Помоги проекту - поделись книгой:
Стратегия экономического роста в условиях социализма должна строиться на принципе рационального с экологической и социальной позиций антропогенного воздействия на окружающую среду. Перед экономической наукой это ставит задачу более глубокого исследования взаимосвязи между эффективностью, степенью и характером использования природных и трудовых ресурсов. Необходимо также создание таких моделей, которые позволили бы свести к минимуму общественно необходимые затраты, включая и расходы на природоохранные мероприятия, то есть каждая производственная единица не только выпускала бы те или иные материальные ценности, но и участвовала бы в воспроизводстве природных благ (восстанавливала нарушенные и деградированные земли, вырубленные леса, очищала загрязненные воду и воздух и т. п.).
В соответствии с этим требованием нужно совершенствовать систему планирования и управления общественным производством и процессами природопользования в особенности. Недопустимо, чтобы такое совершенствование ограничивалось лишь экономным расходованием природных ресурсов, как это ни важно. Природные блага — не только фактор роста материального производства, но и ничем не заменимые условия для нормальной жизнедеятельности человека, гармоничного развития всех его способностей.
Социальный и научно-технический прогресс в настоящих условиях вносит глубокие изменения в характер труда и производства, а также в средства и формы удовлетворения возрастающих потребностей трудящихся. На смену преимущественно физическому труду и простейшей механизации приходят умственный труд и автоматизация производственных процессов. Эти изменения ведут к уменьшению затрат мускульной силы и энергии человеческого организма и в то же время к увеличению затрат нервной энергии работника, расширению его знаний, повышению внимания и к специальной подготовке. Повышенные нервные нагрузки порождают всевозрастающую потребность людей в общении с живой природой как источником восстановления и развития физических и духовных сил.
С изменением структуры народного хозяйства меняется социальная структура общества. Быстро растет доля рабочего класса и интеллигенции при одновременном относительном и абсолютном сокращении численности крестьян, идет перелив населения из сельской местности в крупные и крупнейшие города. Данные изменения вызывают принципиальные сдвиги в потребностях людей. Возрастает потребность в свободном времени, в отдыхе, в туризме, в общении с природой. Чистые воздух и вода, зеленый лес и естественный природный ландшафт становятся столь же необходимыми, как и материальные блага, производимые индустриальным путем.
Это важнейшее экологическое требование все еще недостаточно учитывается в практике планирования и управления народным хозяйством и ростом благосостояния в особенности. Главное внимание при планировании повышения уровня жизни по-прежнему сосредоточивается на достижении более полного удовлетворения потребностей населения в материальных благах. Показатели же качества окружающей природной среды в практике планирования еще не стали полноправными показателями роста благосостояния населения. Следствие этого — тенденция к опережению роста производства «традиционных» материальных благ, особенно предметов длительного пользования, таких, как автомобили, телевизоры, радиоприемники, стиральные машины и др., по сравнению с повышением качества окружающей природной среды. Более того, в отдельных регионах и промышленных центрах увеличение выпуска предметов потребления и обеспеченности ими населения сопровождается относительным ухудшением качества природной среды, понижением уровня чистоты воздуха и водных бассейнов, сокращением зеленых насаждений и рекреационных ресурсов.
Проблема охраны окружающей природной среды и рационального использования природных ресурсов носит комплексный, междисциплинарный и многоплановый характер. Это определяется прежде всего сложностью структуры управляемого объекта, каким выступает система «человек — общество — производство — природа». В ней достаточно четко выделяется множество важных аспектов, каждый из которых ждет своего решения. Но сколь много бы их ни было, основополагающим, по нынешнему убеждению, является вопрос экономических взаимоотношений в социалистическом обществе по поводу природопользования.
Накопленные опыт и знание в управлении охраной природы пока используются недостаточно полно, с явно малой социально-экономической отдачей. Происходит это в значительной мере от псевдоэкономии в области охраны природы, сковывающей инициативу экологов, не позволяющей им перейти к широким исследованиям, чрезвычайно необходимым и общественно высокоэффективным.
В оценке социально-экономической эффективности природоохранных мероприятий сложилось несколько принципиальных подходов. Приведем основные из них.
1. Одни эксперты исходят из того, что правильно поставленная охрана природы обеспечивает стабильность или даже значительный общемировой, региональный и локальный прирост экологических ресурсов (куда в качестве составных частей входят озоновый слой, кислород и углекислый газ атмосферы, очистительная способность экосистем, их водорегулирующие функции), расширяет рекреационные возможности, снижает убытки от дисбалансов и загрязнений, улучшает общее «качество жизни» людей, что в сумме дает огромный экономический эффект. Этот эффект, во-первых, слагается из таких показателей, как дополнительный прирост леса, увеличение урожайности сельскохозяйственных культур. Во-вторых, в него входит прирост производительности труда. В целом экологическая оптимизация среды жизни может дать прирост производительности труда не менее 3 %.
Поскольку к совокупному экологическому ресурсу относится сама возможность существования человека и сохранения его здоровья, природоохранные мероприятия имеют не столько экономическую, сколько социальную сущность. Никто не согласится пожертвовать жизнью, ни своей, ни своих близких, ради иллюзорного экономического богатства. Поэтому эксперты считают, что природоохранные цели имеют высший приоритет, а социально-экономическая оценка их эффективности стремится к разумному максимуму.
2. Другие эксперты (это, как правило, экономисты-природопользователи) исходят из строго экономической оценки лишь той части природных ресурсов, которая вовлечена или в ближайшее время может быть вовлечена в хозяйственный оборот. В рамках методов, развиваемых в ЦЭМИ АН СССР, в целом это соотнесение реальной цены единицы получаемого ресурса с максимально допустимыми общественными затратами на такую же единицу. Подобная мера оценки не может считаться идеальной, поскольку упускает из виду глобально-экологические и отчасти государственно- и локально-экологические цели. Она, как правило, не в состоянии учесть и цепи неизбежных последствий от эксплуатации ресурса. Однако с чисто экономической точки зрения такие методы, как и широко известный модельный метод «затраты — выгоды», весьма эффективны. Это пока лучшая и наиболее конструктивная из имеющихся методик, хотя, повторяем, с социально-экономической, и особенно эколого-социально-экономической, точки зрения она явно страдает изъянами.
3. Наконец, эксперты (как правило, хозяйственники) полагают, что природоохранные мероприятия не только экономически неэффективны, но и сокращают темпы экономического развития на 10―11 %. Такая точка зрения абсолютно ошибочна. Корень зла таится в недопонимании стратегических, долговременных законов развития экономики. Природоохранные мероприятия можно сравнить с обновлением основного капитала. Период реконструкции, конечно, всегда задерживает на какое-то время текущее экономическое развитие, но затем позволяет сделать рывок вперед.
Природные ресурсы получают различную экономическую оценку в зависимости от того, с помощью какого из отмеченных выше подходов к экономической эффективности охраны природы они оцениваются. Оценки могут различаться в 400―450 раз.[4]
Воспитание экологического сознания и природоохранных социально-психологических установок должно помочь нам избавиться от нередких пока еще, к сожалению, крупных экологических просчетов, влекущих существенные экономические убытки. Так, недостаточное внимание к проблеме отходов объясняется не только техническими и организационно-экономическими трудностями их комплексного использования, но в значительной мере и устаревшим представлением о них как о «бросовых» материалах и продуктах.
Один из путей рационализации природопользования лежит в области экологического прогнозирования и управления экологическим равновесием. Дополнительный эффект (35―40 млрд руб. в год), о котором упоминалось выше, даже без учета социальных преимуществ — огромная сумма. Из нее не менее 1―2 млрд руб. составляет «клад», закрытый в национальных и природных парках, если их использовать для рекреационных целей. Так, например, Кавказский заповедник во многом способствовал нормальному снабжению водой курортной агломерации Сочи.
Экономическое значение всей системы охраняемых территорий (заповедники, заказники, парки, леса I группы и т. п.), занимающих 8 % площади страны, столь велико, что целесообразно было бы рассмотреть вопрос о выделении территориального заповедного фонда в особый земельный фонд наравне с государственными земельными и лесными фондами. Эта мера пресекла бы попытки отдельных хозяйственников включать в хозяйственный оборот охраняемые лесные территории. Кстати, фонд, имеющий существенное экономическое значение для поддержания природного баланса, мог бы стать одной из экономических основ создания государственного комитета по охране природы.
Охрана природы в широком смысле слова — один из самых доходных секторов экономики. Социально она глубоко оправдана. Охрана природы — действенный гуманизм, ибо без сохраненной природы жизнь человека невозможна. Этого вполне достаточно, чтобы признать за охраной природы абсолютный приоритет во всей человеческой деятельности.
Современное представление о взаимосвязи общественного производства и окружающей природной среды, получившее отражение в понятии «социально-эколого-экономическая система», обусловливает необходимость дальнейшего совершенствования всей системы планирования и управления природопользованием. Проблемы охраны окружающей среды, рационального использования и воспроизводства природных ресурсов предъявляют новые, более высокие требования к хозяйственному механизму природопользования на всех уровнях: общегосударственном, региональном, отраслевом, включая отдельные территориально-производственные комплексы и первичные звенья народного хозяйства — производственные объединения и предприятия.
Задача состоит в том, чтобы встроить этот механизм в единый социалистический хозяйственный механизм на основе обобщенного критерия социально-эколого-экономической эффективности. Как бы хорошо ни были разработаны сами по себе планы мероприятий по охране природы и использованию ее ресурсов, эти меры должны основываться на системе экономических рычагов и нормативов, побуждающих коллективы предприятий и организаций экономить и рационально использовать материальные ресурсы. Разработка некоторых из таких нормативов уже ведется, другие ждут своих исследователей. Важно вести эту работу целеустремленно и последовательно, и тогда успех несомненно придет.
Еще одна ответственнейшая сфера приложения сил экологов и представителей смежных наук — тщательная проработка, экологическая экспертиза крупных научно-технических сооружений, крупномасштабных природопреобразующих проектов с тем, чтобы исключить в ходе их эксплуатации (даже при самых маловероятных аварийных ситуациях) все опасные для человека и окружающей среды факторы. Ученым совместно с практиками предстоит глубоко всесторонне проанализировать то, что произошло в Чернобыле. Но уже сегодня ясно, что в условиях быстрого развертывания НТР первостепенное значение приобретают вопросы обеспечения безопасного освоения великих и грозных природных сил, надежности новой техники.
Наконец, важно расширить международное научное сотрудничество по проблемам природопользования, которые перестают ныне быть делом отдельных государств и требуют для своего решения объединенных усилий правительств и народов.
Ю. Лощиц
Ты — человек!
(Фельетон)
Друзья мои, не будем тешить себя иллюзиями, «окружающая среда» подошла к концу и на дворе уже четверг. Может быть, это календарное наблюдение покажется кому-то шуткой, неуместной при столь тревожных обстоятельствах. Тогда иначе скажу: развязка гораздо ближе, чем мы предполагали. Красная книга природы переполнена списком жертв, пора бы уже завести очередной том, но есть опасение, что бумаги для него не хватит.
Если б знать наверняка, что ее все же наскребут по макулатурным сусекам, я бы, пожалуй, послал для той книги и толику своих «горестных замет» об увиденном в лесу, в поле, на огороде и на прибрежной луговине в течение последних двадцати лет. Когда-то зайцы мирно паслись среди лета прямо у меня за избой, в лопухах ботвы. Теперь я больше не встречаю их в природе, — только телевизионный «заец» назойливо скачет по экрану, сотрясаемый папановским рыком. Когда-то двухчасовой прогулки по закрайкам леса хватало, чтобы принести домой в корзине от ста до полутора сот белых грибов. Теперь я их изредка вижу на рынке, но не покупаю, потому что «рупь за штучку». Когда-то в заповедных глухоманях у нас водился белый груздь — козырной туз народных застолий. Теперь там белеют только горькие скрипухи. А майские морозные зори, когда на старых березах в полуверсте от избы висело по полдюжины тетеревов, похожих на темные ушанки! Одни вороны шевелятся теперь на тех сучьях. А два здоровенных голавля, которых я поймал однажды с помощью обыкновенной удочки! Сейчас мне остается лишь писать об этой необыкновенной удаче для «Рыболова-спортсмена». Что уж говорить про деревенский творог, который я когда-то привозил детишкам в город как гостинец «от лисички». Нынче я вожу творог только в обратном направлении, снимая тем самым очередное противоречие, возникшее между городом и деревней. И молоко тоже вожу, предварительно вскипятив, чтоб не скисло в дороге (если не свернулось еще при кипячении, что бывает очень часто, потому что и в Москву его тоже пока довезут). Как видите, я не говорю об экзотических животных либо растениях, наоборот, о самых обычных. Вообще, напрасно Красная книга отдает предпочтение только экзотам. Наряду с некоторыми редкими птицами, я бы вписал в нее и… колбасу. Ведь «найкраща птыця — ковбаса» (по меткому определению стародавнего украинского баснописца) в сельской нашей местности тоже давным-давно вывелась.
Как-то в августе я отправился по грибы, и ножик мой, войдя в мякоть щеголеватого подосиновичка, вдруг уперся лезвием во что-то инородное. На срезе ножки матовой капелькой дрожала ружейная дробинка — «тройка» или «пятерка». Я вспомнил, что накануне было открытие осеннего сезона и что как раз в этом леске особенно рьяно палили. Ощущение возникло такое, будто она попала мне на зуб, эта дробинка. Может быть, в ту минуту меня исподволь и настигло предчувствие, что один день природы иссяк и наступает новый, неизвестно еще какими сюрпризами начиненный.
И вот сегодня, испробовав вместе с остальными соотечественниками на вкус и на цвет немалую толику всевозможных экологических сюрпризов, но несмотря на это сохраняя самое, так сказать, трезвенное гражданское самочувствие, я позволю себе произнести вслух:
Товарищи и господа экологи! Ваши тщания заведомо обречены на провал. И произошло это давно, — в тот злополучный час, когда вы легкомысленно и высокомерно обозвали природу «окружающей средой». В мире идей слишком много зависит от чистоты и недвусмысленности первоначально данных названий. Для вас же природа оказалась даже не мастерской, как ее запанибратски нарекли нигилисты прошлого века, даже не лабораторией, а какой-то подсобкой при человечестве технических революционеров. Ветхой подсобкой с безнадежно прохудившейся крышей.
Вот и настала расплата. «Окружающая среда» обернулась вчерашним днем, а нас всех плотно окольцевал четверг во всем его зловещем великолепии, имя же этому дню, истинное и подлинное, «окружающий фон». Теперь у нас все в мире будет «приближаться к фону» — радиация, химическое засорение планеты, отравление всех ее пор нашим самоубийственным практицизмом. Сегодня мы считаем фон почти что нормой благополучия, правда, с едва различимым отклонением от нее. Но фон — это не столб, врытый и утрамбованный в заданном месте. Фон — это лес, зловещий шекспировский лес, грозно движущийся навстречу людям, и завтра его смещение может обозначить порог смерти.
Боже упаси, не намерен я никого пугать. Мы и так все слишком уж запуганы страшными цифровыми выкладками ученых, статистическими реестрами невосстановимых потерь. Одного лишь сведения, что современный реактивный лайнер за время полета с континента на континент сжирает столько-то килограммов кислорода (сознательно не привожу пугающую большую цифру), — одного лишь этого сведения вполне достаточно, чтобы все человечество стало заикаться, как… ну, к примеру, как поэт Николай Тряпкин. Но, видимо, только он у нас, бедолага, такой тонкокожий, все же другие настолько притерпелись к страхам, что однажды вдруг совершенно перестали чего бы то ни было бояться и не страдают отныне никакими дефектами речи. Один лишь Тряпкин все еще трусит, остальное же человечество — от грудных младенцев до беззубых старушек — бесстрашно садится в пузатые лайнеры и летит себе, разжевывая инкубаторскую курятину, глазея на белоснежные облака и упорно не догадываясь, что за спиной у них с каждой секундой все больше вытягивается в длину еще один черный коридор пустоты.
Деревья, голубчики, отцедите нам на круг еще хоть полведра озону в сутки, добрые есенинские березки и клены, пособите напоследок! И вы, «клейкие листочки» Достоевского, и ты, толстовский дуб-великан, и ты, лермонтовская пальма, пошелестите еще для нас хотя бы до двухтысячного года, когда всё, надеемся, переменится к лучшему.
Не экологи, нет, лишь великие поэты сумели истинно определить, что такое есть для человека Природа. Когда Пушкин наименовал ее в известном стихотворении «равнодушной», то он, смею надеяться, имел в виду вовсе не безразличие природы к человеку, а то, что она, наравне с ним, человеком, наделена душой и потому только способна «красою вечною сиять» у гробового входа, милосердно примиряя человека с неизбежностью завершения земного пути. Природа — не пьедестал для людского сообщества, не безжалостно эксплуатируемая безгласная раба, из которой господин жестоковыйно точит кровь и соки; нет, природа во всем
Приглядимся к тысячелетиям мировой лирики, и мы увидим, что природу постоянно уподобляли человеку: ее озера — глазам, ее реки — жилам, ее облака — думам и мечтаниям людским, холмы и долы — женскому телу, разветвления древа — движению мысли, кору — коже, дрожь — дрожи. Как известно, наукой давно доказано, что тростник не дрожит, стекло не плачет, море не смеется, куст не способен заглядеться в воду, солнце не в состоянии ходить по небу, а месяц вынимать ножик из кармана, и, наконец, лесные колокольчики конечно же не могут о чем-то там грустить в день веселый мая, да еще и головой качая… Все эти неправильности и детские шалости поэзии у ученых-языковедов давно систематизированы и названы «олицетворением», то есть таким поэтическим допущением, такой поэтической вольностью, когда неодушевленной природе приписываются действия или переживания чувствующего и мыслящего лица.
Но поэзия, упорно не вмещаясь во всякие там «олицетворения», снова и снова лезет на рожон. Лжете, вагнеры науки, неодушевленной природы никогда не было, не бывает, не может быть, и дух дышит, где хочет.
Я почти слышу, как широко, со сладкой хрустцой в челюстях зевают при этих строках на экологическом Олимпе. Подлинно, «они не видят и не слышат», для них тютчевское пророчество — лишь поэтическая побрякушка. Право, какая там свобода, какая еще любовь может быть у «окружающей среды»! Просто она прохудилась, эта беспомощная среда, и экология обязана героическими усилиями заткнуть течи. И начали было затыкать, но от этих затычек, от этих очисток выгребных ям с помощью пипетки проку пока мало. Свежие заплатки на ветхом мешке, известное дело, тут же раздирают мешок. Раньше в таких случаях прохудившийся мешок выкидывали, заменяя его новым.
Так пора бы поступить и с «окружающей средой». Вышвырнуть из людского обихода это убогое прозвище, обернуться лицом к подлинной, новой природе. То есть к той Вечной Природе, которая была до пресловутой «среды».
Нужно посмотреть на природу как на живое существо, как на человека, бессовестно нами эксплуатируемого, с каждым годом все более страдающего от соседства с нами. Сердцем пора содрогнуться, увидев его измученное тело, все в синяках, кровоподтеках, гнойных опухолях, экземах, глубоких ранах, затянувшихся и свежих, сочащихся сукровицей. Прислушаться к неровному, выпадающему пульсу этого надорванного сердца. Ужаснуться, глядя на эти жилы рек, когда-то голубые, а теперь безобразно вздутые, наполненные чем-то тухло-зеленым…
Но проймешь ли чем экологов и технократов? Может быть, лишь этим соединительным союзом «и» между теми и другими. Первые все же возмутятся: как же так, ведь они честно воюют против технократического взгляда на вещи, постоянно требуют ограничить эксплуатацию среды. Но вторым только и нужно, чтобы речь велась о частичном ограничении, не настолько же они бесчувственны, чтобы уж совсем ни в чем не уступить. Зато уступив в одном месте, тут же наступят в другом. Так они и будут играть с экологами в кошки-мышки до скончания века. И те и другие при деле, и прогресс как будто куда-то движется. Словом, программы почти одинаковые, с микроскопическими разночтениями. У практиков технической оккупации земли более сжатые сроки. Экологи же доказывают, что «среда» рассчитана на большой срок, если не будем забывать всяких там зверюшек: аистов, тритончиков, пиявочек (ведь они тоже нужны для баланса!), забавных волчишек (без них тоже не будет вожделенного равновесия), милых удавчиков, скучающих в городских ваннах, всяких там бульдогов и догов, заглатывающих ежедневно целые эшелоны говядины… Постойте, постойте! — воскликнет наивный читатель. А как же коровы? Вы вот тут про говядину… Коров, значит, жалеть не надо?.. Но при чем же здесь говядина, — возмутятся экологи. Прямо даже неприлично слушать столь старорежимные, отдающие патриархальщиной выступления. С коровами, товарищи, у нас все ясно. Коров нужно доить. А потом, выдоив до плана, везти на комбинат им. Микояна, и они уж там разберутся, что на сосиски пустить, а что выделить собачкам-медалисткам и сиамским голубоглазикам…
Такова, в общих чертах, логика экологического гуманизма. Но уж давайте, вопреки ей, полюбим сперва в природе человека, человеческое свечение ее лика, а уж затем подробности, пусть и сверхлюбопытные, ее фауны и флоры. Что мы плачем о пропаже какой-то там разновидности питонов, когда между тем вся природа нуждается в реанимации. Что мы сюсюкаем о пропаже какого-то отряда летучих крысок или мышек, когда зашевелились, зашуршали по трещинам устои целого мироздания!
Будет вам гладить хомячков и прочих бурундушек, почтенные профессора от экологии, погладьте сперва тело своей матери-земли, стонущей от боли и обиды!
Не могу без горькой ухмылки вспомнить опубликованные лет десять назад в печати новогодние грезы одного видного нашего физика-теоретика (ныне, кажется, уже покойного). Мечтая о судьбах человечества в будущем веке, он крупными мазками изобразил следующую картину: все объекты производства, в том числе и сельскохозяйственного, будут выведены на околоземную орбиту, а сама земля превращена в гигантский парк культуры и отдыха. Если ученый муж пошутил, так царство ему небесное. Но если говорил взаправду, то получается, что физик этот не был в ладах с математикой, а то даже и с арифметикой. Ведь чтобы совершить такой тотальный переброс всех земных средств производства и жизнепитания в космос, понадобится до такой степени изрешетить живую атмосферу, точнее, то, что сегодня у нас от нее осталось, что в предполагаемом парке дышать будет совсем уж нечем, и чертовы колеса станут крутиться вхолостую, вздымая с лысой земли клубы отравленной пыли.
Но, повторяю, у меня вовсе нет намерения запугать читателей желчными антиутопиями. Наоборот, и я тоже хочу помечтать о лучших днях человеческой недели, иначе бы не производил на свет себе подобных. Хочу помечтать о том, что на смену пресловутой среде, фоновому четвергу и так далее придет все же воскресенье. И что это подлинно будет день воскрешения нашей долготерпеливой природы, воскрешения в ней ее человеческой ценности и сути, а значит, и наших лучших людских свойств.
А что касается экологов, то ей-ей, я им не враг и искренне переживаю, что лидеры движения совершили такую досадную оплошку при первых же самодеятельных шагах. Но истинно: язык мой — враг мой… Любая языковая неточность, едва уловимый привкус фальши в области идей тут же отзовется цепью поражений в области действий. Это вовсе не безобидно — «среда обитания». Потому что это унижение природы, ее усреднение, низведение к чему-то посредственному. Пренебрежительная кличка действует в области духа как ДДТ на заячьей опушке. Не зря же кличку эту с удовольствием приняли на вооружение все напичкиватели природы смрадом и ядами. В своих отчетах по инстанциям они так радеют о голубушке «среде», так о ней пекутся, что будь все, как у них на бумаге, мы бы уже сегодня заливали улицы не асфальтом, а излишками паюсной икры.
Надеюсь, среди экологов немало найдется людей, думающих в том же направлении, что и автор этих обидных строк. Выверенность в отношениях с природой, признание в ней равноценного человеку существа помогли бы нам всем избавиться от назревшего замора экологических идей и лозунгов.
Давайте же собеседовать с природой на языке равноправных, не унижая ее отмашками либеральствующих бар. Давайте же произнесем ей подлинное, а не фальшивое, признание в любви:
— Прости нас за столь позднее открытие, но ты, природа —
Ф. Шипунов
Судьба русского Севера
Проезжая по русскому Северу от края до края, от олонецких земель на западе и пермских на востоке, по тем просторам, что раскинулись севернее великой Волги и в Приволжье, спрашиваешь себя: что случилось с этой благословенной землею? Лежит она в запустении да в руинах, — как будто злой недруг прошел здесь, порушая все на своем пути!
А именно здесь, на северной земле, так ощутима была неразрывность природных и зодческих начал бытия человека. Именно здесь так неповторим был художественный облик каждого храма, ансамбля храмов, селения, города, ставших плотью и кровью людей, их чаяний и помыслов, их радостью и смыслом жизни. А как здесь, в северном крае, был привязан житель к своему селу, холму, реке, озеру, берегу моря, создавая благодатную среду обитания и живя в мире с окружающей природой!
Природная красота северной земли тончайшими струями вливалась в красоту рукотворную. Почему это было так? Что видели ушедшие от нас прадеды, деды, отцы? Духовный мир, в лучах которого преображался мир материальный. В центре бытия северного человека стоял храм или ансамбль храмов как символ небесного мира, под сенью которого развивался очаг общественной жизни, начиналась организация всего сущего на земле, проявлялся вековечный замысел жизни человека — одухотворить землю, опоэтизировать свой труд. Здесь человек входил в мир, и здесь же он уходил из него.
На Севере и сейчас еще чувствуешь дыхание небесного мира — оно живо в остатках тысяч куполов, соединяющихся с небом, под крылом которого строился мир земной. Потому небесному миру было отдано первенство. Весь поселенский и тем более хозяйственный мир человека был подчинен небесному!
И по сию пору тянет сюда человека, чтоб хоть раз взглянуть на эту дивную красоту, прикоснуться к своим истокам. А ведь это лишь тысячная доля той красоты, что была создана северорусским народом. В наши дни уже трудно представить себе, как «украсно украшена» была Русь Северная. О той Руси напоминают нам только чудом уцелевшие Кирилло-Белозерский, Ферапонтов Белозерский, Спасо-Прилуцкий Дмитриев, Гледенский-Троицкий, Тотемский Спасо-Суморин, Антоньев-Сийский, Соловецкий Преображенский монастыри, частично сохранившие свой былой облик города — Вологда, Великий Устюг, Устюжна, Белозерск, Кириллов, Каргополь да не покинутые еще народные творения деревянного зодчества — десятки тысяч деревень и сел.
А ведь еще каких-нибудь 60―70 лет тому назад только в Олонецкой, Вологодской и Архангельской губерниях сияло в небесной лазури 80 монастырей да тысячи храмов. Среди них — духовные и нравственные твердыни народа — Спасо-Каменный, Павло-Обнорский-Троицкий-Комельский, Покровский, Глушицкий, Горицкий, Воскресенский, Палеостровский Рождественский Богородицкий, Александро-Ошевенский, Троицкий Александро-Свирский монастыри. От многих из этих величайших творений народа не осталось и следа, а большинство занято складами, мастерскими, домами инвалидов, психбольницами и другими подобными заведениями, которые и довершают их век. А рядом десятки тысяч деревень — тех деревень, коим нет подобия в свете по красоте, — брошены иль доживают последние дни, как брошены окрест них миллионы гектаров веками ухоженных, плодоносных земель.
Что же заставило народ, который так самозабвенно и горячо любил свою северную родину, оставить эти святые места, свою вековечную, потом и кровью политую землю? Почему по высоким берегам и живописным излучинам рек Суды, Колпи, Мологи, Уфтюги, Кубены, Вожеги, Вытегры, Сухоны, Кеми, Ваги, Северной Двины, Вычегды, Мезени, Пинеги, Онеги, Емцы — да и всех не перечесть — с их раздольными лугами, ухоженными полями и древесными кущами, где бы нашим людям жить да радоваться, стоят тысячи заброшенных деревень с пустыми глазницами окон? Почему даже по бойким трактам Ярославль — Вологда — Архангельск, Вологда — Никольск — Великий Устюг, Архангельск — Плецеск — Каргополь — Вытегра — Ленинград, Череповец — Тихвин — Ленинград и другим большакам на протяжении тысячи километров мелькают покинутые уж давно иль только вчера деревни, коим несть числа? Почему сердцевина северной земли — Вологодская область — уступает по численности населения не только довоенному времени, но и началу века?
Понимает ли северорусский, а вместе с ним и весь наш народ, что сталось с его матушкой-землею и так ладно устроенной для жизни средою за более чем полувековое лихолетье? Что произошло с тем богатейшим краем, где зародилась, росла, крепла и мужала великая наша культура? Вот что записали мы, беседуя с жителями сел и деревень, со специалистами и руководителями сельскохозяйственного производства — на проселках дорог, у околиц деревень и сел, в полях, на берегах рек, в кабинетах за рабочим столом.
1983 г. ВЛАДИМИРСКАЯ ОБЛАСТЬ, село Березники. Рассказывает бывший председатель колхоза «Новая жизнь» Н. Ф. Удалов.
«Колхоз имеет площадь всех земель 13,7 тыс. га. На этой земле когда-то кормилось население более 20 сел и деревень. Ныне половина из них исчезла или запустела. Из этой площади сельскохозяйственные угодья занимают всего 4,2 тыс. га, т. е. около 30 %, в том числе пашни — около 1 тыс. га (около 7 %), сенокосы — 2,2 тыс. га, пастбища — около 1 тыс. га. Структура посевных площадей такова. Зерновые озимые и яровые занимают соответственно 29 и 15 %, картофель — 14 %, овощи и кормовые корнеплоды — около 1 %, силосные культуры — 21 %, однолетние травы — 18 % и многолетние травы — 2 %. Фактически в колхозе существует неправильный севооборот без плодосмена: яровые возделывают по яровым более десятилетия! Паровой клин отсутствует. В 1980 году урожайность озимой пшеницы составила 6,8, яровой — 6,6, ячменя — 6,6, овса — 6,6, картофеля — 120, кормовых корнеплодов — 150, сена естественных сенокосов — 9,7, зеленых кормов естественных пастбищ — 39 ц/га. Бывают годы, как, например, 1975-й, когда яровой ржи и овса собирают 1,5, кормовых корнеплодов — 10, сена естественных сенокосов — 3,9 ц/га! А нормы высева семян озимой ржи составляют 3,0, ячменя — 2,6, овса — 2,3 ц/га. В среднем за 1974―1976 годы урожайность зерновых составила — 4,1, озимой ржи — 5,5, картофеля — 51 ц/га. В 1965―1975 годы производился посев гречихи, которая давала не более 3 ц/га. В колхозе имеется 1480 голов крупного рогатого скота (в том числе 560 коров с надоем молока 1200 литров с каждой). На 1 га существующей пашни приходится 1,4 голов. Однако навоз на поля не вывозится, вносятся только минеральные удобрения до 1 ц/га действующего вещества. Некоторые поля не видели навоза десятки лет. Что было на этой земле в 30-е годы? Сельскохозяйственные угодья занимали не менее 10 тыс. га, то есть более 71 %, в том числе пашни — более 3 тыс. га (более 21 %); так что за последние 50 лет заросло кустарником, мелколесьем, лесом около половины сельскохозяйственных угодий. На полях тогда возделывались рожь, озимая и яровая, овес, гречиха, просо, картофель, лен, сенные травы. Рожь озимая давала зерна до 30―35 ц/га, а яровая — до 16 ц/га, гречиха — до 5―7 ц/га, картофель до 200 ц/га. Сеялся и горох пищевой. Севооборот был таков: I поле — пар с навозом до 30 т/га, II — озимая рожь, III — клевер 1-го укоса, IV — клевер 2-го укоса, V — вика, VI — яровая рожь, VII — картофель или лен, просо, гречиха, овес. Навоз же из ржаной и гречневой соломы вносился через три года на четвертый под пар в конце мая — начале июня. Конский навоз шел на огороды. Количество крупного рогатого скота доходило до 4,5 тыс. голов (в том числе коров — 2 тыс. голов), то есть на 1 га пашни приходилось до 1,5 голов, и весь навоз вывозился на поля. В садах выращивались яблони, груши, вишни, сливы с обязательным присутствием в них пасек. Луга занимали пойму и заливные земли. Каждый год речные русла очищались, чтоб не заболачивались луга».
На вопрос, что же случилось, почему земля стала так неплодоносна, председатель, а он — здешний старожил, ответил, что на 1 га пашни надо вносить добротного навоза под озимую рожь до 30 т, под картофель — до 30 т, под силосовые и кормовые корнеплоды — до 40 т, а еще лучше под пар для озимой ржи вносить до 60 т. Некоторые почвы пора известковать с внесением 2―8 т/га извести. Вот тогда, как и бывало раньше, урожай зерновых поднимется до 35―50 ц/га. Необходимо восстановить утраченные сельскохозяйственные угодья на площади не менее 3 тыс. га — особенно за счет улучшенных сенокосов, — а вместе с ними и поголовье скота, особенно коров (с доведением удоев до 3000 л). «Тогда, — сказал Н. Ф. Удалов, — мы сохраним и восстановим наши ныне запустелые села и деревни, а земля возродит свои плодоносные силы».
В последние годы земли колхоза «Новая жизнь» переданы в подсобное хозяйство Владимирского тракторного завода и еще более запустели и потеряли свое былое значение. Оставшийся на них десяток деревень все более приходит в упадок. Жители этих деревень спрашивают: «Как можно отдавать деревни и окрестные 10 тысяч га земель тракторному заводу, с которого сняли госпоставки сельхозпродукции? Это же обернется полным разорением земли и издавна населенных мест!»
1983 г. НОВГОРОДСКАЯ ОБЛАСТЬ, село Сергово, на берегу озера Ильмень. Рассказывает старожил этого села Федор Алексеевич.
«От реки Веренды, впадающей в озеро, до Новгорода было 64 села и деревни, теперь осталось 16. В нашем селе Сергово в 1936 году насчитывалось 380 коров и 200 лошадей. В июне под пар вносили навоз, теперь этого не делают, да и паров нет. Собирают зерновые по 10 ц/га, а озимой ржи до 13 ц/га. Сенокосов на личный скот не дают, хотя хозяин от своей коровы сдает за сезон более 1200 литров молока. В озере рыбы стало мало. Рыболовецкий колхоз, который несколько лет ведет отлов электрическим тралом, убивающим все рыбное население, подрывает в корне запасы здешней рыбы. А когда поставишь мережу, то она вся покрывается мазутом, — раньше за ночь по пуду ловили в нее рыбы. Тетеревов в лесах еще 25―30 лет назад было уйма, а на току пели по 18 глухарей. Теперь их нет — лес вырублен».
На вопрос, что стало с Перекомским Николаевским Розважским мужским монастырем близ устья реки Веренды, основанным в XV веке, наш собеседник ответил следующее: «Монастырь был закрыт в 1931 году и затем взорван. На его территории находился большой сад, культурное пастбище с прудами, прекрасные ухоженные пашни, с которых снимались высокие урожаи, — до 20―30 ц/га и более. Теперь все это хозяйство погибло».
Рассказывает главный агроном Новгородской опытной станции Нина Васильевна.
«Сельскохозяйственные угодья опытного хозяйства занимают 6300 га, в том числе пашня — 3354 га, остальные земли отданы под сенокосы и пастбища. Улучшенные сенокосы и пастбища занимают соответственно 693 и 626 га. В 1981 году зерновых собрали 21,4 ц/га, в 1982-м — 28,8 ц/га. Озимая рожь дала в первый год 14,5 ц/га, а во второй — 17,7 ц/га. Картофель в эти годы дал соответственно 144 и 88 ц/га, травы — 51,9 и 51 ц/га. От 1200 коров качают по 100 тонн в день навозной жижи, а хранилища рассчитаны на 3000 тонн. На поля вносится 8 т/га компостов из торфа, обмоченного в этой жиже. Но это мало помогает полям. Картофель по картофелю сажают уже 8 лет. При плодосмене урожай картофеля достигал 300 ц/га. Быстро растут стоимости мелиоративных работ. Если раньше открытый дренаж полей стоил 600―700 руб./га, то теперь — 800 руб./га, а закрытый уже стоит 1500 руб./га».
1980 г. ПСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ, деревня Мелехово, близ озера у верховья реки Алолы. Рассказывают жители этой деревни.
«Наш край был захвачен фашистами с июля 1941-го по 1944 год. Здесь проходила линия фронта, и минные поля лежали с двух сторон. И уж после войны на этих полях погибло не меньше людей, чем в военное время. В деревне до войны было 25 дворов, сейчас — 11. Еще 10 лет назад у нас выходило на работу 40 человек, теперь — не более 10. В совхозе — 25 деревень. Он организован в 1970 году из двух колхозов. До дальних деревень — 15―20 километров. При парах и навозе собирали 20 ц/га ржи, сейчас без навоза — не более 7 ц/га, а высевают 2,5 ц/га. Навоз со скотных дворов на поля не вывозится, а паров нет. Поля и сенокосы заросли лесом и кустарником. В деревнях остались одни калеки да старики — и они вымирают. Зимой совхозный скот кормят ветками с комбикормами, а сена дают всего 1,5―2 кг в день. У нас шутят иногда: надо на наших землях сделать заповедник для выращивания лосей… А вообще не радостны стали люди, смолкли их неугомонные песни. Люди смолкли — и птицы смолкли: все тихо стало!»
1983 г. Рассказывают жители деревни Страшеницы, что стоит на реке Шелонь.
«До войны у нас было 60 дворов и более сотни коров. Сейчас осталось 30 дворов и 6 коров. Живут одни старухи, и только одна женщина работает на скотном дворе с телятами. Поля запустели. Рожь дает в среднем 7―8 ц/га. Многие поля засевают поздно, и хлеба не успевают вызревать».
Со слов жителей соседней деревни Федоровки.
«Раньше в деревне было 36 дворов, сейчас — 29, в которых содержится 17 коров. Хлеба теперь вымокают, так как осушительные канавы забиты. Навоз не вывозят на поля, а раньше с каждого двора брали навоз. Председатель и бригадир колхоза живут в городе Порхове, за десятки километров, и редко бывают в деревне». В 1946―1947 годах колхозники пахали на себе. Вначале им выдали 12 рублей месячной пенсии, теперь они получают 28 рублей.
1984 г. ЯРОСЛАВСКАЯ ОБЛАСТЬ, деревня Захарьино, что расположена на берегу Рыбинского водохранилища. Беседуем с жителем деревни М. С. Ефремовым.
«В 1938 году началось выселение народа из веками обжитых деревень, а в 1941-м, когда было образовано Рыбинское водохранилище, в округе затопили более 30 деревень и сел. Вот некоторые из них: Борочек, Падуй, Копорье, Букшино, Аньгово, Грязливая, Круглица, Обухово, Боброво, Хебово, Севино, Бор, Захарьино, Михальково, Изино, Язвица, Роя, Среднево, Заозерье, Росская, Ягорба, Глушиха, Горелое, Нижний Падуй, Средний и Задний Дворы, Новоселка, Черново, Старово и другие. Во многих селах стояли чудные храмы. Затоплен удивительный по красоте город Молога, перенесен и изуродован город Весьегонск. Ушли под воду усадьба Верещагиных (знаменитых братьев — художника и маслодела), Леушинский Иоанно-Предтеченский монастырь со своими златоверхими храмами, что стоял в 12 км от села Захарьино. Вместе с тем затоплены были богатейшие луга, поля, леса, ягодники. Теперь — одни топи, болота да хляби».
1979 г. ВОЛОГОДСКАЯ ОБЛАСТЬ, село Матвеевское Тотемского района. Рассказывают жители села.
«В соседних деревнях Димитровская, Володская, Владимирская и Стража было 100 дворов и 400 га пашни, да сенокосов поболее 300 га. В наши дни осталось 100 га пашни, засеянной овсом, остальную заклеверили. Раньше сеяли рожь, ячмень, овес, лес. Рабочих возят на работу за 70 км. Вначале в этих деревнях был один колхоз, затем его объединили с Матвеевским. В 1974 году эти деревни ликвидировали. Школу закрыли в 1970-м. В наши дни только при Матвеевском сельсовете из 14 деревень осталось 6. В одной из деревень Ляпино было 30 дворов и засевалось 200 га. Ныне пашня занимает 30 га, остальное отдано под сенокос. Леса вокруг рубит Камчугский ЛЗУ в объеме 250 тыс. кубометров. Их дорубят здесь в ближайшие 10 лет, и села и деревни останутся без деловой древесины».
1982 г. Рассказывают жители села Прокшино, что стоит на реке Кеме.
«В совхозе всего десять человек работоспособных, остальные — старики и инвалиды. На уборке сена и кормов для 1000 голов совхозного скота участвуют в основном шефы — лесхоз, ЛПХ и стройучасток. Хозяйство сидит на дотациях. В округе большая часть деревень и окружающих их земель заброшены. В селе Прокшино скотный двор стоит прямо на берегу реки Кемы, и навозная жижа стекает прямо в нее. Навоз не вывозится на поля, и его скопилось столько, что в нем гибнут телята. До 30-х годов в каждом селе и деревне имелись свои ветряные и водяные мельницы. В 1964 году, когда в нашем озере было отравлено естественное рыбное население, туда решили запустить карпа, но и он не прижился, и озеро стало безжизненным. Травят лесоберезу и осину — на вырубках, чтоб елка шла, год-два стоят они с желтой листвой и затем оживают. Но при этом гибнет все живое — зайцы, тетерева, глухари и другая живность. Леса в округе вырублены. Сплав по реке Кеме идет десятилетия».
На вопрос, что стало с удивительной деревянной церковью, стоявшей на границе Вологодской и Архангельской областей, жители села Прокшино отвечают: «Уничтожена год назад».
1983 г. Рассказывает житель села Ростилово, которое расположено на тракте Ярославль — Вологда. Он живет с семьей в доме с ванной и газом. Из 66 семей, проживающих в доме, 22 имеют приусадебные участки, из них коров содержат только 3 семьи. Работает он скотником. Родился на реке Обноре в деревне, где осталось 3 дома.
«На территории Вараксинского сельского Совета с центром в селе Плоском до 40-х годов было 57 деревень. Сейчас осталось 27. В 1982 году Ростиловский совхоз собрал на круг 20 ц/га, а в 1983-м — 17 ц/га (в основном озимой ржи). Но там, где землю удобряют навозом, снимают по 40 ц/га. Большая часть навоза остается на скотных дворах. Многие сенокосы заросли. В деревне Сопелкино (где живет мать нашего собеседника. —
1983 г. Рассказывают жители деревни Моисеевской на реке Ваге.
«До войны в ней было 60 дворов. Сейчас в деревне живут в 11 домах, и в каждом — по одной старушке. Стоит восемь пустых домов. На окрестные поля навоз не дают уже более шести лет. В деревне всего 5 коров, а еще в 1955 году в ней было два стада коров. В округе радиусом 4 км заброшено семь деревень. С фронта в Моисеевскую и соседнюю деревню Бачурино не вернулось 40 мужиков. Пришли с войны только трое, один из них, весь израненный, покончил жизнь самоубийством. Школу закрыли 6 лет назад, а магазин — год назад. Вблизи деревни было много хуторов, которые ликвидировали еще до войны, в период коллективизации. Стоявшая в центре деревни чудная деревянная церковь закрыта в 30-е годы и отдана под склад. Ныне она почти разрушена».
1984 г. Рассказывает председатель Тотемского райисполкома В. Ф. Захаров.
«В районе в 1950 году было 40 тыс. га пашни и 56 тыс. га сенокосов. Сейчас осталось пашни — 27 тыс. га и сенокосов — 30 тыс. га, то есть площадь пашни сократилась на 1/3, а сенокосов — наполовину. Осушено 4600 га, с которых собирают урожай почти такой же, как и со старопахотных земель, а местами даже меньший. Урожайность зерновых в отдельных хозяйствах достигает 40 ц/га, а в среднем по району — 20 ц/га. Бич района — бездорожье. Многие хозяйства оторваны от дорог, люди ходят пешком. Городу Тотьме не дают ни грамма битума».
Главный инженер-землеустроитель В. В. Дурягин дополняет рассказ.
«При строительстве Камчугского гидроузла в Тотемском районе (при отметке 109 м) будет затоплено 4087 га земель, в том числе 1474 га сельхозугодий, 2049 га леса, уйдет под воду 22 га дорог и 69 га построек. И даже при отметке 107 м будет загублено 2698 га земель, в том числе 1320 га сельхозугодий, и каких земель! — пойменных и заливных — основной житницы района. Их никакими землями не заменишь!»
1984 г. Рассказывает председатель колхоза «Коминтерн» Кирилловского района Г. М. Селезнев.
«В колхозе почти 20 тыс. га земель, из них сельхозугодий — около 8 тыс. га, пашни занимают 3,9, сенокосы — 2,1, пастбища — 2,2, леса — 16,5 тыс. га, приусадебные участки — 168 га. Урожай в среднем за пять лет (1979―1983 гг.) озимой ржи составил 15, яровых — 28, льноволокна — 4,2, семян льна — 1,4, картофеля — 77 ц/га, корнеплодов — 215, зеленой массы многолетних трав — 197, сена многолетних трав — 36, сена естественных сенокосов — 8,8 ц/га. Пашни получают минеральных удобрений от 2 до 2,6 ц/га; органических удобрений в 1979 году внесено 8,6, в 1980-м — 11,2, в 1981-м — 5,7, в 1982-м — 10 и в 1983-м — 8,1 т/га. Поголовье скота в совхозе — 3191 голов, в том числе коров — 1740 голов. На 1 га пашни приходится 0,8 головы скота. Колхоз продал государству в 1979 году — 719, в 1981-м — 724 и в 1983-м — 503 т зерна. В хозяйстве недостает дорог. Не хватает культурно-бытовых строений и жилого фонда. Ежегодно на эти цели требуется 500 тыс. рублей, а на мелиорацию земель — не менее 3 млн рублей».
Заместитель председателя колхоза Н. И. Шабалов добавляет:
«При заполнении Череповецкого водохранилища колхоз потерял сотни гектаров лучших пойменных и заливных земель, были затоплены десятки деревень и сел и десятки их снесены из зоны подтопления».[5]
Пожалуй, нигде и никогда не бывало так, как на русском Севере: здесь требовалось великое умение и терпение возделывать землю, необходим был особый подход к земле, особые знания земли и ее жизни. Опытный глаз мог бы заметить все это и ныне: там, где теперь стоят чистые белоольховые или еловые леса да высокоствольные березы, были продуктивные пашни, дававшие рожь и ячмень, а закустаренные луговины, перелески со смешанными ольхово-сосновыми лесами и низкорослой березой — на месте луговых и выгонных земель, мало удобренных или не успевших побывать в руках доброго земледельца. И тянутся эти — некогда плодоносные — земли сотни километров. Они были созданы вековой системой подсеков, сыросеков и кубышей.
Каковы же основные традиционные черты русского земледелия, что нет-нет да и теперь еще заметны по северному краю?
Очевидны следы давнего стремления земледельцев к сложным системам хозяйства. Экологически интенсивные хозяйства имели в своем составе и рыбное, и пчеловодческое, и садовое, и кустарное. Одно хозяйство дополняло и восполняло другое, отчего выигрывали в целом все системы хозяйства. Земледелец всюду стремился сохранить равновесие между растениеводством и животноводством, ибо знал, что мало лугов — мало и скота, а значит, и мало навоза, без которого невозможно держать землю плодоносной. В этих сложных системах хозяйства все более широкое распространение имели столь же сложные и высокоразвитые системы земледелия. Кое-где можно было встретить еще системы экстенсивного земледелия (пастбищную и переложную), но явствен был повсеместный переход к паровой, зерновой, многопольно-травяной, улучшенной зерновой, а в 20-х годах текущего столетия — к плодосменной — системам земледелия с высокой интенсивностью. Все более входили в практику и интенсивные системы севооборотов. Выгонная система земледелия повсеместно сменялась улучшенной зерновой и плодосменной, которые включали севообороты многопольно-травяные с парами, хлебами, кормовыми, травами, корнеплодами. Еще при выгонной и паровой системах применялись 6-, 9-, 12-польные севообороты, а при улучшенной зерновой — 6-, 9-, 12-, 14-польные севообороты. А вот при плодосменной системе земледелия практиковались не только 7-, 9-, 10-, 12-польные, но и 17-, 22-, и даже 24-польные севообороты.
В обширные по площади и упомянутые системы земледелия входила, как самый важный элемент, пойменная и луговая система земледелия, без которой вряд ли смогли бы существовать все остальные, ибо последняя базируется на неистощимом природном плодородии. Именно эта система земледелия и связанные с ней другие кормили не только народ, расселенный вдоль многочисленных рек, но и, по существу, всю Россию. Она была как бы кладовой жизненных припасов, откуда можно было черпать их, не опасаясь, что они иссякнут! Отсюда поступала основная часть луговых трав и, следовательно, навоза на все земли, связанные с пойменной и заливной землею. С этой же землей была тесно связана огородная система земледелия — основной поставщик овощей и огородных продуктов. А ведь еще существовала и прудовая — своеобразная переложная система земледелия, скажем, дававшая коноплю и рыбу.
Разнообразие систем хозяйства, земледелия и севооборотов, гибкость их применения во времени и пространстве — все это создавало устойчивость земледелия к природным и историческим невзгодам, надежность в завтрашнем дне!
Но вот удар по всему сельскому хозяйству страны, по его системам хозяйства, земледелия и севооборотов пришелся как раз со стороны пойменных и заливных луговых систем земледелия. Страшно подумать, что здесь было сотворено. Ведь затопили более 7,5 млн га неистощимых по плодородию, самых драгоценных для народа пойменных и заливных земель на Волге, Каме, Шексне, Мологе, Доне, Кубани, Днепре, Оби, Иртыше, Енисее, Ангаре и других реках. Под водой оказались более 4 тысяч сел и деревень с 238 тысячами индивидуальных дворов…
Поделиться книгой: