Помоги проекту - поделись книгой:
— Позвольте сказать вам одно слово, синьор Лелио, — шепнула она. — Не сказывайте барышне, что вы женаты.
— Что я женат, моя милая? Да я совсем не женат.
— Это уже не мое дело, — отвечала Лила, — но только, рада Бога, не говорите об этой синьоре, которая живет с вами.
— Так ты хочешь помогать мне, душенька?
— Нисколько, синьор! О нет, совсем нет! Напротив, я всячески стараюсь удерживать синьору от шалостей. Но она меня не слушается. А если б я сказала ей то, что может и должно навсегда удалить ее от вас… Я не знаю, что бы тогда было!
— Я ничего не понимаю. Скажи, пожалуйста, о чем же ты говоришь?
— Вы видели сегодня, какая она горячая и решительная. У нее такой странный характер! Рассерди ее, так она Бог знает что наделает. С месяц назад, когда ее разлучили с матерью и увезли сюда, она хотела принять яд. Всякий раз, когда тетушка, правду сказать, ворчунья ужасная, ее огорчает, у нее делаются нервные припадки, так, что она точно будто помешанная. Вчера мне вздумалось сказать ей, что вы может быть влюблены в кого-нибудь. Она бросилась к открытому окну, крича как безумная: «О, если б я это знала!..» Я схватила ее, расшнуровала, уложила в постель, закрыла окна и не отходила от нее всю ночь. Она все плакала, иногда на минуту забывалась, но потом вдруг пробуждалась как будто в испуге и бегала по комнате, как безумная. Ах, синьор Лелио, мне так жаль бедную барышню, я ее так люблю! Характер у нее престранный, но вы не можете вообразить, как она добра, великодушна! Сделайте милость, не доводите ее до отчаяния. Я уверена, я знаю, что вы честный человек; в Неаполе все это говорили. И, бывало, барышня с восторгом слушает, когда рассказывают о ваших добрых делах. Вы, верно, не захотите обмануть ее, и если вы точно любите эту синьору, которая живет у вас…
— Да кто ж тебе сказал, Лила, что я в нее влюблен? Это сестра моя.
— О, нет, синьор Лелио, я знаю, что это неправда; я спрашивала. Вы, может быть, скажете, что я не в свое дело мешаюсь, слишком любопытна? Нет, синьор Лелио, я, право, не любопытна. Но ради Бога, любите мою бедную барышню, как брат сестру, как отец дочь. Подумайте только, что она совершенный ребенок, недавно вышла из монастыря и не знает даже, что о ней люди могут сказать. Она говорит, что ей до этого и надобности нет; а, избавь Бог, случись что-нибудь, так с ней и неизвестно что сделается. Поговорите с ней хорошенько, растолкуйте ей, что видеться вам с ней потихоньку невозможно, но обещайте, что вы станете ездить к матушке ее, когда мы воротимся в Неаполь. Матушка ее такая добрая, так любит дочку: я уверена, что она захочет потешить ее и станет приглашать вас к себе. Может быть, этак страсть барышни понемножку и пройдет. Иногда займем ее чем-нибудь, позабавим, она и забудет то, о чем прежде думала. Я рассказывала ей о вашем прекрасном ангорском коте, который всё ласкался к вам, когда вы читали письмо ее, так что вы принуждены были оттолкнуть его ногой. Барышня терпеть не может собак, а кошек очень любит. Ей страх хочется видеть вашего кота; вы бы подарили ей его: я уверена, что это заняло бы и развеселило ее на несколько дней.
— Если мой кот может утешить госпожу твою в том, что она меня не видит, то беда еще не велика, и этому горю легко помочь. Будь уверена, Лила, что я стану вести себя с твоей синьорой, как отец и друг. Однако же, пусти меня к ней; она, я думаю, ждет.
— Позвольте, синьор Лелио, еще словечко. Если вы хотите, чтобы барышня вас слушалась, то польстите немножко ее боярской спеси; все эти Гримани ужасно заняты своей знатностью. Вообразите, что она отказала уже нескольким молодым людям, богачам таким, что ужасть!.. и говорит, что они недостаточно знатны для нее. Соглашайтесь только с ней, синьор Лелио, так она станет вас слушаться. Ах, если б вы уговорили ее выйти за одного молодого графа, который за нее сватается!..
— За Гектора, что ли?
— О нет! Этот дуралей наскучил всем, даже своим собакам: и они зевают, как только его увидят.
Слушая болтовню Лилы, которая уже совсем не боялась меня, я между тем вел ее потихоньку к месту, где мне было назначено свидание. Конечно, рассказы ее были для меня очень интересны; все эти подробности, по-видимому, мелочные, имели большую важность для меня, потому что знакомили меня с этой загадочной синьориной. Надо признаться, однако, что они очень унимали мой жар: мне казалось чрезвычайно смешным быть героем пламенной страсти в соперничестве с первым попавшимся котом, с моим Солиманом. Советы Лилы совершенно согласовались с моими собственными мыслями и намерениями.
Когда мы подошли, синьорина сидела у пьедестала статуи, вся в белом; костюм, конечно, не совсем пригодный в тайном свидании на чистом воздухе, но тем более согласный с логикой ее характера. Увидев меня, она и не пошевелилась, так что ее можно было бы принять за белую мраморную статую.
Она не отвечала на первые мои слова. Облокотившись на колено и опираясь подбородком на руку, она была так задумчива, так прекрасна, так живописна в своем белом покрывале при свете луны, что я мог бы предположить в этой головке какие-нибудь высокие думы, если б только не вспомнил о ее страсти к коту.
Так как она, по-видимому, решилась не обращать на меня внимания, то я попробовал взять ее за руку; но она ее отдернула, сказав мне величавее Людовика XIV:
— Я ждала!
Я не утерпел, чтобы не засмеяться, услышав эту торжественную цитату, но моя веселость заставила ее принять еще более важный вид.
— Прекрасно! — сказала она. — Смейтесь, смейтесь вволю: это очень кстати и вовремя.
Синьорина произнесла эти слова с горькой досадой, и я увидел, что она не на шутку сердится. Перестав смеяться, я просил прощения в невольной вине своей, прибавив, что ни за что в свете не хотел бы огорчить ее. Она поглядела на меня с сомнением, как будто не зная, верить мне или нет. Но я начал говорить ей с таким чувством о моей преданности и привязанности, что она наконец поверила.
— Тем лучше, тем лучше, — сказала она. — Если б вы не любили меня, вы были бы очень неблагодарны, а я очень несчастлива.
Заметив, что я удивлен этими словами, она вскричала:
— О Лелио, Лелио! Я люблю вас с тех пор, когда в первый раз видела в Неаполе, как вы играли Ромео и когд, а я смотрела на сцену с холодным и презрительным видом, который так напугал вас. О, как красноречивы и страстны вы были в этот вечер в своем пении! Луна освещала вас так же, как теперь, но не такая прекрасная, а Джульетта была вся в белом, как я. А вы мне ничего не говорите, Лелио?
Эта странная девушка как будто очарованием увлекала меня везде и всюду по воле своей изменчивой прихоти. Когда ее не было со мной, мысли мои освобождались из-под ее власти, и я свободно разбирал ее слова и поступки; но при ней я не имел другой воли, кроме ее собственной, сам не зная, каким образом это делалось. Этот порыв нежности воспламенил меня. Сколько я ни обещал себе быть как можно благоразумнее, но все эти намерения разлетались как дым, и я не мог произносить ничего, кроме слов любви. Совесть всякую минуту напоминала мне о долге чести, но, несмотря ни на что, отеческие мои увещания всегда превращались в любовные изъяснения. Странная судьба, или, лучше сказать, слабость человеческого сердца, которое всегда уступает увлекательности насущного наслаждения, беспрестанно заставляла меня говорить противоположное тому, что нашептывала мне совесть. Я всячески старался доказывать себе, что не делаю ничего дурного, что иначе и быть не может, что говорить с этим ребенком языком рассудка, который растерзал бы ее сердце, было бы бесполезной жестокостью, что я всегда еще успею открыть ей истину, и прочее. Одно обстоятельство, которое, по-видимому, должно было бы уменьшить опасность, напротив, только увеличивало ее. Это обстоятельство было присутствие Лилы. Не будь ее, я бы строже наблюдал сам за собой. Таким образом, я скоро дошел до тона самой пылкой, хоть и самой чистой страсти. Поддаваясь непреодолимому влечению, я схватил локон прекрасных волос ее и с восторгом целовал его.
Потом, сам не знаю почему, я почувствовал необходимость уйти и поспешно оставил синьорину, сказав:
— До завтра!
В продолжение этой сцены я мало-помалу забыл прошедшее и ни минуты не думал о будущем. Голос Лилы, которая меня провожала, разбудил меня от восторга.
— Ах, синьор Лелио, — сказала она, — вы не сдержали своего слова. Вы не были ни отцом, ни другом моей барышни!
— Правда твоя, — сказал я печально, — точно правда; я виноват. Но будь спокойна, моя милая, завтра я все поправлю.
Завтра наступило, но второе свидание было такое же, как первое; третье такое же. Только всякий раз я влюблялся всё более, и то, что было в первый вечер нежной привязанностью, в третий превратилось уже в настоящую страсть. Если б я сам этого не заметил, то мог бы догадаться по печальному лицу Лилы. Всю дорогу я думал о будущности этой любви и воротился домой бледный и печальный.
— Ну что, не говорила ли я тебе, что ты скоро будешь плакать! — сказала мне Кеккина.
В следующую ночь я опять пошел на условленное свидание. Синьорина была по-прежнему весела, в восторге, а я несколько времени не мог разогнать своей задумчивости и был молчалив. Она пристально на меня посмотрела и, взяв меня за руку, сказала:
— Вы печальны, Лелио. Что с вами?
Я открыл ей свое сердце и сказал, что страсть к ней для меня — истинное несчастье.
— Несчастье! Почему же это?
— Вот почему, синьора. Вы преемница имени и наследница богатства знатной фамилии. Вы воспитаны в уважении к своим благородным предкам. А я… у меня нет прошедшего, я человек ничтожный, сам сделался тем, что я теперь. Ясно, что выйти за меня замуж вам невозможно. Все вам это запрещает: ваши идеи, ваше воспитание, ваше положение. Вы отказывались от руки графов и маркизов, потому что они были недостаточно знатны для вас: как же вы можете унизиться до актера? От принцессы до комедианта далеко, синьора. Следственно, я не могу быть вашим мужем. Что ж мне остается? Что ожидает меня в будущем? Несчастная любовь или надежда быть несколько времени вашим любовником? Я не хочу ни того ни другого, синьора.
И тут я наговорил ей две страницы мелким шрифтом о невозможности нашего союза, о безрассудности ее надежд. Она слушала меня спокойно. Когда я кончил, она не переменила своего положения и сперва молчала. Только наблюдая за ней внимательно, я заметил, что на лице ее изобразилась нерешимость. Вдруг она встала и пошла от меня, не говоря ни слова. Я не приготовился к этому удару и был поражен горестным удивлением:
— Как! И ни слова! Вы оставляете меня, может быть, навсегда, и ни слова сожаления или утешения!
— Прощайте! — сказала она, оборачиваясь. — Жалеть я не могу, а утешения нужны не вам, а мне. Вы меня не поняли… Вы меня не любите!
— Я!
— Кто ж будет понимать меня, если вы меня не понимаете? Кто будет меня любить, если вы меня не любите?
Она прискорбно покачала головой и, скрестив на груди руки, потупила глаза в землю. В эту минуту она была так прекрасна, так печальна, что мне ужасно хотелось броситься к ее ногам, но в ту же минуту удержал меня страх рассердить ее. Я стоял неподвижно, молча, устремив на нее взор и тревожно ожидая, что она станет говорить или делать. Через несколько секунд она медленно, с задумчивым видом подошла ко мне и, прислонившись к пьедесталу статуи, сказала:
— Так вы считали меня низкой и тщеславной? Вы думали, что я в состоянии полюбить мужчину, позволить ему говорить мне о любви и не решусь вместе с тем пожертвовать ему всей моей жизнью? Отчего же это? Вы, однако же, человек благородный и твёрдого характера. Вы, конечно, ничего не начинаете, не обдумав прежде своего поступка и не решившись докончить того, что начали. Отчего ж вы меня считаете неспособной к рассудительности? Или вы очень презираете женщин, или вас обманула моя ветреность. Я, конечно, иногда безрассудна: это, может быть, происходит оттого, что я молода; но характер у меня твердый. С тех пор как я почувствовала, что люблю вас, Лелио, я решилась быть вашей женой. Это вас удивляет? Между тем, это совершенная правда. Завтра же я объявлю Гектору, что не согласна за него выйти. Мы вместе отправимся к матушке и скажем ей, что мы друг друга любим и хотим обвенчаться, она благословит нас, и вы на мне женитесь. Согласны?
С первых слов синьорины я слушал с глубоким удивлением. Я чуть не уступил своим восторгам, чуть не бросился к ее ногам, чуть не сказал ей, что я счастлив и горжусь любовью такой женщины, как она; что я пламенно люблю ее, готов всю жизнь отдать за нее и буду повиноваться, что бы она ни приказала. Но рассудок вовремя удержал меня, и я начал размышлять обо всех неудобствах, обо всех опасностях поступка, который она задумала. По всей вероятности она получила бы отказ и строгий выговор, и каково было бы ее положение, после того как она убежала от тетки и публично проехала со мной двести миль! Я не предался порывам страсти, старался сохранить все свое хладнокровие и, помолчав несколько минут, сказал спокойно:
— А ваши родные?
— На свете есть только один человек, который имеет права надо мной, только один, которого мне больно было бы огорчить: моя матушка. Но я уже говорила вам, матушка моя добра как ангел и любит меня до безумия. Сердце ее на все согласится.
— О милая моя! — сказал я, прижимая ее руки к своей груди. — Бог видит, что намерение ваше исполняет все мои желания! Я борюсь с самим собой, когда стараюсь удержать вас. Всякое возражение, которое я вам делаю, отнимает у меня надежду блаженства, и сердце мое жестоко страдает от сомнений рассудка. Но для меня дороже всего вы и ваша будущность, ваше счастье, ваше доброе имя. Я скорее откажусь от вас навсегда, чем допущу, чтобы вы из-за меня страдали. Не думайте же, что сомнения мои доказывают недостаток любви. Вы говорите, что матушка ваша согласится, потому что она так добра? Но вы еще очень молоды, синьора; вы еще не знаете, какие противоположные чувства уживаются иногда между собой в сердце человека. Я верю всему, что вы говорите о вашей матушке, но можете ли вы быть уверены, что гордость не станет бороться в ее сердце с материнской любовью? Легко может статься, что она почтет священным долгом удержать вас от брака с актером.
— Может быть; вы почти правы, — сказала она. — Гордости матушкиной я, однако, не боюсь. Хоть она была замужем за двумя князьями, сама она из купеческого звания; она этого не забыла и не станет сердиться на меня за то, что я люблю человека незнатного. Но влияние князя Гримани, слабость характера, по которой она почти всегда уступает влиянию окружающих ее и, кто знает, может быть, даже желание не напоминать свету о своем происхождении заставят ее противиться нашему браку. Но на это есть очень легкое средство: мы сначала обвенчаемся, а потом уже поедем просить ее благословения. Матушка не может обратиться против меня, когда союз наш будет уже освящен церковью. Она, может, и огорчится, не столько моим неповиновением, хоть родные ее будут обвинять в этом, сколько тем, что я не имела к ней полной доверенности. Но я уверена, что она скоро перестанет сердиться и, из любви ко мне, обнимет вас как сына.
— О, синьора, вы не можете вообразить, как благодарен я вам за ваше предложение! Но у меня тоже есть честь, о которой я должен заботиться. Если бы я женился на вас без согласия ваших родственников, меня бы непременно стали обвинять в самых гнусных, в самых низких побуждениях. А ваша матушка! Если бы после нашей женитьбы она не захотела простить вас, вся тяжесть ее негодования обрушилась бы на меня.
— Так вы не хотите на мне жениться, не получив, по крайней мере, позволения матушки?
— Да, синьора.
— А если б вы были уверены, что она позволит, тогда бы ничто вас не остановило?
— О, синьора! Зачем вы меня спрашиваете о том, в чем твердо уверены?
— Ну, так…
Она вдруг остановилась и опустила голову на грудь. Когда она снова приподняла ее, лицо у нее было бледно и в глазах блистали две слезы. Я хотел спросить ее, что это значит, но она вдруг сказала повелительным тоном:
— Лила! Отойди подальше.
Горничная с сожалением повиновалась. Она стала так, чтобы не слышать, что мы говорим, но между тем видеть нас. Синьорина ждала, чтобы Лила отошла подальше, а потом, взяв меня за руку, сказала:
— Я скажу вам одну вещь, которой никогда никому не говорила и дала себе слово не говорить. Речь идет о моей матушке, а я люблю и уважаю ее как нельзя более. Вы можете вообразить, как мне тягостно возобновить в душе воспоминание о том, что в других глазах может помрачить чистоту ее доброго имени. Но я знаю, что вы добры, что с вами я могу говорить так же откровенно, как с ней самой, и что вы никогда не станете предполагать в других дурного.
Она остановилась на минуту, чтобы справиться с памятью, и потом продолжала:
— Я помню, что в ребячестве, избалованная беспрерывным ласкательством всех окружающих, я презирала всё на свете. Мы жили большей частью в деревне. Все, кто бывал у нас в доме, казались мне людьми совершенно ничтожными. Один только не походил на других и в своем смиренном положении сохранял достоинство человека с дарованиями. Зато он мне казался наглецом; я почти ненавидела его и боялась. Он был молодой человек, весьма бедный, с прекрасным голосом и часто приходил к матушке петь вместе. Родители его, впрочем, из дворян, дошли до такой нищеты, что даже не в состоянии были довершить воспитания своего сына. Голос его чрезвычайно нравился матушке, и она часто заставляла его петь с нашим капельмейстером, и сама с ним пела, чтобы научить его. Но этот молодой человек чрезвычайно мне не нравился, особенно потому, что он иногда был очень фамильярен со мной, обнимал меня и брал на руки.
Я спала в одной комнате с матушкой. Однажды ночью я пробудилась оттого, что услышала мужской голос. Этот человек говорил с матушкой почти строго, а она отвечала печальным, покорным, почти умоляющим голосом. Мне казалось, что он бранил ее. Удивляясь этому, я начала прислушиваться, и притворилась между тем, будто сплю. Они не остерегались меня, разговаривали свободно. Но, Боже мой, что я услышала! Матушка говорила: «Если б ты любил меня, ты бы на мне женился», а он не соглашался на ней жениться! Потом матушка начала плакать, и он тоже, и я услышала… Ах, Лелио, видно, как я вас уважаю, когда рассказываю вам такие вещи!.. Я услышала звуки их поцелуев. Мне казалось, что я знаю этот голос, но я не верила своим ушам. Мне очень хотелось посмотреть, однако я не смела пошевелиться: я знала, что подслушивать нехорошо, и так как матушка с ранних лет внушала мне возвышенные чувства, то я даже старалась не слышать, но слышала поневоле. Наконец мужчина сказал маменьке: «Прощай, я покидаю тебя навсегда. Дай мне на память локон твоих прекрасных волос». Матушка отвечала: «Отрежь сам». Матушка так пеклась о моих волосах, что я считала волосы вещью священной для женщины. Когда я увидела, что она отдает свой локон, мне стало жаль и досадно. Я начала потихоньку плакать, но услышав, что к моей постели подходят, я отерла глаза и притворилась, будто сплю. Занавеску отдернули, и я увидела странно одетого мужчину: сначала я не узнала его, потому что не видела в этом костюме, и испугалась. Но он начал говорить со мной, и тогда я его узнала: это был… Лелио, не правда ли, вы не станете вспоминать об этой истории?
— Ну что же, синьора? Кто же это был? — вскричал я, судорожно сжимая ее руку.
— Нелло, молодой бедняк, который приходил к нам петь… Что с вами, Лелио? Вы трепещете, рука ваша дрожит… О, Боже мой, вы ужасаетесь поступка матушки!..
— Нет, нет, синьора, — отвечал я трепещущим голосом, — но скажите мне, ради Бога, где же это было, близ Кьоджи?
— Разве я вам говорила, что близ Кьоджи?
— Кажется. И в замке Альдини?
— Конечно! Я ведь вам сказала, что это было в матушкиной спальне… Но что с вами сделалось, Лелио?
— О Боже мой!.. И вас зовут Алецией Альдини?
— Помилуйте, ради Бога! — сказала она с некоторой досадой. — Да разве вы в первый раз слышите мое имя?
— Извините, синьора. В Неаполе вас все звали синьорой Гримани.
— Да, люди, которые нас хорошо не знали. Я последняя из рода Альдини, одной из самых старинных фамилий, гордой, но бедной. Матушка, однако ж, была богата. Князь Гримани, второй муж ее, обыкновенно зовет меня дочерью. Вот отчего в Неаполе, где я жила с месяц, и здесь, где я недель шесть, меня зовут чужим именем.
— Синьора, — сказал я, с усилием прервав тягостное молчание, в которое было погрузился, — объясните мне, какую же связь имеет эта история с нашей любовью и каким образом, посредством этой тайны, вы надеетесь выманить у матушки согласие, которое она дала бы не охотно…
— Помилуйте, Лелио! Что это вы говорите? Неужели вы почитаете меня способной к такому гнусному расчёту? Если б вы меня слушали повнимательнее, вместе того чтобы в каком-то забытьи потирать лоб рукой… Что это с вами, любезный Лелио, что за горе, что за тайные мысли печалят вас?
— Продолжайте, милая синьора, продолжайте, ради Бога!
— Это приключение никогда не выходило у меня из памяти, и я никому на свете о нем не говорила. Вам первому, Лелио, вверила я эту тайну. Гордость моя оскорблялась проступком матушки, который, как мне казалось, падал и на меня. Но я по-прежнему обожала матушку; я даже, кажется, любила ее еще более, с тех пор как узнала, что и она слабая женщина.
Презрение мое ко всем, кто не вписан в Золотую Книгу[24], нередко огорчало ее. Однажды она посадила меня к себе на колени, ласкала меня с неизъяснимой нежностью и рассказала мне о батюшке. Она говорила о нем с уважением, но я услышала тут многое, чего прежде и не воображала. Я почти не знала батюшки, но питала к нему какой-то энтузиазм, по правде сказать, довольно неосновательный. Но когда я узнала, что он женился на матушке только потому, что она была богата, и потом стал презирать ее за купеческое происхождение и воспитание, это произвело в моем сердце совершенный переворот, и я почти стала ненавидеть батюшку столько же, как прежде любила его. Матушка говорила мне также разные вещи, которые показались мне очень странными; между прочим, о том, какое несчастье — выйти замуж по расчету, и что ей приятнее было бы видеть свою дочь замужем за человеком не знатного происхождения, но умным и добрым, чем отдать меня, как товар, за знатное имя. И мне показалось, что она так же несчастлива со своим вторым мужем, как прежде была с батюшкой. Этот разговор произвел на меня очень сильное впечатление. Я начала думать о том, какое несчастье для девушки, когда за нее сватаются только потому, что она богата или носит знатное имя. Я решилась никогда не выходить замуж, и в первый раз, когда мне случилось опять разговаривать с матушкой, я открыла ей мое намерение, в твердой уверенности, что она его одобрит. Она улыбнулась и сказала, что скоро наступит время, когда одной любви к ней будет уже недостаточно для моего сердца. Я отвечала, что этого никогда не будет, но мало-помалу я заметила, что говорила слишком дерзко. Несносная скука напала на меня, когда мы оставили свое тихое уединение в Венеции и стали жить в блестящих обществах других городов.
Так как я высока ростом и развилась очень рано, то мне стали приискивать жениха, когда я только еще вышла из ребячества, и всякий день при мне разбирали выгоды или невыгоды какой-нибудь новой партии. Любовь еще не зарождалась в моем сердце, но я уже чувствовала обыкновенное у женщин с благородными чувствами отвращение к мужчинам, у которых нет ни ума, ни души. Я была очень разборчива. Впрочем, надо сказать, что все мои женихи были люди удивительно ничтожные. Я решилась пойти в монахини и до того приставала к матушке, что она наконец позволила мне вступить в монастырь. Она горько плакала, а отчим мой, казалось, был очень доволен. Я пробыла в монастыре только месяца полтора белицей; потом меня взяли домой, потому что матушка была очень нездорова. Между тем, чувства мои мало-помалу изменялись, и я начала смотреть совсем другими глазами на то, что прежде казалось мне позором матушки. Что такое во мне происходило, этого я вам не умею сказать, но я говорила сама себе: если б со мной случилось то же, что и с матушкой; если б я также влюбилась в молодого человека с дарованиями, хоть и бедного и ниже меня по происхождению, все стали бы кидать в меня презрением; она же — никогда. Она обняла бы меня, спрятала бы на груди своей мое лицо, покрытое краской стыда, и сказала бы: «Повинуйся влечению своего сердца, не заставляй его молчать, как я, и тогда ты будешь счастлива».
Вы растроганы, Лелио! О Боже мой, вот, кажется, слеза ваша упала мне на руку! О, вы побеждены, я уверена! Вы не будете больше считать меня ни сумасбродной девушкой, ни злой. Вы скажете да и завтра приедете за мной. Не правда ли, Лелио?
Я хотел говорить, но не мог произнести ни слова. Я трепетал всем телом и едва стоял на ногах. Устремив на меня взор, синьорина боязно ожидала моего ответа.
Вначале этого рассказа я был поражен сходством его с моей собственной историей. Но потом, когда она дошла до подробностей, которых я не мог не узнать, я был встревожен и ослеплен, как будто молния блеснула перед моими глазами. Тысячи противоречащих, но всё мрачных мыслей толпились в моей голове. Страшный образ отчаяния как призрак носился перед моими глазами. Растроганный воспоминанием о прошедшем, устрашенный мыслью о настоящем, я пугался идеи жениться на дочери, когда прежде влюблен был в ее мать. Бездна воспоминаний развивалась передо мной, и маленькая Алеция явилась мне предметом нежности, уже тревожной и горестной. Мне пришла в голову ее гордость, ее ненависть ко мне, негодование, которое она однажды откровенно высказала мне, увидев на моей руке перстень своего отца.
— Не правда ли, синьора, вы презираете людей бесхарактерных и низких? — сказал я, подумав о том, какое мнение будет она со временем иметь обо мне, если я теперь уступлю ее романической страсти, и я опять погрузился в тягостную задумчивость.
— Что с вами сделалось? — спросила Алеция.
Голос ее привел меня в себя. Я посмотрел на нее влажными от слез глазами. Она тоже плакала, не постигая моей нерешительности. Я тотчас это понял и, отечески пожимая ей руки, сказал:
— Милая моя Алеция, не обвиняйте меня напрасно. Не сомневайтесь в моем сердце. Я так страдаю! Ах, если б вы знали…
И я ушел из парка скорыми шагами, как будто, удаляясь от нее, убегаю от несчастья. Дома я немного успокоился. Я пересматривал в уме весь этот длинный ряд приключений, объяснял себе все их подробности и таким образом уничтожил в собственных своих глазах таинственность, которая сначала поразила меня суеверным ужасом. Все это было странно, но очень естественно.
Не знаю, продолжил бы другой на моем месте любить Алецию Альдини. Собственно говоря, я мог любить ее без преступления, потому что всегда был почтительным и целомудренным обожателем ее матери. Но совесть моя возмущалась при мысли об этом умственном кровосмешении, потому что, хоть судьба и бросила меня в развратный театральный мир, я, более по гордости, чем по добродетели, не дал губительным его правилам проникнуть в мое сердце. Я любил синьорину Гримани, не зная ее имени, любил ее всем сердцем, всеми чувствами; но Алецию Альдини, дочь Бианки, я любил совсем иначе: мне казалось, будто она дочь моя.
Воспоминание о любви, о прелестях, о прекрасных качествах Бианки Альдини сохранилось в моем сердце во всей своей свежести и чистоте. Оно делало меня снисходительным к женщинам, но строгим с самим собой. Бианка никогда не делала мне никаких пожертвований, потому что я этого не хотел; но если б я только согласился, она все бы принесла мне в жертву: друзей, родных, богатство, честь и даже, быть может, дочь. Какой священный долг признательности лежал на мне! Бедная Бианка! Моя первая, может быть, моя единственная любовь. Как хороша была она в моем воспоминании. Боже мой! — говорил я сам себе, — отчего мне так страшно подумать, что она постарела и подурнела? Что ж мне до этого! Разве я еще влюблен в нее? О, нет! Но какова бы она не была теперь, хороша или дурна, могу ли я спокойно с ней увидеться? И при этой мысли сердце мое сильно забилось. Я понял, что мне нельзя быть ни мужем, ни любовником дочери моей Бианки.
Да притом, воспользоваться прошедшим, чтобы получить руку ее дочери, было бы бесчестно. Бианка считала меня достойным имени своего супруга и поэтому уже почла бы себя обязанной согласиться на наш брак с Алецией. Но я знал также, что старый ее муж и особенно родственники никогда бы ей этого не простили. После того, что между нами было, она решилась выйти во второй раз замуж, и притом не по любви, а по расчёту. Ясно, что она женщина светская, покорная приличиям, а любовь ко мне была в ее жизни эпизодом, о котором она, может быть, краснея, с отчаяньем вспоминает, между тем как это же обстоятельство радует меня, и я им горжусь. Нет, милая Бианка, нет, я еще не расплатился с тобой! Ты довольно страдала, довольно, может быть, трепетала при мысли, что бедняк, принужденный покинуть родину, таскает по трактирам тайну твоей слабости. Пора уже тебе спать спокойно, не стыдиться единственных счастливых дней твоей юности, и, узнав о вечном молчании, вечной преданности, вечной любви Нелло, ты утешишься тем, что, по крайней мере, в жизни твоей, скованной приличиями, ты хоть раз узнала любовь и сама ее внушила. Я встрепенулся от радости, когда мне пришла в голову мысль, что актер Лелио так же честен, как был невинный Нелло, которого Бианка с таким удовольствием учила петь.
Я написал княгине Гримани следующее письмо:
Я запечатал это письмо, размышляя о том, как бы доставить его скорее и вернее. Я не смел ехать сам, боясь, что Алеция, узнав о моем отъезде, наделает каких-нибудь дурачеств. Мне хотелось найти смелого, смышлёного мужика, который бы отправился с этим письмом на почтовых в Неаполь. Случай помог мне, и через два часа посланный был уже в дороге. Я бросился на постель и вздохнул свободно, как будто гора у меня спала с плеч, но не мог заснуть до самого утра.
В восемь часов встал и пошел гулять. Некоторое время я ходил в задумчивости. Взглянув сквозь кусты, которыми была обсажена канавка, отделившая парк от большой дороги, я увидел женщину, великолепно одетую, которая шла по дороге вдоль канавки. «Это должна быть моя любезная кузина, Кеккина, — сказал я сам себе. — Прошу покорно, как она сегодня рано поднялась!» Я пошел рядом с ней, так что нас разделяла одна канавка. Это точно была Кеккина. Чтобы поважничать перед поселянами, которые в это время ехали по большой дороге на работу, моя оперная царица разрядилась как нельзя более. На ней был капот из индийской материи, в то время еще весьма дорогой, на голове — алая сеточка с золотом, на руках — множество браслетов и камеев, а на ногах, прекрасных, как у статуи Дианы, туфли, вышитые золотом. Она держала в руке, как театральный скипетр, блестящее опахало. Я с трудом удерживался от смеха, как вдруг увидел на дороге другую женщину верхом. Она была в черной атласной амазонке и в черной вуали; за ней издали ехал щегольски одетый жокей. Незнакомка поклонилась Кеккине довольно вежливо и начала разговаривать с ней. Они говорили сначала о погоде, о сельских видах, о прекрасном итальянском небе. По ее выговору было заметно, что она англичанка. Кеккина, радуясь, что встретила кого-нибудь, кто бы мог полюбоваться на ее наряд, принялась расхваливать свое отечество и спросила амазонку, как ее зовут. Та отвечала, что она дочь одного лорда, который недавно поселился в окрестностях Флоренции, и что ее зовут Барбарой Темпест. Кеккина тотчас объявила ей, что она prima donna неаполитанского театра (она была только seconda donna), famosa cantatrice[25] Франческа Пинелли. Англичанка учтиво поклонилась, и они начали говорить о музыке, о театре, о Меркаданте[26] и прочем. Потом я услышал свое имя. Скрываясь в кустах, я подошел как можно ближе к канаве, чтобы лучше слышать их разговор. Я не видал лица амазонки, потому что она стояла ко мне спиной.
— Так знаменитый синьор Лелио здесь? — спросила англичанка.
— Да, миледи, — отвечала Кеккина, — он тоже живет на этой вилле. Мы с ним неразлучны. Вы его знаете?
— Да, я часто его видела.
— Он красавец, и голос у него необыкновенный.
— Ваша правда.
— Мы всегда поем вместе, потому что мы неразлучны.
— Так вы с ним живете? — спросила простодушно англичанка.
Поделиться книгой: