Конец Квантунской армии

— Внимательнее следить за целеуказаниями автоматчиков.

В воздух одна за другой взвилось несколько ракет. Описав дуги в направлении вражеских огневых точек, они показали танкистам цели. Одна ракета упала недалеко от японского орудия. Башня ближнего танка немедленно повернулась в том направлении, из пушки вырвался сноп огня. Орудие, стоявшее у ветвистого дерева, подпрыгнуло и, перевернувшись в воздухе, упало вверх колесами. Другой танк продырявил снарядом стену у окна, из которого непрерывна бил пулемет.

Накал боя все возрастал. Японская батарея, стоявшая на высоте за казармами, буквально захлебывалась огнем, пулеметы работали, как говорят, на расплав стволов. Но наши танки, обойдя казармы, уже ворвались на высоту. Передний танк налетел на орудие, смял его и ринулся на другое. Артиллеристы кинулись врассыпную.

— Молодец, Марушкин! — закричал комбриг в шлемофон.

Танки неожиданно остановились перед казармами и стали уничтожать выставленные из окон пулеметы. Огонь в этом районе постепенно стихал. В казармы ворвались наши автоматчики.

Где-то за холмом еще слышались яростная скороговорка ближнего боя и гул ворвавшегося в город подразделения танков, а из казарм уже выходили с поднятыми руками японские и маньчжурские солдаты. В их глазах сквозили растерянность и страх.

Сбором пленных занялись автоматчики, а танки устремились на помощь подразделениям, ворвавшимся в город. Им была поставлена задача захватить радиоцентр, телефонную станцию, банк и другие важные объекты, а частью сил отрезать японцам путь отхода на Жэхэ. В сторону Калгана и Жэхэ выслать разведку.

Вслед за танками и автоматчиками мы двинулись к городским воротам.

У ворот появились жители с белым флагом. Долоннор был взят. В радиоцентр прибыли наши офицеры и переводчики. Они обратились к населению с призывом соблюдать спокойствие и порядок.

По пути в город мы подъехали к небольшому монастырю. Здание, увенчанное голубым куполом, отличалось изяществом форм и расцветок. Нам объяснили, что этот монастырь был построен маньчжурским ханом в знак увековечения «усилий» и «заслуг» монгольских феодалов. Возле него наши офицеры допрашивали пленных.

— Есть ли в городе войска? — спросил переводчик.

— С утра гарнизон вывели по боевой тревоге в район казарм, чтобы занять оборону.

— Только сегодня?

— Да, нам сообщили, что красные подходят с севера, а ваша танковая дивизия и конница, наступающая со стороны Арчаган-Нура, не смогла пробиться через пески.

— Ожидается ли подход войск из Жэхэ?

— Таких сведений мы не получали, — офицер поправил большие очки в круглой оправе и неожиданно высказал поразительную мысль: — Мы с самого начала и, на мой взгляд, сознательно вели войну на собственное поражение…

— Кто это «вы»?

— …Армия, народ, правительство — все понимали, что ни промышленная мощь, ни людские ресурсы, ни транспортные возможности, никакие другие показатели не в силах обеспечить выполнение задач начатой нами войны. Понимали это все, но почему-то до сотрясения мозгов били поклоны в сторону дворца его императорского величества, горланили о победе, о мнимых сферах совместного процветания Восточной Азии и бросали орлиные взгляды на территории за Кокурюкаем[22]. Война планировалась не на обоснованных расчетах, а вопреки им.

Все это японец произнес с тяжкой горестью, не адресуясь ни к кому, как человек, который впервые получил возможность выразить наболевшее вслух.

Пленных сосредоточили перед казармами. Подпоручик-японец перевел команду нашего офицера, и слева от него мгновенно возник зеленовато-серый строй солдатских мундиров. На сей раз не звучали параграфы «императорского военного указа», читаемые в строю солдатами японской армии, — строились пленные.

За массивными, обитыми железными полосами воротами Долоннора лежала ровная, но очень захламленная улица. Плотно прижавшиеся друг к другу дома создавали видимость сплошной стены. У дверей окраинных лачуг толпились их истощенные и оборванные обитатели. Они улыбались, приветливо, но вяло махали руками.

— Догадываются, что пришли хорошие люди, — сказал один из автоматчиков.

— Не догадываются, а знают, — возразил ему другой и шутливо добавил: — Чему только тебя на политзанятиях учили?..

Возле одной из фанз сидел на корточках человек, едва прикрытый ниже пояса ветхой накидкой. Угловатый, ребристый, плечи торчат над впалой грудью, руки, как сухие хворостинки. Он умирал медленной голодной смертью, а возле него возился наш солдат, стараясь напоить бедняка из своей фляги. Умирающий упорно отворачивал лицо.

— Не спиртное ли он ему предлагает? — встревожился кто-то из моих спутников.

Опасения оказались напрасными. Смекалистый парень успел раздобыть молоко. Вокруг собрались любопытные. Общими усилиями удалось выяснить: бедняга отказывается от молока, потому что нечем заплатить за него.

Большого труда стоило убедить умирающего, что советский воин предложил пищу бесплатно. Я до сих пор помню этого советского парня в солдатской форме, Владимира Вахрушева, проявившего такую трогательную заботу.

Этот случай навел на мысль: а что, если создать здесь, в Долонноре, общедоступную больницу для жителей, использовав для этого не только местные медицинские силы, но и помощь военных госпиталей?

Позже, когда в Долонноре были развернуты два наших полевых госпиталя, они провели громадную работу среди населения.

Генерал-лейтенант Ю. Цеденбал дал указания начальнику медицинской службы монгольской армии полковнику Л. Шаравдоржу разработать дополнительные меры по усилению врачебной помощи местным жителям. Сделать это оказалось не так уж просто. Люди привыкли лечиться у знахарей. Врач для них был недоступен. Но, когда были подвезены палатки, медикаменты, оборудование и началось широкое обследование населения и лечение, и главное — за это не брали денег, народ пошел в медпункты широким потоком. За короткое время было обслужено несколько тысяч местных жителей.

Вместе с монгольскими медицинскими работниками — военфельдшерами Зундуем, Жанлавом, Чимэддоржем — напряженно трудились советские специалисты: подполковник Антоненко, майоры Мажаев, Сахаренко, капитаны Мальцев, Бондарчук, Лобовкин и др.

Не забыли мы и о продовольственном снабжении. В связи с этим напомнили местным богатеям древнюю китайскую поговорку: «Кто помогает бедным, тот сам становится богаче».

Семенидо рассказывал мне, что особенно долго пришлось уговаривать щупленького, но колючего, как еж, тайджи[23], который никак не хотел понять, почему должен помогать людям, умирающим от голода.

— Богатство — это честь. Зачем отдавать свою честь другому? — рассуждал тайджи. — Небо дарует каждому свою жизнь, земля готовит каждому свою смерть…

— Так вы бы разъяснили ему, что жизнь и смерть зависят «иногда» не от бога. Надо, чтобы эти люди правильно поняли проводимые нами мероприятия.

— Он все понял правильно, товарищ командующий…

Посоветовавшись с товарищем Цеденбалом, мы решили, кроме того, раздать голодающим жителям города продовольствие захваченных трофейных складов. Проведено это было в высшей мере организованно и вылилось в общенародный праздник. Трогательно было наблюдать, как бедняки, взяв мешок хлеба, со слезами на глазах пытались целовать руки нашим солдатам. Полковник Л. Шаравдоржа рассказал мне такой случай. Ветеран монгольской революции капитан интендантской службы Жамьян узнав, что старый и больной китаец Ли Ши-жа не может сам прийти за продовольствием, послал ему с цириком все, что было положено. На следующий день Ли Ши-жа встал со своей лежанки и пришел к Жамьяну.

— Я ни разу в своей жизни не ел досыта, — сказал он. — Вчера и сегодня я сыт. Спасибо вам за доброту и благодушие. Буду молить бога, чтобы он даровал вам скорейшей победы над наран-хунами.

Эти слова по-разному, но столь жё искренне и душевно можно было слышать всюду. Китайский народ славил наши успехи, желал нам скорейшей победы, потому что понимал — это означало свободу и счастье.

В эти дни работа среди местного населения, которая велась под руководством товарища Цеденбала, достигла, казалось, наивысшего напряжения. Проводились беседы, были организованы концерты, демонстрация документальных и художественных фильмов. На ярких и убедительных примерах жителям Внутренней Монголии показывали, что только народная власть и социалистические преобразования могут обеспечить свободный труд и счастье простым людям.

В обеденное время к дому, где расположилась наша оперативная группа, явилась делегация жителей с официальным визитом благодарности за освобождение города от японцев. Возглавлявший ее мужчина назвался уполномоченным народной бедноты. Он, как и остальные члены делегации, был богато одет и выглядел цветущим здоровяком.

Глава делегации, помнится, витиевато говорил об улыбке города, о надеждах на счастье, о верности своему народу и, наконец, дойдя, по его мнению, до главного, вдохновенно закончил:

— В знак признательности за освобождение от японских оккупантов примите наш скромный подарок, — табун лошадей.

«Что же, — подумалось мне, — это совсем неплохо, можно будет освежить конский состав передовых частей».

Пока мы осматривали город и занимались «дипломатией», 25-я мотострелковая и 43-я танковая отдельные бригады успели дозаправиться (благо в Долонноре нашлись скромные запасы горюче-смазочных материалов).

До прихода главных сил конницы и мотопехоты часть танков пришлось оставить для патрулирования у лагеря пленных и в богатых кварталах города, а также в качестве подвижных огневых точек у почты, телеграфа, банка, городского управления и на перекрестке дорог, ведущих на Калган и Жэхэ.

В четырнадцать часов в город вошли главные силы мо-томехгруппы. Мы вывели их на высоты юго-восточнее Долоннора, обращенные в сторону Жэхэ. Полки артиллерийской бригады полковника Диденко развернулись в районе казарм, севернее города.

Командующему Забайкальским фронтом было направлено донесение, что его приказ об овладении Долоннором выполнен раньше указанного им срока.

ВДОЛЬ ДРЕВНЕГО ТРАКТА

Старый Калганский тракт — кратчайший путь от границы Монгольской Народной Республики к морскому побережью. Здесь войска Калганского направления наступали по степному плоскогорью, пересеченному небольшими высотами. Чем ближе к Чансыру, расположенному в 150 километрах от границы, тем их было больше. Восточнее начинались горы Иншаня.

В районе городов Чжанбэя и Калгана вдоль Великой китайской стены раскинулся вполне современный, мощный укрепленный район из железобетонных сооружений. Прикрывали его основные силы князя Дэ-вана.

На Долоннорском направлении такого прикрытия не оказалось: японское командование считало, что через пустыню Гоби трудно пройти даже хорошо подготовленному каравану. С этим соглашался и военный министр Маньчжурии генерал Син Жи-лян. «Много лет там не ступала нога человека, — говорил он, — так много, что караванный путь исчез под толщей песков. И какой полководец осмелится на погибель себе повести через страшные сыпучие пески армию?..» Пустыня Гоби, по его мнению, прикрывала До-лоннорское направление так же надежно, как и князь Дэ-ван — Калганское. Боевые действия показали, насколько опрометчиво было это мнение!

Сохранившиеся у меня записи, некоторые документы и воспоминания участников позволяют в самых общих чертах восстановить ход событий на Калганском направлении.

Уже упоминалось, что передовая механизированная группа в первые сутки операции достигла Цаган-Обо-Сумэ, где находились японский оперативный пункт и гарнизон войск князя Дэ-вана. В ночь на 10 августа, после короткого боя, японцы на машинах отошли к югу, а дэвановцы подались в горы. В трудную минуту им оказалось не по пути.

Следующим на пути опорным пунктом противника был небольшой населенный пункт Эрлянь, лежащий на Калганском тракте. Там размещался японский разведпункт и пограничники.

Дорога тут спускалась к озеру Эрэн-Нур, вся окружающая этот пункт местность была хорошо видна нашим разведчикам. Поэтому, когда 3-й мотострелковый полк подошел к Эрляню, его командир подполковник Финогенов имел достаточно сведений, чтобы решиться на атаку с ходу. Предбоевые порядки батальонов, не останавливаясь, развернулись и, обрушив на позицию противника шквал автоматного и артиллерийско-минометного огня, стремительно атаковали. Японцы и дэвановцы не выдержали мощного и дерзкого натиска наших воинов.

Во второй половине дня 11 августа мотомехгруппа повела наступление на город Чжанбэй. На этом направлении, недалеко от Калганского тракта, находился дворец Барун-Сунитван. Здесь размещалась ставка князя Дэ-вана. После овладения населенным пунктом Холтыйн-Сумэ специально созданный отборный отряд должен был свернуть с тракта на юг и внезапным стремительным ударом захватить дворец.

Вечером командир 27-й отдельной мотострелковой бригады донес: «Холтыйн-Сумэ взят. Это небольшой населенный пункт. В нем монастырь, массив кирпичных, саманных домов и множество юрт. По показаниям жителей, здесь размещались военная школа, насчитывающая несколько сот человек и подразделение из охраны князя Дэ-вана. В соответствии с вашим приказом мотомеханизированная группа частью сил наступает в направлении Ба-рун-Сунитвана».

Командиру бригады было приказано осуществить захват этого важного пункта таким образом, чтобы японцы не успели разграбить и вывезти художественные и исторические ценности, принадлежащие китайскому и монгольскому народам. Организовать их охрану, а в дальнейшем в общепринятом порядке сдать местным органам народной власти.

Примерно через сутки наши передовые части захватили Панцзян и почти одновременно — Барун-Сунитван. Живописный дворец Дэ-вана окружали кирпичные здания, предназначенные для многочисленной свиты и слуг. Поблизости находились казармы, в которых размещался кавалерийский полк личной охраны князя.

К моменту подхода наших частей в резиденции не оказалось достаточно войск, способных к серьезному сопротивлению. Разведотряд под командованием майора Слаутского стремительно ворвался в населенный пункт. Князя здесь не оказалось. По одним сведениям, он с семьей в сопровождении охранного кавалерийского полка удалился в сторону Калгана, по другим — вылетел в Калган на японском самолете, успев сменить гражданское платье на форму генерала японской армии. Бежали и японские подразделения, около 100 сотрудников оперативного пункта, школа юнкеров и другие. Это произошло столь поспешно, что в населенном пункте осталось почти все вооружение, боеприпасы и различные склады военного имущества. Пленные показали, что японцы отошли на Калган.

Помощник начальника политуправления МНРА по ревсомольской работе товарищ Цэдэндамба рассказал мне два любопытных случая, связанных с Барун-Сунитваном. В первый же день после его захвата он побывал во дворце князя Дэ-вана. В сопровождении ламы-казначея осмотрел дворец, ознакомился с его достопримечательностями. При осмотре одного из столов казначей вынул черную коробку и открыл ее. К своему удивлению, Цэдэндамба увидел множество орденов, в большинстве японских.

— За какие подвиги Дэ-ван награжден?

— За верное служение его величеству императору Хирохито, — без тени смущения ответил лама.

— Но ведь служить оккупационным властям — значит быть предателем своего народа!

Лама вскинул глаза и словно с амвона произнес:

— Божественный император Хирохито — наместник богини Аматэрасу Оомиками на земле. Служить ему — значит служить своему народу.

— Народ уже разобрался, кто кому служит. Мы выполним свою освободительную миссию и уйдем из вашей страны, предоставив народу возможность самому решить свою судьбу. Вот тогда вы увидите, как глубоко заблуждались.

Ордена князя Дэ-вана позже были переданы генерал-лейтенанту Цеденбалу.

В ставке Барун-Сунитван сдалось в плен несколько сот юнкеров. Все они утверждали, что являются членами революционного кружка, возглавляемого одним из юнкеров. Полковник Цэдэндамба побеседовал с этим юношей и убедился, что в школе юнкеров действительно существует хорошо законспирированная революционная организация. Во время беседы он обратил внимание на то, что у одного юноши перевязана рука. Бинт потемнел от высохшей крови.

— Что с вами? — спросил Цэдэндамба, заподозрив, что юнкер ранен в одном из недавних боев.

— Японский офицер обнаружил у меня революционные листовки. Во время допроса меня пытали, но, ничего не добившись, отрубили палец, заспиртовали и поставили в школе для устрашения. Японцы решили отрубать мне один палец за другим, пока я не сознаюсь. Но мои товарищи, посоветовавшись с учителем Сайнбилэгом, убили японских офицеров и перешли на вашу сторону.

Вскоре шофер полковника Цэдэндамба привез из юнкерской школы бутылку, в которой был заспиртован обескровленный палец мужественного сына Внутренней Монголии.

Оставленным в бывшей ставке князя мотоциклетным подразделениям было поручено, наряду с обороной, охранять исторические ценности и предметы искусства, собранные во дворце.

За Панцзяном и Барун-Сунитваном начинались горы. Первым крупным населенным пунктом в горах был Чан-сыр — девять кварталов, центральная улица с кирпичными зданиями, несколько тысяч жителей. Расположенный в цепи скалистых отрогов, обнесенный высокой стеной, Чансыр мог оказать серьезное сопротивление передовому отряду, во всяком случае, на время задержать его наступление. По нашим сведениям, здесь дислоцировалась 7-я дэвановская кавалерийская дивизия под командованием генерал-лейтенанта Дамрин-Суруна.

Дорога до Чансыра тянулась по предгорью. На пути лежало пять последовательно расположенных выгодных для обороны перевалов. Открытые подходы к ним просматривались примерно на десять километров. Поэтому элемент внезапности днем исключается. Организуй противник оборону на перевалах, он мог бы основательно измотать наши войска еще на подходах к Чансыру.

Встреча с японцами произошла возле второго перевала, когда пехота противника, выброшенная сюда автотранспортом, пыталась занять выгодный рубеж, чтобы выиграть время для планомерного отвода главных сил кавалерии: Дэ-вана.

Отряд офицера Д. Г. Пылева в составе бронероты, артбатареи, мотоциклетной роты и подразделения автоматчиков упредил противника. На японцев устремились мотоциклисты. Остальные подразделения пошли в обход.

Вражеские машины начали было разворачиваться, чтобы пехота быстрее приняла боевые порядки, но было поздно. Мотоциклисты обстреливали их из двадцати ручных пулеметов. Затем фланги противника атаковали бронерота и автоматчики. Выброси японцы белый флаг, они могли бы еще увидеть родные берега Ниппона…

Весь день 13 августа передовая мотомеханизированная группа успешно развивала наступление. В скоротечных боях на перевалах Тухум-ордо-даба, Сэрэбейн-даба и в горном дефиле были разгромлены боевые заслоны японцев.

В полдень, захватив перевал Долон-худыгыйн-даба, разведчики увидели в дефиле крепостные стены. Это был Чан-сыр. Как уже было сказано, хорошо вооруженный, стойкий гарнизон мог бы на этом рубеже обороняться продолжительное время. Но части кавалерийской дивизии генерала Дамрин-Суруна не выдержали стремительного и дерзкого штурма нашей передовой мотомеханизированной группы. Усиленный 30-й мотоциклетный полк подполковника Попова с ходу ворвался в город и в скоротечных боях разгромил не успевших отойти дэвановцев. Основным силам вражеской конницы удалось все же ускользнуть. «Мы видели, — донес подполковник Попов, — как до полка конницы на рысях уходило в горы Иншаня».

На Калганском направлении наши войска достигли района дислокации основной группировки князя Дэ-вана: Дабэйгунсы, Шанду. Противник не оказывал достаточно серьезного сопротивления и после коротких схваток продолжал отходить в глубь страны.

Такие осторожные и, я бы сказал, робкие действия основной группировки князя Дэ-вана, прикрывающей столицу Внутренней Монголии город Калган, объяснялись тем, что стремительно наступающие главные силы Конно-механизированной группы висели над флангом и тылом войск Внутренней Монголии как дамоклов меч. Перспектива борьбы в таких условиях с могучим и прославленным противником князя не устраивала. Психологически ни его командование, ни войска к такой сложной и бурно развивающейся борьбе не были способны.

В великом смятении князь Дэ-ван собрал совещание руководящих деятелей государства и армии. Молодые работники правительственного аппарата Хасбаган, Ли Сан-зан и другие потребовали поднять монголов, служащих в армии, на восстание против японцев, но князь не решился выступить против своих покровителей.

После овладения Чансыром можно было рассчитывать, что судьба Джанбэя будет решена к утру 14 августа. Но авиаразведка донесла, что 7-я дэвановская кавдивизия, не дойдя до Калганского укрепрайона, заняла оборону близ Нинбао.

Соединениям Калганского направления была поставлена задача: дерзкой ночной атакой передовых частей разгромить дэвановскую кавалерию в районе Кинбао.

Ошеломленные внезапной атакой, дэвановцы оказались смятыми и, неся большие потери, в беспорядке начали отходить по тракту в сторону Калгана. Но под ударами преследовавшей их мотомехгруппы они свернули на бездорожье и поспешили к Шанду. Туда же устремились и деморализованные, плохо управляемые части 3-й кавдивизии; на марше ее застигла и основательно потрепала наша штурмовая авиация.

Это донесение хотя и сообщало об успехах, заставило призадуматься. Ведь в ходе наступления наша мотомех-группа оторвалась от главных сил Калганского направления более чем на 50 километров. До Чжанбэя оставалось 120 километров, до Шанду, куда свернули дэвановские дивизии, напрямую около 60.

Куда же направить главные усилия?

Напрашивалось решение прежде всего разгромить вражеские войска в районе Шанду и этим развязать себе руки для действия против Калганского укрепрайона. Следовало, однако, иметь в виду, что морально и психологически дивизии Внутренней Монголии были уже разгромлены. С самого начала они не могли приспособиться к нашему стремительно развивающемуся наступлению. Боевые приказы и распоряжения, получаемые командирами дивизий, в каждый данный момент не соответствовали резко изменившейся обстановке. Более того, они становились устаревшими до того, как поступали в войска. Это рождало неуверенность, растерянность среди командного состава дивизий, панику среди солдат. В настоящее время положение войск князя еще более ухудшилось. Вряд ли в такой обстановке он будет думать об организации контрудара. Скорее всего, продолжение стремительного наступления на Калган поставит его в безвыходное положение. Ведь с юга со стороны Соянщаня, Лунщаня, Чичэня надвигаются части 8-й китайской народной армии.

Эти рассуждения привели меня к выводу, что не следует терять время на разгром неприятеля в Шанду, надо решительно наступать на Калганский укрепрайон.

Мое боевое распоряжение ставило перед частями Калганского направления задачу: к утру 15 августа взять Чжанбэй и произвести разведку боем Калганского укрепрайона. Продолжая решительно развивать наступление на Калган, одновременно предъявить Шандунской группировке ультиматум о сдаче в плен. Для наступления на Шанду из полков второго эшелона выделялся один усиленный мотострелковый батальон, которому предстояло смело развивать наступление с запада по маршруту Панцзян — Губчилин-Сумэ — Циньдай — Шанду и своими активными действиями в горах создать впечатление, что в тыл противника вышли крупные силы советско-монгольских войск.

Предъявление ультиматума, по моему расчету, должна было сразу выяснить отношения с дэвановцами. Если они ответят «нет», может быть, придется отвлечь часть сил для удара на Шанду.

Чжанбэй — мощный опорный пункт, крупный узел дорог, центр провинции Чахар. Неподалеку от него расположено несколько военных городков и аэродромов. Близость Калганского укрепрайона дополняла оперативную важность этого пункта. Все это не исключало, а наоборот, определяло необходимость стремительного удара с ходу, тем более, что разведка не обнаружила перед Чжанбэем в достаточной мере подготовленной обороны.