Семен Исаакович Кирсанов
Искания
Мое неизбранное
могла бы называться эта книга. Но если бы она называлась «Мое неизбранное» – это объясняло бы только судьбу собранных в ней вещей. И верно: публикуемые здесь стихотворения и поэмы либо изданы были один раз, как, например, «Моя именинная» в 1928 году, либо печатаются впервые, хотя написаны давно, как, например, «Герань – миндаль – фиалка», поэма 1936 года. Почему? Да главным образом потому, что меня всегда увлекало желание быть на гребне событий, и пропуск в «избранное» получали вещи, которые мне казались наиболее своевременными. Но часто и потому, что поиски нового слова в поэзии считались в некие годы не к лицу поэту. Они и остались «за воротами» многих моих сборников. Книгу таких произведений я назвал «Искания». Пусть это название объяснит особенности моего шага по поэзии. Меня часто и довольно зло упрекали, что я сбиваюсь в стороны. Но как искать новое, если не смотреть по сторонам, если не отвлекаться от прямой и удобно утоптанной дороги? В утренние мои годы меня влекли к себе не только подмостки митинговых аудиторий, но и арена цирка, где хотелось перелетать с трапеции на трапецию головокружительных рифм. Я искал слова быстрого и точного, отважно пробегающего по канату темы. Если мой читатель посмотрит добрым взглядом на стихотворение «Мери-наездница», он найдет в нем не только поэтическое озорство, но и признаки поступи, свойственной мне и в самых грустных обстоятельствах. Вскоре я стал искать свое место в теме будущего. Так возникли «Осада атома» (1933) и «Поэма о Роботе» (1934) задолго до того, как расщепленное ядро и кибернетика превратились в реальность и литературную тему многих авторов. Предчувствие будущей войны отлилось в поэму «Герань – миндаль – фиалка», показавшуюся тогда неправдоподобной. И действительно, в жизни война оказалась другой, чем в фантастической поэме. Но что-то было угадано, и за эти угаданности я помещаю ее среди новых своих вещей. Новое? Но я искал его и в старом, забытом. Русский лубок (напомню: «Как мыши кота хоронили», «Повесть о Ерше Ершове, сыне Щетинникове»), о котором нет ни слова в хрестоматиях, привел меня во время войны к листкам «Фомы Смыслова», а сейчас к «Сказанию про царя Макса-Емельяна…». Стоит ли еще говорить о направлении моих исканий, если об этом могут сказать напечатанные здесь стихи и поэмы? Надеюсь, что читатель поймет, что искал я не только цветные стеклышки. Впрочем, из цветных стекол удавались иногда не только случайности калейдоскопа, но и феерические окна соборов, которым может позавидовать и современный художник. Я стремился и к этому, хотя люблю чистое и прозрачное стекло, сквозь которое ясно видна жизнь. Но искания – это и поиски в себе самого главного, самого важного, чтобы открыть его людям. Иногда это как боль, которую выдает неожиданный для самого себя вскрик. Или как удивление, или как тревога, которую необходимо кому-то передать. Но тут уже ищет не поэт, а сами темы ищут поэта.
Семен Кирсанов
«Куда мне хвастать избранным?..»
Куда мне хвастать избранным? Живу в своих гуденьях. И голос мой невыспренен, и я не академик. Еще мне жить и вырасти башкой до поднебесья. Звени ж, не консервируйся, неизбранная песня! 1927
Утренние годы (1923–1930)
Осень
Les sanglots longs…
Paul Verlaine[1] Лес окрылен, веером – клен. Дело в том, что носится стон в лесу густом золотом… Это – сентябрь, вихри взвинтя, бросился в дебрь,– то злобен, то добр лиственных домр осенний тембр. Ливня гульба топит бульвар, льет с крыш… Ночная скамья, и с зонтиком я – летучая мышь. Жду не дождусь… Чей на дождю след?.. Много скамей, но милой моей нет!.. Сентябрьское
Моросит на Маросейке, на Никольской колется… Осень, осень-хмаросейка, дождь ползет околицей. Ходят конки до Таганки то смычком, то скрипкою… У Горшанова цыганки в бубны бьют и вскрикивают!.. Вот и вечер. Сколько слякоти ваши туфли отпили! Заболейте, милый, слягте – до ближайшей оттепели! Буква Р
Если были вы картавы – значит, знали муки рта вы! Я был в юности картав, пыла бедная гортань. Шарахались красавицы прославленной картавости. Не раскрываю рта я, и исхудал, картавя! Писал стихи: «О, Русь! О, Русь!» Произносил: – О, Гусь, о, Гусь! – И приходил на зов – о, грусть! – соседский гусь, картавый гусь… От соклассников – свист: – Медное пузо, гимназист, гимназист, скажи: кукуруза! Вместо «Карл, офицер» – ныло «Кагл, офицег». Перерыл медицинские книги, я ищу тебя, эР, я зову тебя, эР, в обессиленной глотке возникни! И актер из театрика «Гамаюн» изливал над картавостью ругань, заставлял повторять: – Теде-дюм, теде-дюм, теде-дюм, деде-дюм – ррюмка! Рамка Коррунд! Карборунд! Боррона! Как горошинка, буква забилась, виноградного косточкой силилась вылезть, и горела на нёбе она. Хорохорилась буква жемчужиной черной, по гортани рассыпанный перл… Я ходил, прополаскивал горло, как борной, изумительной буквою эР. И, гортань растворивши расщелиной трубной, я провыл над столицей трикрат: – На горе Арарат растет красный и крупный виноград, ВИНОГРАД, ВИНОГРАД! Мери-наездница
Мери-красавица у крыльца. С лошадью справится – ца-ца! Мери-наездница до конца. С лошади треснется – ца-ца! Водит конторщица в цирк отца. Лошади морщатся – фырк, ца-ца! Ваньки да Петьки в галерки прут, Титам Иванычам ложу подавай! Только уселись – начало тут как тут: – Первый выход – Рыжий! Помогай! Мери на бок навязывала бант, подводила черным глаз, а на арене – уже – джаз-банд Рыжий заводит – раззз: Зумбай квиль-миль толь-миль-надзе… Зумбай-кви!.. Зумбай-ква!.. Вычищен в лоск, становится конь. Мери хлыст зажимает в ладонь. – Боб, винца! Белой перчаткой откинут лоб. Мери вска− кивает в седло: – Гоп, ца-ца! Цца! По полю круглому. Гоп! Конь под подпругами. Гоп! Плашмя навытяжку. Гоп! Стойка навыдержку. Гоп! Публика в хлопанье. Гоп! Гонит галопом. Гоп! Мери под крупом. Гоп! Мери на крупе. Гоп! Сальто с седла. Раз – ап, два – гоп! Мери в галоп. Публика вертится. Гоп… Гоп… Гоп… Екнуло сердце. Кровь… Стоп!.. Крик – от галерки до плюшевых дамб, публика двинулась к выходам. Все по местам! Уселись опять. Вышел хозяин. Сказал: «Убрать!» Зумбай квиль-миль толь-миль-надзе… Зумбай-кви!.. Зумбай-ква!.. Гулящая
Завладела киноварь молодыми ртами, поцелуя хинного горечь на гортани. Черны очи – пропасти, беленькая челка… – Ты куда торопишься, шустрая девчонка? Видно, что еще тебе бедовать нетрудно, что бежишь, как оттепель ручейком по Трубной. Всё тебе, душа моя, ровная дорожка, кликни у Горшанова пива да горошка. Станет тесно в номере, свяжет руки круто, выглянет из кофточки молодая грудка. Я скажу-те, кралечка, отлетает лето, глянет осень краешком желтого билета. Не замолишь господа никакою платой – песня спета: госпиталь, женская палата. Завернешься, милая, под землей в калачик. Над сырой могилою дети не заплачут. Туфельки лядащие, беленькая челка… Шустрая, пропащая, милая девчонка! Девичий именник
Ты искал имен девичьих, календарный чтил обычай, но, опутан тьмой привычек, не нашел своей добычи, И сегодня в рифмы бросишь небывалой горстью прозвищ! Легкой выправкой оленей мчатся гласные к Елене. В темном лике – Анастасья – лепота иконостасья. Тронь, и вздрогнет имя – Анна – камертон, струна, мембрана. И потянет с клички Фекла – кухня, лук, тоска и свекла. Встань под взмахом чародея – добродетель – Доротея! Жди хозяйского совета, о модистка Лизавета! Мармеладно – шоколадна Ориадна Николавна… Отмахнись от них рукою, зазвени струной другою. Не тебе – звучали эти имена тысячелетий. Тишина! Silence! и Ruhig! Собери, пронумеруй их, – календарь истрепан серый, – собери их в буквы серий, чтобы люди умирали, как аэро, с нумерами! Я хотела вам признаться, что люблю вас, R-13! Отвечаю, умилен: – Я люблю вас, У-1 000 000! Бой Спасских
Колокола. Коллоквиум колоколов. Зарево их далекое оволокло. Гром. И далекая молния. Сводит земля красные и крамольные грани Кремля. Спасские распружинило – каменный звон: Мозер ли он? Лонжин ли он? Или «Омега» он? Дальним гудкам у шлагбаумов в унисон – он до района Баумана донесен. «Бил я у Иоанна, – ан, – звону иной регламент дан. Бил я на казнях Лобного под барабан, медь грудная не лопнула, – ан, – буду тебе звенеть я ночью, в грозу. Новоград и Венеция кнесов и амбразур!» Била молчат хвалебные, медь полегла. Как колыбели, колеблемы колокола. Башня в облако ввинчена – и она пробует вызвонить «Интерна – ционал». Дальним гудкам у шлагбаумов в унисон – он до района Баумана донесен. ТБЦ
Роза, сиделка и россыпь румянца. Тихой гвоздики в стакане цвет. Дальний полет фортепьянных романсов. Туберкулезный рассвет. Россыпь румянца, сиделка, роза, крашенной в осень палаты куб. Белые бабочки туберкулеза с вялых тычинок-губ. Роза, сиделка, румянец… Втайне: «Вот приподняться б и „Чайку“ спеть!..» Вспышки, мигания, затуханья жизни, которой смерть. Россыпь румянца, роза, сиделка, в списках больничных которой нет! (Тот посетитель, взглянув, поседел, как зимний седой рассвет!) Роза. Румянец. Сиделка. Ох, как в затхлых легких твоих легко бронхам, чахотке, палочкам Коха. Док-тора. Кох-ха. Коха. Кохх… Любовь математика
Расчлененные в скобках подробно, эти формулы явно мертвы. Узнаю: эта линия – вы! Это вы, Катерина Петровна! Жизнь прочерчена острым углом, в тридцать градусов пущен уклон, и разрезан надвое я вами, о, биссектриса моя! Знаки смерти на тайном лице, угол рта, хорды глаз – рассеки! Это ж имя мое – ABC – Александр Борисыч Сухих! И когда я изогнут дугой, неизвестною точкой маня, вы проходите дальней такой по касательной мимо меня! Вот бок о бок поставлены мы над пюпитрами школьных недель, – только двум параллельным прямым не сойтись никогда и нигде! Грузинская
О, Картвелия целит за́ небо, пули легкие дальше не были. В небо кинемся амхина́гебо, двинем в скалы на взмахи сабли. Чика красного, чика белого, Чиковани и Жгенти, чокнемся! – Сокартве́лоши ми пирве́лад вар! – Говорю я, ко рту рожок неся. Зноем обдал нас город Тби́лиси. Хорохорятся горы го́лубо. Дождь на Мта́цминде, тихо вылейся и до Ма́йдани мчи по желобам… Глядя в небо
Серый жесткий дирижабль ночь на туче пролежабль, плыл корабль среди капель и на север курс держабль. Гелий – легкая душа, ты большая туча либо сталь-пластинчатая рыба, дирижабрами дыша. Серый жесткий дирижабль, где синица? где журавль? Он плывет в большом дыму разных зарев перержавленных, кричит Золушка ему: – Диризяблик! Дирижаворонок! Он, забравшись в небовысь, дирижяблоком повис. Поиск
Я, в сущности, старый старатель, искательский жадный характер! Тебя я разглядывал пылко, земли потайная копилка! Я вышел на поиск богатства, но буду его домогаться не в копях, разрытых однажды, а в жилах желанья и жажды. Я выйду на поиск и стану искателем ваших мечтаний, я буду заглядывать в души к товарищам, мимо идущим. В глазах ваших, карих и серых, есть Новой Желандии берег, вы всходите поступью скорой на Вообразильские горы. Вот изморозь тает на розах, вот низменность в бархатных лозах, вот будущим нашим запахло, как первой апрельскою каплей. И мне эта капля дороже алмазной дробящейся дрожи. Коснитесь ее, понесите, в стихах ее всем объясните! Какие там, к черту, дукаты? Мы очень, мы страшно богаты! Мы ставим дождинки на кольца, из гроз добываем духи, а золото – взгляд комсомольца, что смотрится в наши стихи. Моя именинная
(1927)1 Вступление к повествованию, составленное в тонких лирических тонах, соответствующих позднему часу.
Дети, дети, спать пора! Вьюги воют в рупора, санки с лыжами озябли. Спрячьте куклы, книжки, сабли, спать, спать, спать пора, по кроватям, детвора! Львиная лапа – замигала лампа. Запорошил снег порог. Сеня кончил свой урок. Ах, какой он маленький! Этажерки ниже. Отстегнул от талийки короткие штанишки. Ветер хлопья с крыши сдул, задымил туманно. Села мама на стул, и запела мама: «Месяц выплыл, юн и тонок, и поплыл домой, и на лапки, как котенок, стал будильник мой. Опускай скорей ресницы, крепче засыпай, пусть тебе, сынок, приснится пограничный край. Нелегко в пургу согреться, снегом занесен, твой отец залег в секрете, сжал винтовку он. Снег кружи́тся. Ночь кренится. Вертится буран. Злой шпион ползет к границе, затаив наган. Но отец твой старый воин, закален в бою. Спи, малютка, будь спокоен, баюшки-баю. Скоро, скоро, после школы, вырастешь большой, и сожмешь приклад тяжелый сильною рукой. Провожу бойца Семена, поцелую в ус, положу в кошель ременный хлеба теплый кус. А пока я только песню, песенку пою, спи, сынок, в кроватке тесной, баюшки-баю!» Баю-баю, махонькой, спи в кроватке мягонькой… Темнота. Тишь. Тени на полу… – Спишь? – Сплю… 2 Глава, для, расшифровки которой требуется, по крайней мере, сонник.
Сплю… сп-лю… В кух-не кран закапал – сп-лю, сс-п-лю. За сугробом сжал винтовку папа… Т-сс… с-плю… Па – па пе – ред вором, в уг-лу склад. Делает шпион затвором: Ку – клукс – клан. Одеяла драп свис. В доме спят. Храп. Свист. Па – па падает, па – дает, пада… Испуг! Сплю. Поле. Синь. На заре парусинный лазарет. Раненый охает, пуля села в легкое. Из холодных палат белый движется халат. Это врач, это ясно – облит струйками красными, он кричит: – Одевайся поскорей, за лекарствами! – Ночь темна и густа. До аптеки верста. …Кальций, вата и йод… Мама песню поет, где-то каплет в углу… Сплю. 3 Глава педагогическая с замиранием под ложечкой, посвящаемая учителям и карцеру Одесской 2-й гимназии им. Николая II.
Грудой башен заморских снег, сверкая, лепится. Утренние заморозки, гололедица… Холод пальцы припекает, вот бы если варежки! Мимо Сени пробегают школьные товарищи. Закричали Митя с Колей: – Сенька, ты чего не в школе? – Я врачом в аптеку послан и вернусь оттуда поздно. – Раз, два, три, – Сенечка, не ври. Зажимайте живо рот! Пацана́ – за шиворот, влазь в класс! Подтолкнули валенками, посадили с маленькими. Бел мел. Подтянись! – За пюпитром латинист. Руки что жерновы. – Ну-ка, за латынь! – Скрыты брови черные пенсне золотым. Раз, два, три, – Сеня, повтори: «Dantebe, mater Rossia, iscus, essentia quassa, cicero, corpus, petit Isvesti, orator, tribuna, radionositis centra declaratii: Urbi et orbi, purpura parus namorae Respublica guetrus tremit». Бледен мальчик, обмер мальчик, в класс вступает математик: § 000. Шли четыре мужика, говорили про крупу, про покупку, про крупу да про подкрупку. У меня полпуда с граммом, у тебя кило и пуд, у Антипа пуд и гарнец, у Ивана четверик. Сколько было в метромерах всей крупы на четверых? Обмер Сеня, пьяный будто, стал решать и перепутал, и, издав военный крик, через кафедру – прыг! Прыгнул через падежи. – Да держи его, держи! – Тангенс, синус, плюс и минус, взял разбег – А + В…. Перепрыгнул Ваню и Рисование, Перепрыгнул Рафу и Географию, Перепрыгнул Саню и Чистописание! Надзиратель поднял вой, прибежал городовой, – в воду канул гимназист, невысок и неказист! Встал учитель на порог: – Повтори, лентяй, урок! Что мальчишке до урока? Перед ним легла дорога голуба и широка. Сахарные берега… 4 Глава сладостная, посвященная деликатности, полному собранию сочинений П. С. Когана и зубоврачебному креслу.
Берег моря. Где я? Стоп! Вкусный, сладкий запах сдоб… Изменили мне силенки, устаю, устаю! В поле сахарной соломки я стою. Я ж не сладкого искал… Сколько сахара-песка, что за розовая ваза! Ах, как пенится у скал Море Клюквенного Кваса. Золотятся пески – самый лучший бисквит! Горный тянется хребет – чистый, радужный шербет! А в долине, вдали, но отсюда недалек – разноцветный городок в бонбоньерке залег. Белосахарных палат расцветают купола. – Заходи, стар и млад, хочешь, кушай мармелад, хочешь, губы шеколадь, наряжайся в маки, – хорошо щеголять в серебряной бумаге! Посмотри на домик тот, это – торт. Ну, а это фортепьяно сделано из марципана. Гуляют ангелочки – на плечах кулечки, в обертках, как шейхи, раковые шейки. Прямо, прямо нет спасенья! От соблазна плачет Сеня. Ах, он бы съел ну хотя бы монпансье. Посредине города, неширок и короток, домик из печеньица, а оттуда голосок, словно ананасный сок: – Мое вам почтеньице! В райские кущи заходите, скушайте абрикоску, сливку, вишневую наливку. Не стесняйтесь, заходите!.. Сеня, слюни вытерши, видит: Главный Кондитер с Главною Кондитершей. Сколько, сколько сладостей! Где ж это кончается? У Сенечки от слабости все в глазах качается. Время клонится к восьми. И весь мир просит Сеню: – Слушай, скушай этих яств новизну! Ну, возьми! – Не возьму… А мальчиковы пятки вязнут, вязнут в патоке. Па-атока тяну-чая, ги-бель неми-нучая, тя-анутся сладкие ли-ип-кие нити… – На помощь, на помощь, спасите, вытя – ните! То – ну! То – ну! – А хитрая Кондитерша смеется: – Да нну? Вот уже рубашка в патоке подмокла. Но что это? Откуда это мчится подмога Кем это выслано соленое и кислое? Армия столобая – мчится соль столовая, а за нею мчится перец и горчица… Как ударила соль в сахарную антресоль! Как повылетел хрен – шоколады дали крен! А горчица горячится: – Эх! Не грех – бей в мускатный орех! Кондитерша кубарем, блещет нижним бельем. Ну-ка, уксус откупорим, обольем, обольем! Налетают, налетают стаи перца на туман, тают, тают, тают, тают шоколадные дома… И сахарная жижица льется и движется. 5 Глава, написанная к сведению библиотекаря. Что читали Пушкин и Чуковский?
Странной силою ведомый, я вошел в гусиный домик. За столом и чашей пунша, в свете карточной игры, под тик-так часов-кукушки ждали Андерсен и Пушкин, Гофман, Киплинг и Чуковский, Кот Мурлыка, Буш и Гримм. И сказал Чуковский: «Сядьте! Мальчик Сеня, ты – читатель, и, конечно, как читатель, без завистливых затей, ты рассудишь, ты научишь, кто из нас, сидящих, лучше пишет сказки для детей!» Тихо и нерадостно начал сказку Андерсен – маленький, ледащенький седой старичок: «Лежали вместе в ящике Мяч и Волчок. – Души я в вас не чаю, люблю вас горячо… Давайте повенчаемся…– Мячу жужжит Волчок. Но, гордостью наполненный, Мячик говорит: – Я с Соловьем помолвлена, он – мой фаворит. Ему отдам невинность я! – Наутро Мяч исчез, Волчок не в силах вынести… Прощайте, жизнь и честь! Прошло немало времени, но жег любовный яд… – Наверно, забеременел Мяч от Соловья. Я видел на „ex-librise“ Соловья в очках… – Тут мальчик взял и выбросил через окно Волчка. Истерзанный, искусанный, с обломанным плечом, Волчок в клоаке мусорной встретился с Мячом. – Любимый мой! Согласна я стать твоей женой!.. (Сама ж ужасно грязная, с дыркой выжженной.) Волчок ответил, сплюнувши: – Я был когда-то юношей, теперь же поостыл, – иная ситуация… К тому ж решил остаться я навеки холостым!..» Тих и нерадостен, кончил сказку Андерсен, и совсем иначе Афанасьев начал: «В дальнем государстве, в тридесятом царстве, у того царя Додона, у Великого Дона, что и моря синевей, было трое сыновей. Вот идет первый сын мимо черных лесин, а ему навстречу – ишь как! – лезет мышка-норышка, куковушка-куку́шка, и лягушка-ква́кушка из озерных глубин: ква – кум – бинь… А за ними кыш – По-Лугу-Поскоки́ш, а за ними вишь? – Я Всех-Вас-Дави́шь. Лесиная царевна Лиса Патрикевна, из сосновых капищ – Михаил Потапыч, и фыркает кофейником Кот Котофейников». Тут промолвил Сеня нежно: «Это ж длится бесконечно, это старо, длинно, скучно, ну, а я весьма спешу». «Погодите! – крикнул Гофман. – Пусть на миг утихнет гомон, и прочту, что я пишу: „В тысяча восемьсот (звездочки) году в Городке Aachenwinde жил Советник fon der Kinder, ростом с Какаду. Знали Жители давно: был der Kinder Колдуном. Ночью Дом стоял вверх Дном, и стоял у Входа Гном. И была у Колдуна дочка малая одна – Kleine Anchen, kleine Anchen, kleine Tochter Колдуна. И скажу я вам – она в Виртуоза влюблена. Herr Amandus Zappelbaum, вами занята она. Хочет Anchen под венец, просит Папу наконец: – Herr Коммерции Советник, уважаемый Отец, я люблю Amandusʼa Zappalbaumʼa. Если я не выйду замуж, то лишу себя Ума! Как завоет Fon der Kinder: – Эти Глупости откинь ты, Ты уже помолвлена с грозным Духом молнийным Choriambofaxʼoм! Вытри Слезы, Плакса! – И себя он хлопнул по Лбу, взял, открыл большую Колбу, вынул Пробку Дым пошел, синий, складчатый, как Шелк“». – Погоди, товарищ Гофман, не довольно ли стихов нам. Нет ли здесь у вас «Известий»? Очень хочется прочесть. Не о том, что вы соврете, а статей и сводок вроде: «Рабселькор, возврат семссуды, резолюцию, протест…» Врать постыдно и бестактно. Мы стоим на страже факта, здесь наш пост и наша вахта (что рабочим до Камен?). Пыль цветистой лжи рассейте, обоснуйтесь при газете, где (хотите – поглазейте!) что́ ни слово – документ. Лишь раздался звук «газету» – дым пошел по кабинету, зашептали сказотворцы: – Брик! Брик! – Бог избавь! – И во время речи Сени сквозь трубу исчезли тени, стало ровным сновиденье и растаяла изба. 6 Глава хроматическая, посвященная симфоническому воздуху консерватории и радиопередатчикам (-цам).
Зелено, сыро в тихой долине, долине Лени, и слабо звенит в голубом отдаленье звон мандолиний. В росной траве стоят пианино, домры и скрипки, и пролетают мимо и мимо звоны и скрипы. Все музы́ка занози́ла. Сеня пьяный. Заиграло сонатину фортепиано. Это ведь сентиментальность, это ж Диккенс! Я и слушать не останусь, это ж дикость! Ах, кончайся, ах, кончайся, сонатина, ты семейной скуки Чарльза паутина. Мышь летучая летает в пелеринке, где-то мерзнет, холодая, Пирибингль. Кринолиновые ангелы за лампою – замерзающая Англия сомнамбула. Тише, тише, тише, тише, – домовые на педалях, сонатину оборви, оборви же, расплети же, вот завыли, напевая – Копперфи-и-и Сон сам сел в сонм сов. Синь. До ре ми фа соль ля си. Кринолиновые ангелы за лампою, замерзающая Англия сомнамбула… Ты семейной скуки Чарльза паутина. Ах, кончайся, ах, кончайся, сонатина… В этот тихий, в этот зыбкий ход музы́ки нежной ленью наплывает утомленье. Сеня спит, и, словно громы урагана, набегает грохот пальцев барабана… Зашумели долы свинцовой вьюгой, выскользнула флейта тонкой гадюкой. Пулемет татакает, то здесь, а то там он, фортепьяно топчется гиппопотамом. А медные трубы бросили игры – желтые львы и когтистые тигры. И снова долина, и Сеня в долине, бредет по долине по колени в глине. 7 Молодым элегантам со складочкой эту неглаженую главу посвящает автор.
Щиплет, щиплет ноги снег (башмаков у Сени нет!). Сене слышен тихий смех. В снеговой белизне качаются со́ смеху елочки и сосенки, сдерживают колики: – Голенький, голенький! Как тебе не стыдно? Все у тебя видно! – Сеня сдерживает прыть (Хоть листочками прикрыть!), и мечты башку роят, мыслями выласканы, вся Петровка мимо в ряд пролетает вывесками. Вот на полках легкий ситец. Покупайте и носите, и колосья чесучи жните, руки засучив. Смотрит Сеня, рот разинув, на сатин и парусину. Издает восторга стон, поглядевши на бостон. А хозяин – чародей не чета Мосторгу: никаких очередей и без торгу! – Отдаю без интереса, одевай, галантерейся, шалью шелковой шаля, соболь, котик, шиншиля. Надевай, малыш, корсет, надевай белье жерсе! – Тащат ловкие гарсоны две сорочки и кальсоны. Неглиже, дезабилье. Сеня в егерском белье, на белье – четыре майки, а на майке – две фуфайки. – Мы сейчас увяжем вас в файдешипный самовяз! Денег нечего жалеть, – сверху вязаный жилет, цепь с брелоками на брюхе, черный фрак, на шлейках брюки, туфли лак, а сверху боты изумительной работы. – Тут хозяин лопнул – пафф! Сеня стукнулся, упав. Пуфф!.. – и магазин растаял, в небесах платочков стая… Сеня встал, едва дыша: невозможно сделать шаг, к тесноте суконных пут несомненно десять пуд. И рукав нельзя поднять… – Западня! – Хлоп! И стукнулся об камень… – Я в капкане! – Сеня в плач (хгы-хгы). Сеня в рёв: – С горя лягу я в темный ров. И во рву, и во рву волосы изорву. По каменьям кап-кап, легонький и тощий, на цыплячьих лапках загулял дождик. Расцепил кнопки Сениной обновки, тихо и без шуму распустил шубу. – Сеня, не пугайся: пусть цилиндр взмокнет, развяжу галстук, отнесу смокинг. – Стало легче Сене бежать по шоссейной. Сене сны стали сниться яснее… Голубы дали, широки сне́ги. 8 Глава игральная, доказывающая преимущества полезных и разумных развлечений.
«КТО НЕ РАБОТАЕТ ТОТ НЕ ЕСТ!» – Однако встал швейцар, освещен подъезд казино «Монако». Сияющий зал. От ламп круги. Шарик летит… Замирай… Всю жизнь сумасшедшие игроки записывают номера. Ползут морщины по бледным лбам, сидят, толстовки горбя… «Nʼest pas la comme ça à dout la va banque, chemin de fer, écarté, пур-буар». Лицом на граненой люстры зенит перевертывается взлет, и секунду лежит и секунду звенит баллада валетовых лет: «Я должен видеть даму пик в атласе и плюще, которой знак сидеть привык вороной на плече. Вниз головой, вверх головой в колоде голубой, минувших лет эквивалент, – Monsieur, так вы – валет?! В цепи нагрудной блеск камней, берет студента – синь. О дама пик, приди ко мне и сердце принеси. Но в дом развееренных карт идет, идет король и на десяток черных карк с плеча глядит орел. В кустах пиковых путь тернист. Сердца горят в лесу. Удар – бубновой пятерни бумажному лицу». Посылка
– Спасенья… Дама!.. А!.. – И вот игрок, входя в азарт, меня в клочки с досадой рвет… Прощай, Колода Карт! Сеню обступили: – Сыграйте! Сыграйте! – Мечется Семен в человечьей ограде. В углу китаянки и англичанки руки вымывают в звенящем ма-жанге: никакой пользы от камня чужого – выкинут бамбук, объявлено чжоу. Китаец быстр, строит систр. Янки – по-другому: льнет к дракону, ветер забракован, поставит он к дракону дракона, объявит конг. Думает Сеня: вернуться назад? Или окунуться в игру, в азарт? Сам крупье по ковровой тропе идет, предлагает место крупье. – Не сметь уходить! Уходить не сметь! Или играть, или смерть! – Широк на крупье костюм леопардий, лица звериные вокруг. (Убьют!) Сеня предлагает шахматную партию. – Можно шахматную. Ваш дебют! – Черный крупье глаз отверз, восьми пехотинцев желты контура: Тура. Конь. Слон. Ферзь. Король. Слон. Конь. Тура. Друг на друга смотрят четы их: Е2 – Е4. Крупье дорога каждая пядь: Е7 – Е5. Сеня слоном. Двинул его на С4 с F-одного. Крупье – конем. Ход есть: В8 – С6. Сеня – ферзем. Крупье, смотри: D1 – F3. Крупье – слоном идет, озверев, на С5 с 8F.
За шапку Семен взял ферзя, с F-трех идет, форся. Смотрят все, окурки дымят: F7 + и X[2]! Побледнел крупье обличьем, с языка течет слюна. Слон в размере увеличен, Сеня вполз на слона. Игроки теснятся. – Боже! слон все больше, больше, больше, ширится, резиновый, дым идет бензиновый… Распирает стены слон, стены рухнули – на слом. И Семен, башкой к луне, уезжает на слоне. 9 Глава, доказывающая пылкую любовь автора и вдохновенным и отечественным лирикам.
Семен себя торопит, но вдруг – сверкнувший луч, и поперек дороги журчит Кастальский ключ. Воды все больше прибыль, волны – костяки, плывут, плывут – не рыбы, плывут, плывут стихи: «Постой, останься, Сеня, будет злой конец. Проглотишь, без сомненья, трагический свинец. Отец твой кровью брызнет, и должен он сгореть. А, кроме права жизни, есть право умереть. Он не придет к низине, поверь мне, так же вот, как летний лебедь к зимним озерам не придет». – Никогда, никогда я не думал, не гадал, чтоб могла, как В. Качалов, декламировать вода! – А вода как закачала, как пошла певать с начала: «Эх, калина, эх, рябина, комсомольская судьбина. Комсомольцы на лугу, я Марусеньку люблю. Дай, любимая, мне губки, поцелую заново, у тебя ведь вместо юбки пятый том Плеханова». Ах, восторг, ах, восторг! (Пролетела тыща строк.) Ну, а Сеня не к потехе, надо ж быть ему в аптеке. Город блещет впереди, надо ж речку перейти. Но мертвых стихов плывут костяки, плывут, проплывают трупы-стихи. «Отлетай, пропащее детство, Алкоголь осыпает года, Пусть умрет, как собака, отец твой, Не умру я, мой друг, никогда!» Стихи не стихают… – Тут мне погибель, Как мне пройти сквозь стиховную кипень? Аптека вблизи и город вблизи, а мне помереть в стихотворной грязи! В то время я жил на Рождественке, 2. И слабо услышал как плачется Сеня, вскочил на трамвай, не свалился едва, под грохот колес, на булыжник весенний. И где ужас Семена в оковы сковал, через черные, мертвые водоросли перекинул строку Маяковского: «год от года расти нашей бодрости». И канатным плясуном по строке прошел Семен. 10 Глава эта посвящается ядам и людям, ядами управляющим.
В золотой блистают неге над людскою массою – буквы АРОТНЕКЕ, буквы РНАЯМACIE. Тихий воздух – валерьянка, Аптечное царство, где живут, стоят по рангам разные лекарства, Ни фокстрота, ни джаз-банда, все живут в стеклянных банках, белых, как перлы. И страною правит царь, Государь Скипидар, Скипидар Первый. А премьер – царевый брат граф Бутилхлоралгидрат, старый, слабый… И глядят на них с боков бюсты гипсовых богов, старых эскулапов. Вечера – в старинных танцах с фрейлинами-дурами, шлейфы старых фрейлин тянутся сигнатурами. Был у них домашний скот, но и он не делал шкод, на свободу плюнули ка́псули с пилюлями. – Кто идет? Кто идет? – грозно спрашивает йод. Разевая пробку-рот, зашипел Нарзан-герольд. – Царь! – орет нарзанный рот. – Мальчик Сеня у ворот! Рассердился Скипидар: – Собирайтесь, господа! Собирайтесь, антисепты! Перепутайте рецепты! Не госсиниум фератум – вазогеиум йодатум, вместо йоди и рицини – лейте тинкти никотини! Ого-го, ого-го, будет страшная месть: лейте вместо Н2О H2S! Тут выходит фармацевт: – Покажи-ка мне рецепт!.. Не волнуйся, мальчик, даром – тут проделки Скипидара! Я ему сейчас воздам. Марш по местам! Банки стали тихими, скрежеща от муки, тут часы затикали, зажужжали мухи. Добрый дядя фармацевт проверяет рецепт, ходит, ищет, спину горбит, там возьмет он снежный корпий, там по баночке колотит, выбирает йод, коллодий, завернул в бумагу бинт, ни упреков, ни обид, и на дядю Сеня, глядя, думал: «Настоящий дядя! Старый, а не робкий…» Вот так счастье! Вот веселье! Фармацевт подносит Сене две больших коробки… 11 Глава главная.
Может, утро проворонишь, минет час восьмой, и на лапки, как звереныш, стал будильник мой. Грудь часов пружинка давит, ход колесный тих. Сердце Рики-Тики-Тави у часов моих. На исходе сна и ночи к утру и концу с дорогой, пахучей ношей Сеня мчит к отцу. С синим звоном склянок дивных, обгоняя тень, но уже поет будильник, бьет будильник день. Но сквозь пальцы льется кальций, льется, льется йод, а будильник: – Просыпайся! Сеня! День! – поет. Пронести б коробки к дому! (Льется йод из дыр.) А будильник бьется громом, дробью, дрожью – ддрррр! Вот и завтра, вот и завтра, Сеня, вот и явь! Вот и чайник паром задран, медью засияв. Вот у примуса мамаша, снегом двор одет, и яичницы ромашка на сковороде. И звенит, звенит будильник, и мяучит кот: – Ты сегодня именинник, Двадцать Первый Год! – Видит Сеня – та же сырость в комнатной тиши, видит Сеня: – Я же вырос, я же стал большим. Все на том же, том же месте, только я не тот, стукнул мой красноармейский Двадцать Первый Год. – Сказка ложь, и ночь туманна, ясен ствол ружья… – Ну, пора! В дорогу, мама, сына снаряжай! Поцелуй бойца Семена в моложавый ус, положи в кошель ременный хлеба теплый кус. В хлопьях, в светлом снежном блеске – ухожу в поход, в молодой, красноармейский Двадцать Первый Год! Дорога по радуге (1929–1939)
Дорога по радуге
По шоссе, мимо скал, шла дорога моря поверх. Лил ливень, ливень лил, был бурливым пад вод. Был извилистым путь, и шофер машину повер− нул (нул-повер) и ныр-нул в поворот. Ехали мы по́ Крыму мокрому. Грел обвалом на бегу гром. Проступал икрою гуд− рон. Завивался путь в дугу, вбок. Два рефлектора и гу− док. Дождь был кос. Дождь бил вкось. Дождь проходил через плащ в кость. Шагал на огромных ходулях дождь, высок и в ниточку тощ. А между ходулями шло авто. И в то авто я вто− птан меж двух дам цвета беж. Капли мельче. Лучей веера махнули, и вдруг от Чаира до Аира в нагорье уперлась такая ра… такая! такая! такая радуга дугатая! – как шоссе, покатая! Скала перед радугой торчит, загораживая. Уже в лихорадке авто и шофер. Газу подбавил и вымчал на оранжевое – гладкая дорожка по радуге вверх! Лети, забирай на спектры! Просвечивает Ай− Петри! Синим едем, желтым едем, белым едем, красным едем. По дуге покатой едем, да не нравится соседям, – недовольны дамы беж: – Наш маршрут не по дуге ж! Радуга, но все ж еду на грязи я. Куда ты везешь? Это безобразие. Это непорядки, везите не по радуге! Но и я на всем пути молчу на эти речи: с той радуги сойти – не может быть и речи! Буква М
Малиновое М – мое метро, метро Москвы. Май, музыка, много молодых москвичек, метростроевцев, мечутся, мнутся: – Мало местов? – Милые, масса места, мягко, мух мало! Можете! Мерси… – Мрамор, морской малахит, молочная мозаика – мечта! Михаил Максимыч молвит механику: – Магарыч! Магарыч! – Мотнулся мизинец манометра. Минута молчания… Метро мощно мычит мотором. Мелькает, мелькает, мелькает магнием, метеорами, молнией. Мать моя мамочка! Мирово́! Мурлычет мотор – могучая музыка машины. Моховая! Митя моргнул мечтательной Марусе! – Марь Михална, метро мы мастерили! – Молодцы, мастерски! – Мелькает, мелькает, мелькает… Махонький мальчик маму молит: – Мама, ма, можно мне, ма?.. – Минута молчания… Мучаюсь. Мысли мну… Слов не хватает на букву эту… (Музыка… Муха… Мечта… Между тем…) Мелочи механизма! Внимайте поэту – я заставлю слова начинаться на букву эМ: МЕТИ МОЕЗД МЕТРО МОД МОСТИНИЦЕЙ МОССОВЕТА МИМО МОЗДВИЖЕНКИ К МОГОЛЕВСКОМУ МУЛЬВАРУ! МОЖАЛУЙСТА! Осада атома
Как долго раздробляют атом! Конца нет! Как медлят с атомным распадом! Как тянут! Что вспыхнет? Вырвется. Коснется глаз, стекол, как динамит! как взрыв! как солнце! Как? Сколько? О, ядрышко мое земное, соль жизни, какою силою взрывною ты брызнешь? Быть может, это соль земного, – вблизь губы, – меня опять любовью новой в жизнь влюбит! Моя волна
Нет, я совсем не из рода раковин, вбирающих моря гул, скорей приемником четырехламповым назвать я себя могу. Краснеет нить кенотрона хрупкого, и волны плывут вокруг, слегка просвечивает катушка Румкорфа в зеленых жилах рук. Но я не помню, чтоб нежно динькало, тут слон в поединке с львом! Зверинцем рева и свиста дикого встречаются толпы волн. Они грызутся, вбегают юркие, китайской струной ноют, и женским плачем, слепым мяуканьем приходит волне каюк. Но где-то между, в щели узенькой средь визга и тру-ля-ля – в пустотах ёмких сияет музыка, грань горного хрусталя. Но не поймать ее, не настроиться, не вынести на плече… Она забита плаксивой стройностью посредственных скрипачей. Когда бы можно мне ограничиться надеждой одной, мечтой – и вынуть вилку и размагнититься! Но ни за что! Ты будешь поймана, антенна соткана! Одну тебя люблю. Тебя, далекая, волна короткая, ловлю, ловлю! Боль
Умоляют, просят: – Полно, выпей, вытерпи, позволь, ничего, не будет больно… – Вдруг, как молния, – боль! Больно ей, и сразу мне, больно стенам, лампе, крану. Мир окаменев, жалуется на рану. И болят болты у рельс, и у у́гля в топках резь, и кричат колеса: «Больно!» И на хлебе ноет соль. Больше – мучается бойня, прикусив у плахи боль. Болит все, болит всему, и щипцам домов родильных, болят внутренности у снарядов орудийных, моторы у машин, закат болит у неба, дальние болят у времени века, и звон часов – страдание. И это всё – рука на грудь – молит у товарищей: – Пока не поздно, что нибудь болеутоляющее! Нет золушки
Я дома не был год. Я не был там сто лет. Когда ж меня вернул железный круг колес – записку от судьбы нашел я на столе, что Золушку мою убил туберкулез. Где волк? Пропал. Где принц? Исчез. Где бал? Затих. Кто к Сказке звал врача? Где Андерсен и Гримм? Как было? Кто довел? Хочу спросить у них. Боятся мне сказать. А все известно им. Я ж написал ее. Свидетель есть – перо. С ней знался до меня во Франции Перро! И Золушкина жизнь, ее «жила-была» – теперь не жизнь, а сон, рассказа фабула. А я ребенком был, поверившим всерьез в раскрашенный рассказ для маленьких детей. Все выдумано мной: и волк, и дед-мороз… Но туфелька-то вот и по размеру ей! Я тоже в сказке жил. И мне встречался маг. Я любоваться мог хрустального горой. И Золушку нашел… Ищу среди бумаг, ищу, не разыщу, не напишу второй. Случай с телефоном
Жил да был Телефон Телефонович. Черномаз целиком, вроде полночи. От него провода телефонные, голосами всегда переполненные. То гудки, то слова в проволоке узкой, как моя голова – то слова, то музыка. Раз читал сам себе новые стихи я (у поэта в судьбе есть дела такие). Это лирика была, мне скрывать нечего – трубка вдруг подняла ухо гуттаперчевое. То ли ловкая трель (это, впрочем, все равно), – Телефон посмотрел заинтересованно. Если слово поет, если рифмы лучшие, трубка выше встает – внимательней слушает. А потом уж – дела, разговоры длинные… А не ты ли была в те часы на линии?.. Неразменный рубль
(1939)1 Был такой рубль неразменный у мальчика: купил он четыре мячика, гармошку для губ, себе ружье, сестре куклу, полдюжины звонких труб, сунул в карман руку, а там опять рубль. Зашел в магазин, истратил на карандаши и тетради, пошел на картину в клуб, наелся конфет (полтинник за штук; сунул в карман руку, а там опять рубль. 2 Со мной такая ж история: я счастья набрал до губ, мне ничего не стоило ловить его на бегу, брать его с плеч, снимать с глаз, перебирать русыми прядями, обнимать любое множество раз, разговаривать с ним по радио! Была елка, снег, хаживали гости. Был пляж. Шел дождь. На ней был плащ, и как мы за ней ухаживали! Утром, часов в девять, гордый – ее одевать! – я не знал, что со счастьем делать куда его девать? И были губы – губы! Глаза – глаза! И вот я, мальчик глупый, любви сказал! – Не иди на убыль, не кончайся, не мельчай, будь нескончаемой у плеча моего и ее плеча. 3 Плечо умерло. Губы у́мерли. Похоронили глаза. Погоревали, подумали, вспомнили два раза́. И сорвано много дней, с листвой, в расчет, в итог всех трауров по ней, а я еще… Я выдумал кучу игр, раскрасил дверь под дуб, заболел для забавы гриппом, лечил здоровый зуб. Уже вокруг другие и дела и лица. Другие бы мне в дорогие,– а та – еще длится. Наплачешься, навспоминаешься, набродишься, находишься по городу вдоль и наискось, не знаешь, где находишься! Дома на улице Горького переместились. Мосты распластались над Москвой-рекой, места, где ходила ты, другие совсем! Их нету! Вернись ты на землю вновь – нашла бы не ту планету, но ту, что была, любовь… 4 Ровно такая, полностью та, не утончилась, не окончилась! И лучше б сердцу пустота, покой, устойчивость! Нет – есть! Всегда при мне. Со мной. В душе несмытым почерком, как неотступно – с летчиком опасный шар земной.
