах». Американские фермеры хорошо помнят одну из многочисленных крылатых фраз Эрла Батца, бывшего министра сельского хозяйства США: «Приспосабливайся или умрешь!» Из тех фермеров, которых знал в своей жизни Том, каждый второй оставил свое дело потому, что не мог успевать за научно-техническим прогрессом. «Было непросто, но понятно всем: нельзя отставать. В общем, жилось неплохо — и деньги были, и душа радовалась». Сейчас все не так. Банкротами становятся уже не только слабейшие, но и сильные, хорошие фермеры. Причем в массовом порядке. Такого в истории США еще не было. Сельское хозяйство было последним, так сказать, оплотом… Продовольственные товары были единственной группой товаров, по которой у США было положительное сальдо. Покупали на 15―17 миллиардов долларов, а продавали на 40―45. А теперь совершенно иное соотношение. Я ехал, чтобы присмотреться, что заставляет фермера хорошо работать. В наших беседах вы так напирали на материальную заинтересованность, что я решил присмотреться. Для себя. И опоздал. Приехал — а фермера-то уже нет, почти нет, исчезает фермер. Пять процентов фермерских хозяйств дают больше половины валовой продукции. Среди них, кстати, и Том.
Где совсем недавно было три-четыре фермы, теперь стоит одна. Разоряются, уходят. Иные стреляются, вешаются, спиваются. Едем — и Том показывает: вон стоит заброшенный дом, там жил такой-то, разорился и застрелился, а вон и дома нет, его разобрали и сожгли, остались только деревья, чтоб была тень и вид веселее, там жил такой-то — разорился и повесился, а вон ничего не осталось, ни дома, ни деревьев, там жил такой-то, любил виски, спился и куда-то сгинул.
Показывая мне окрестности, Том делится своими планами: вот эту землю он не хочет покупать, она плохая, вот эту — купит.
Исчезают не только фермы, но и фермерские городки. В Кун Рэпидсе тоже дела сворачиваются. Если раньше ездили за два километра купить запчасть к комбайну, то теперь — за сорок — пятьдесят, ближе — негде, не у кого. Хиреет в городке бизнес — хиреет и почта, пустеет школа и церковь. Прекрасные дороги, постройки — и запустение. Смотреть на это странно, тяжело даже мне, а каково им? Не случайно некоторые начинают спиваться. Так один их жгучий вопрос — о наших закупочных планах соединяется с другим — о нашем антиалкогольном опыте, о первых результатах этой политики.
А. С. В Рябине говорят: кто пил, тот и пьет. Это так и не так. Кто пил, тот и пьет, но — заметно меньше. Поскольку спиртного нет в свободной продаже, резко упало число случайных выпивок и попоек. Водка или вино в магазине появляется раз в неделю, а то и реже. Мгновенно выстраивается очередь, и через час прилавок уже пуст. Я разговаривал с председательницей рабкоопа в Правдинке. Это рядом с Рябиной. У нее несколько торговых точек. Раньше она брала на водке до семидесяти тысяч рублей в месяц, сейчас — семь. Продавщицы, говорят, ругаются: «Не завози водку». Вы, конечно, знаете, что такое продавщицы, не заинтересованные как следует торговать?
В. Л. Еще бы!
A. С. Это, наверное, единственное, что мы знаем лучше всех в мире. А тут, представьте себе, это свойство додумались использовать во благо. Введены какие-то хитрые коэффициенты, в которых, как и положено, черт ногу сломает, но общий смысл продавщице ясен: чем больше продаст она водки и вина, тем меньше заработает. Что еще? Одеколонов в лавках нет. Выпиваются в день поступления, если еще не на складах. Самогон — гонят. Не скажу, что гонят, как и гнали, но гонят. Прежде гнали, чтобы угощать и покупать друг друга, теперь — в основном для собственных нужд. Ведь «казенка» до рядового потребителя практически не доходит. Став дефицитом, она, как и положено дефициту, достается в первую очередь начальству. Понаблюдал я, как оно теперь пьет… Понаблюдал и в родных местах, и по соседству — в Белгородской и Харьковской областях. Смотришь на иного председателя, который после каждой встречи с секретарем райкома раньше двенадцати часов следующего дня на работе не появляется, и думаешь: как они не боятся? Потом убеждаешься: нечего и некого им бояться. Никому они не нужны, никто их не трогает. В Рябине говорят: если пьянка у нас и сократилась, то это заслуга Москвы. Одной Москвы. Местного вклада в это дело — никакого.
B. Л. Выпившего начальника, наверное, поймать труднее, чем рядового. Уехал в лес, в поле, за пределы района…
А. С. Наоборот! Пьянку начальника «засечь» намного легче, чем рядового. Он же на виду. За ним смотрит сотня глаз. Я приезжаю в одно село, где у меня старые друзья, и через час-два уже могу не только рассказать, но и доказать, когда, где, что и с кем пил председатель в течение последнего месяца. На Украине нет села, где бы кем-то не велась тетрадка таких сведений. Приезжает в Ахтырку (это центр соседнего района) представитель Сумского обкома партии проводить совещание. Вечером у него пьянка с одним председателем. Утром я уже знаю все: для чего и где поили этого человека, сколько в него влили, чем закусывал, кто еще присутствовал, когда закончили, кто в какую сторону поехал. Я знаю, какую махинацию провел колхозный завхоз, чтобы добыть председателю деньги на этот пир, и как спрятаны концы в воду. Я это все узнаю утром, а кое-кто знал еще до того, как они подняли по первому стакану. И я не верю, чтобы этого всего не знал хоть кто-нибудь из тех, кто обязан знать такие вещи и принимать меры. Не верю. Все всё прекрасно знают, но не хотят выносить сор из избы. Я не обнаружил ни малейшего признака, что в Старой Рябине и вблизи нее кто-нибудь, у кого есть какая-то власть, осознал, на какое зло поднялась Москва. Никакого рвения, никакой инициативы. Вялое исполнительство, не больше. Завел человек хорошую теплицу, выращивает в поте лица много хороших цветов или огурцов — тут мы как тут, мигом возбудим дело, пропечатаем в газете. Борцы! А поймать представителя обкома, берущего взятки водкой, секретаря райкома, председателя колхоза, чуть ли не всю ночь орущего пьяные песни «на природе», — нет, тут у нас и штатов мало, и сигналов не поступало.
Короче: нужен, я думаю, сухой закон. Если что и показал наш непродолжительный антиалкогольный опыт, так это малую пользу половинчатых мер. Это же, впрочем, показывает и то, что происходит в последнее время в экономике.
В. Л. Ваши земляки сейчас у всех на устах. Я говорю о Сумском эксперименте — об опыте самофинансирования машиностроителей.
А. С. Пишут об этом и местные газеты. Многие, похоже, верят, что объединение имени Фрунзе на самом деле теперь само зарабатывает себе средства на жизнь, а не получает их от правительства. Должен вам сказать, что грамотные сумские экономисты и инженеры из молодых относятся к этому эксперименту довольно сдержанно. Потому что объединению с самого начала созданы тепличные условия. Ему оставляют за семьдесят процентов его прибыли…
В. Л. Фантастика!
A. С. …тогда как по современным мировым стандартам должно быть обратное соотношение: четверть — предприятию, три четверти — государству. Это первая причина сумской удачи. Вторая — цены. Цены на продукцию, выпускаемую объединением, — «затратносреднепотолочные». То есть сильно завышенные. Таких денег за такие изделия на мировом рынке никто сегодня не даст. Таким образом, это не самофинансирование, а игра в самофинансирование. Безвредная, даже полезная, но — игра… Вы, кстати, не знаете, почему мы не начали покупать зерно у европейцев, а продолжаем — у американцев?
B. Л. По неразворотливости. Я думаю, это дело требует специального сурового анализа, несмотря на то что руководитель Экспортхлеба (так стыдливо называется организация, занимающаяся импортом) недавно строго наказан… Вместе с тем не думайте, что американцы так легко уступят наш рынок. Раньше, когда я говорил им, что кукуруза, которую они нам продают (а этот самый Экспортхлеб не глядя покупал), низкого качества, они и бровью не вели. В этот же раз, стоило мне сказать об этом в беседе с главным редактором местной газеты, на следующий день в этой газете появилась самокритичная карикатура: изображен огромный советский корабль, в который загружается американский мусор. Теперь они предлагают нам не только хорошее зерно по сходным ценам, но и помощь в доведении его до ума — технологии, «ноу-хау», научные разработки. Губернатор Айовы не зря приезжал не так давно в Москву…
Некоторые из моих московских собеседников удивляются, когда я говорю, что американцы, ежегодно продавая больше ста миллионов тонн сельхозпродукции, не умеют торговать. Не умеют торговать в новом мире, в изменившихся условиях. Они привыкли к «силовой» торговле, к тому, что покупатели зависят от них, не имеют выбора и можно с ними не церемониться.
Но американцы научатся церемониться, уже учатся. Почему Рейган почти каждый день повторяет, что прекратит выплаты фермерам? Выплаты, которые в их доходах составляют ни много ни мало — 80 процентов… Он хочет быстрее расчистить место для нового сельского хозяйства, для новых людей, которые смогут конкурировать с Европой, будут уметь церемониться с покупателями — повышать качество продукции, удешевлять ее, переходить от простой грубой торговли к широкому торгово-экономическому сотрудничеству.
Поделиться книгой: