Помоги проекту - поделись книгой:
— Помню. Отвали, — и добавил, чуть поразмыслив, — пожалуйста.
Лиса присела на корточки рядом с ним и разругаться предложила потом — а сейчас человека надо с земли холодной поднять и в дом увести.
С разумным доводом парень смирился: в одиночку высокого и ширококостного отца ему удалось разве что с места сдвинуть волоком и то, недалеко. Лиса через плечо бросила Брауну взгляд, который тот понял сразу же. Подошёл:
— Не лезь, Ли, мы сами.
Стараясь не слишком часто вдыхать носом, ребята кое-как вставили плечи под грустный свой груз. Лёша подстроился в ногу с симпатичным невысоким парнем, в глубине души поблагодарив кого-то доброго и понятливого за то, что окна их квартиры выходят на другую сторону, и мать не может видеть позорной процессии: двое парней тащат висящего на плечах огромного мужика в короткой распахнутой дублёнке, а впереди, то и дело оглядываясь на них, плетётся девчонка с выловленной из той самой лужи ондатровой ушанкой в руках.
Интересно, кто-нибудь считал, сколько в мире слов? Бог весть — они рождаются и растворяются в других словах, прорастают из них новыми смыслами и формами, то отдавая свою кровь матери-речи, то столь же щедро отбирая её. Вечная круговерть.
Но сколько же слов — только информация. Лишь у некоторых есть подлинная, чистая и даже повторением незамутнённая сила — потому что через них говорит сама жизнь.
Слов этих немного, и одно из них — дорога.
Дорога, дорога… Сколько же в тебе тайн! Сколько ни говори о тебе, а всё равно — и половины не скажешь. У каждого ты своя. Проложенный кем-то путь, отсюда — туда. Иногда — обратно. Кому-то — гонка за седьмым горизонтом. Или движение ради новых открытий. А вообще, дорога — это единственное настоящее, которое у нас есть. Мы вечно в пути, постоянно идём от начала к началу, и так — в бесконечность.
Где-то она сейчас ведёт тебя, твоя дорога? Где ты, Сашка, горячий, стремительный, родной?
Аля свернулась калачиком и закуталась в одеяло — замёрзла без Сашки, да и собственная постель казалась чужой. Впрочем, мать не любила, когда дочери и этому её — другу? — случалось провести ночь у неё в квартире. Юноша и его — подруга? — платили Светлане Анатольевне полной взаимностью. Поэтому большая часть Алиной жизни уже давно шла в скворечнике. Однако, когда Сашка уходил в рейсы, Аля ночевала у матери. Несмотря на без малого двадцатилетнюю дружбу с Олесей (сначала в одной песочнице сидели, а потом в одном классе), она стеснялась оставаться у подруги на ночь, когда её брата не было дома. Смешная!
Лиса уже даже и не настаивала: Сашка с Шурупчей сами разберутся, что к чему и как, а терять подругу из-за всяких там непоняток и переклинов в голове казалось Лисе попросту неразумным.
Сашка, разумеется, всё знал. Подобно Олесе, недоумевал по этому поводу, но не хотел перечить Але. Однажды он ей прямо сказал, что ему было бы спокойней, если бы она ждала его дома. На это Аля быстро, словно ответ давно созрел, проговорила:
— Не хочу, чтобы меня кто-то видел такой — без тебя.
Дом, в котором Аля жила с родителями, стоял через дорогу от железнодорожной станции — мать регулярно ворчала, что живут они, как на вокзале. Мать всегда находила повод для недовольства, и отца, по мнению дочери, затюкала совсем. Он уже даже не пытался отвечать на причитания жены, только встряхивал молча раскрытые во весь разворот «Известия», поудобнее устраивая перед близорукими глазами очередную колонку. Ломкий скрежет газетной бумаги навсегда остался у Али связан с тем унылым, что знакомые её родителей и соседи считали вполне благополучной семьёй.
Але всю жизнь, с детства, нравилось перед сном с головой прятаться под одеяло, пеленаясь в него так, чтобы шерстинки сквозь прохладный хлопок пододеяльника тонко покалывали поясницу. Оставляла лишь дырочку для воздуха. Ложилась на бочок и слушала, как идут поезда. Когда шли тяжёлые, длинные товарные, подушка легко, но всё же подрагивала под щекой. И Аля играла: вот, поезд несёт её в далёкое-далёкое, нескончаемое и, конечно же, самое лучшее путешествие на свете. И засыпала она, и сны её были полны странствий, и всегда — вместе с кем-то высоким, светлым, который держал её за руку и вёл за собой. Лишь однажды сон её напугал. На секунду вроде бы склонилась к цветку на обочине, а выпрямившись, увидела, что спутника рядом нет. Тут же как-то странно потемнело, и вокруг оказался лес, тускло освещённый луной. Одежда вдруг стала тесной, и разом пропали все направления. Спустя несколько бивших кровью в виски мгновений впереди послышался певучий голос, окликающий её, и девушка медленно, то и дело царапаясь и ударяясь ступнями о корни, побрела на зов. А за спиной шумно и страшно рушился лес, и растворялась в пустоте тропа. Зов звучал всё время где-то поблизости, но дойти до того, кто звал, казалось мучительно невозможным.
Этот нелепый сон так напугал Алю, что она не могла забыть его даже спустя годы — а привиделось ей всё это ещё в седьмом классе. Правда, в Сашку она была влюблена уже тогда.
Кто-то, наверное, не согласится, что от влюблённости до любви тоже — дорога, и однако же, оно именно так. Только не всякому хватает сил одолеть это расстояние, вот и поворачивают назад. Или топчутся на месте, не зная, на что решиться. Конечно — ведь впереди дорога ещё труднее.
— Горел асфальт! От солнца и от звезд! — в кураже Сашка мог и один переорать включенный на полную громкость магнитофон. А уж в паре с Котом — как нечего делать.
Басовым риффом навстречу неслась трасса. Дальний свет фар скальпелем вскрывал пространство, и оно неохотно поддавалось напору, на два-три удара сердца обнажая дорожные указатели, сонные домишки придорожных поселков, наглухо закрытые деревьями обочины. Улетали в небытие километры. Изумлённо глядела ночь вослед стальному лезвию, вспоровшему её покой.
До возвращения оставалось полторы сотни километров — и почти час дороги.
Всё шло по плану, а рейс — по привычной, уже не раз отработанной схеме. За соблюдением оной, как водится, приглядывал Браун. Накануне утром Сашка и Кот приехали в Питер. Из столицы их привёз не кто-нибудь, а сам Палыч, водитель и автомеханик, гордиться которым мог бы даже господь, если бы ему зачем-то понадобился гараж. Но вездесущему автомобили как-то ни к чему, поэтому гараж содержал не он, а армейский дружок Палыча, у которого тот и останавливался на постой, когда приходила пора очередного рейса. Заодно и денежку помогал заколачивать.
В потихоньку расширившийся за последние месяцы гараж к дружку подгонялись с финского парома бэушные машины, в основном излюбленные обновляющимися русскими мерсы и бээмвушки. А уж с этой перевалочной базы вольнонаёмные гонщики, вроде Скворцова и Кота, доставляли бывалых «европеек» заказчикам. Браун отвечал за московский, самый оживлённый сектор бизнеса, а в команду к себе позвал двоих друзей, Палыча, его сына и ещё пару надёжных и горячих ребят, с которыми в детстве ходил пинать мячик на пустыре за домом. Палыч-то их и гонял оттуда — азартные вопли мальчишек мешали ему отсыпаться после смены.
— Горел асфальт! Под шум колес!
Давно это было или недавно? Да кто его знает? По годам — всего-то ничего: каких-то семь лет тому назад ещё сходили с ума по Марадоне и Пеле, перед смешливыми девчонками фигуряли, пытаясь выплести ногами и мячом путь к загадочному женскому сердцу… А по жизни? А по жизни с тех пор целая и прошла — да со всеми атрибутами: надсадно родились, кровью окрестились, пожили торопливо, увенчав сей конфуз судорожной кончиной. И за какие такие грехи отпустило небо ещё один шанс — мало кто задумывался. Не до философии тут — и не до жиру.
Нынче ребята гнали мерс, и по безмолвной договорённости машину вёл Сашка. Обычно на дорогу им отводилось восемь ночных часов, но семьсот с небольшим километров от Питера до первопрестольной они пролетали чуть быстрее. Нарушали инструкции Палыча, конечно, нарушали…
Кот предпочитал бээмвушки — за неповторимый голос движка, низкий, тягучий… такой у влюблённой женщины бывает — но и на мерседесах вполне мог подменить Сашку; для того и полагалось ходить в рейс парой: первый пилот и пилот номер два, он же штурман. Мог бы подменить… да только Сашка провозгласил себя рыцарем прекрасной дамы Мерседес Бенц, и лучшему другу уступал поводья лишь в крайних случаях. А таких за без малого год, что они накатали, было всего два.
Песня закончилась, и Кот автоматически точным жестом ткнул на перемотку — назад. Несколько секунд они ехали в тишине, которая могла бы и оглушить, но мешал шорох резины по влажному асфальту да мягкий скрежет плёнки в кассетнике.
Дорога плавно пошла вниз — после валдайских русских горок с их перепадами высот и крутыми дугами поворотов этот пологий спуск дарил передышку, и Сашка любил его. По левую руку задумчиво текла Волга, темнел на дальнем берегу лес. Если бы мы могли выбирать место, где умереть, Скворцов предпочел бы здесь. Почему — и сам не знал. Просто уж больно хорошо ему тут было. Он бросил рычаг на нейтралку, убрал ноги с педалей — и по уставшим мышцам потекло наслаждение. Стрелка спидометра ушла чуть правее, но до ста сорока не дотянулась.
Кот выждал ещё пару секунд и включил play чётко на паузе между песнями. Салон наполнился треском иглы по виниловым дорожкам — эта запись ещё не была почищена от шумов.
С первыми аккордами Скворцов приободрился, выпрямился в кресле, нежно вставил пятую передачу и легонько вдавил педаль газа. Покорённая его ласковой властью, машина отозвалась лишь водителю понятным напевом — и вот уже опять Кот не успевает ловить взглядом километровые отметки на обочинах.
— Горел асфальт! Ты чувствовал тепло!
Порывами встречного ветра налетала на лобовое стекло прозрачная тьма, неохватная пустота кружила в небе над путниками.
Салон обволакивал ласкающим уютом — словно родная берлога. Чертовски удобный руль послушно лежал под Сашкиной левой ладонью, а правая, как на скипетре, покоилась на рычаге скоростей. И лишь взгляд выдавал напряжение гонщика: это его глаза раздвигали пространство впереди. Сашка думал о том, как он поцелует Альку при встрече.
Кот поплотнее запахнул куртку, и почти улёгся в пассажирском кресле. Полуприкрыв глаза, он смотрел на красивый, очерченный призрачным светом приборов профиль Скворцова и думал о губах его сестры.
Ровно гудел мотор. Машина летела сквозь ночь. Динамики похрипывали в такт рыдающим на высоких нотах струнам. И уже вполголоса подпевали любимой группе ребята. Свои слова им были не нужны — всё звучало в песнях, под которые они жили.
— Горел асфальт! Смертям! Назло!
Плывёт по вселенной крохотный и слегка сумасшедший кораблик Земля, подставив неспешному звёздному свету необъятные паруса небес. Кружится в вечном вальсе, меняет континенты и обычаи, эры и наряды… как сейчас, к примеру: над южным полушарием воцаряется осень, а над северным — куролесит весна. Никогда не бывает скучно на этом корабле — и любой, кому посчастливилось попасть на его гостеприимный борт, остаётся тут навсегда.
Ветер спешил, спешил. Гнал во всю мощь крыльев. На лету зачерпнул в левую ладонь жару Сахары — а в правой нёс просоленную пену океана. Он знал — она уже отворила окно и смотрит в гаснущий на западе камин: ждёт.
Мелькнуло и осталось далеко позади Средиземноморье — крепко спала эта древняя земля, даже не заметила прикосновения могучего атлантического ветра. Лишь кипарисы качнули бархатными макушками в ответ на его влажное тепло да пробудились тёмно-розовые почки на миндальных деревьях.
А он уже нёсся над великой и славной рекой, которую не всякая птица решится перелететь, и лукавой улыбкой светила ему вослед зелёная луна.
Окна были раскрыты настежь — чтобы ночь скорее вошла в дом, наполнила озорной свежестью все этажи, все комнаты. Олеся сидела на подоконнике и встречала апрель. Огромная бабушкина шаль щекотно покалывала шерстинками плечи, спину и чуть ниже… наставления любящих людей надо выполнять неукоснительно, а натурам мечтательным — и подавно.
Тихи и пустынны, лежали внизу улицы, тяжкая хмельная одурь накрыла их пропотелой телогрейкой, и от того ещё выше, ещё дальше отстранялось небо. Ревнивые фонари остро резали мертвенно-белым светом по зрачкам тех, кто вспоминал холодной той весной поднять взгляд на льдисто мерцавшие звёзды.
Скудная городская земля исходила солоноватым паром, молитвенно ластясь его теплом к лицам и рукам одиноких прохожих, блестела влажно, призывно… но они брели мимо, дальше, в дремучем сне, и не чуяли этой, покинутой небом, нежности.
Пришедший с далёкой Атлантики, от самых Ястребиных островов ветер ничуть не устал. Он как мог, продлевал последние минуты перед встречей, кружил над спящим городом. Редкие мохнатые облака от греха подальше решили сами уплыть с его пути — и над крышами распахнулась сияющая тьма. А ветер, меж тем, ерошил верхушки тополей и каштанов, касался чутких ветвей берёз. Мимоходом покружился у сонной речки. И всё не сводил глаз с замершего в ожидании женского лица. В распахнутом под самой крышей окне. В доме на окраине столицы.
Он совершил ещё один неторопливый оборот над притихшим в темноте городом. Вот, бережно поднял нерастраченную любовь одинокой земли, обернул её зноем великой пустыни, и обвязал подарок кровью океана.
И лишь после этого позволил себе приблизиться к истосковавшейся женщине.
Она вдохнула полной грудью, растворяясь в потоке ласкового ветра. Дождалась, дождалась, сумела выжить одичалой зиме назло! Дождалась пряной апрельской прохлады! Кровь вскипела вечно юным огнём жизни. Алмазно брызнули во все стороны последние оковы холода. И упала на пол старая, ненужная теперь шаль…
Днём всё ясно и понятно, днём всё решено и взвешено — и лишь ночью можно услышать, как бьётся под тайными покровами великое сердце жизни. Поэтому, когда ночь зовёт тебя в путь — не перечь. Иди. И услышишь.
Лиса открыла дверь и замерла, по давней привычке балансируя на волшебной секунде между «ещё здесь» и «уже там». Из комнаты Сашки и Альки слышится мерное дыхание в четыре дырочки. В квартире Нинели тоже тишина… что ж, все спят — можно их и оставить до рассвета.
Дверь закрылась за хозяйкой без единого скрипа — вот что значит не пожалеть масла для петель. Закрылась, но не отпустила сразу: пристально смотрела вслед, словно ожидая прощального взгляда через плечо. Олеся не выдержала и, повинуясь зову, обернулась. Счастье, когда тебя понимают — и дверь ярко просияла надписью, что появилась на ней в день, когда Лиса и Браун помогли донести до дома несчастного поклонника Нинели.
Вспоминать об этом до сих пор было стыдно и больно — особенно, когда до Лисы вдруг дошло, что Лёша всё знает и всё понимает.
Парни пыхтя втянули тяжко обвисшее тело в лифт. Машина медленно сдвинула челюсти и начала подъём. Тем временем Лиса на секундочку представила себе картину: сейчас они позвонят в дверь, Лёшина мама откроет дверь и увидит всё это.
— Ребят, Лёш… а может, погодим домой пока?
Лёша отозвался не сразу — явно раздумывал, что можно сказать этим двоим, а что — нет:
— Мать и так с ума сходит. Бати со вчерашнего вечера нет. Мы уже и в больницы звонили… Милицию пока не хотели подключать.
— А она знает, что ты отца уже нашёл?
— Нет.
— Тогда давай обождём ещё — ну, пусть он хоть немного в себя придёт.
Что-то тяжко и хрипато подсвистывало у отца в груди, мешая дышать по-человечески. Лёша задумался. Перед глазами словно кадры слайдов мелькнули: вот он бежит на другой конец микрорайона в гараж, надеясь застать отца там, вот обходит методично двор за двором, вот — нашёл, в десятках метров от собственного дома. В словах девчонки вроде и был смысл, но там же мать вся извелась…
— А… такое уже бывало? — робко коснулась затянувшейся тишины Лиса. Тишина натужно зазвенела — но выдержала: ресницы парня дрогнули — он хотел зыркнуть на эту… эту! Да побоялся ненароком сделать ей больно. Потому совсем опустил взгляд, ещё жестче сжал губы и продолжил молчать. Только кнопку ткнул этажом ниже своего.
Лифт послушно остановился.
Лёша поколебался ещё немного, а потом попросил Лису открыть дверь на пожарную лестницу.
Наощупь по шершавым и сухим от пыли стенам дети добрались до ступеней и опустили на них пьяного. Сами нахохлившимися воробьями расселись рядом и уткнули носы в колени — чтобы хоть как-то дышать вонью, населявшей лестницу.
Мужчина откинулся спиной к стене, поводя вокруг себя полуприкрытыми мутными глазами. Он явно ничего вокруг не узнавал, но дар речи постепенно возвращался:
— Гады все! Твари! — всхлипнув и мучительно преодолевая сопротивление парализованных алкоголем языка и губ, он выкрикнул: — Страну! Угрохали!
Эхо лестничных пролётов послушно отразило его вопль — и все последующие тоже. В которых выл такой ураган, что хотелось схватиться за голову и убежать. Но они остались там, покорно слушая хмельную стонущую ругань. А что ещё оставалось? Страна — она у нас одна, если все убежим — то что же останется? Кто?
Говорить с ним было бесполезно — он не слышал. Да и получилось бы возразить? Или возражать? Это взрослые целыми вечерами сидят у телевизоров, вглядываясь в прозаседания, вслушиваясь в бесконечные потоки слов с экранов, газетками шуршат — вот и есть у них аргументы друг против друга. Это взрослые уже давно повзрослели и забыли во всех своих непонятных драчках, что значит — быть молодыми и жадно, до самозабвения любить всю эту дикую, непонятную жизнь. Это взрослые на разные лады то напевают протяжные мантры в защиту демократов, то под красными флагами разевают перекошенные рты, то горькой заливаются… А жить-то, жить когда уже начнём, когда?
Белых-старший, меж тем, склеивал матерные эпитеты с такими именами, что муторно становилось. Мрачная картина вставала из отрывистых недоговорок постепенно трезвевшего человека. Лису будто раскалённым гребнем против шерсти чесануло — а ведь, Михаил Леонидович уже не вернётся обратно. А значит, и мама… Никогда.
Сколько времени Лёшин отец приходил в чувство — Лиса не знала, но пачка «Магны» уже подходила к концу.
Девушка не стала задавать тревоживший её и Брауна вопрос — нечего сейчас о Нинели вспоминать, ну совсем ни к чему.
Иной раз шелковистая женская ласка может хоть ненадолго примирить с тем, что жизнь не удалась ни разу — и лечение это тем ценнее, чем гаже на душе. Кого-то жар мужских ладоней удерживает от последнего шага в отчаяние… а когда человек, у которого просишь немного тепла, стряхивает тебя, словно налипшую грязь, все хронические обиды начинают терзать одновременно. Не отпихивайте друг друга, люди — может, тогда в мире станет меньше боли?
— Лёха? — это отец вдруг разглядел сына. — Лёх… У меня… это… работы больше нет.
Ответ был нескорым, но простым:
— Пойдём домой, к маме…
Борис ещё что-то порывался сказать Лёше, но девушка бесцеремонно потащила своего друга за рукав к лифту.
— Пойми — это же ущерб имуществу! — кипятился Борька, пока они спускались вниз, — а моральный ущерб какой? Да и вам с Сашкой тоже перепало! Надо этих Белых на счётчик поставить! Если старик не может — пусть сыновья платят!
Лиса в ответ скорчила ему одну из тех гримас, которые Браун совершенно терпеть у неё не мог: скривила рот, нос сморщила и вдобавок пальцем у виска покрутила. Ну что ты будешь делать с этой юродивой?! Борьке хотелось встряхнуть Лису так, чтобы в голове у неё всё, наконец, встало по местам. Вечно всех жалеет, дурёха, всех старается понять и никогда не умеет свою выгоду просчитать. Дитя цветов запоздалых, блин! Ладно, жизнь научит, если раньше не прибьёт.
— Не злись, — попыталась девушка успокоить бурю, гулявшую в карих глазах, — ведь, главное, с Ниной всё в порядке. А так — ну, бывает, люди ссорятся, делают сгоряча гадости друг другу, потом мирятся…
Про себя же подумала, что хорошо бы у Лёшкиного отца хватило ума просто забыть Нинель.
— А если я не хочу, чтобы они мирились? — вопрос прозвучал жёстко, но откровенно. И за эту откровенность Лиса простила Брауну ещё одну рану. Только вот руки сами собой спрятались в карманы джинсов, острый нос независимо задрался, а левая бровь собрала на лбу ироничные складки:
— Прелесть моя, тебя же не надо учить, что делать? Дядьку только не трожь, и вещи собери сам.
Браун дёрнулся, отшатнулся, но промолчал. Постоял немного, очухиваясь и прикидывая варианты. Затем почти бегом догнал уже довольно далёко учесавшую Лису, схватил за куртку. Рванул к себе. Прижал её дурью башку к плечу:
— Друзья?
Вернулись они в полном молчании. Пока Браун собирал вещи, Лиса сидела на кухне и с интересом рассматривала пылающий на кончике своей сигареты уголёк. Алька тихо примостилась рядом и разгадывала кроссворд, время от времени с шумом листая энциклопедический словарь. Но её подруга, обычно не упускавшая случая «почесать интеллект», — так она называла передавшуюся от мамы страсть к кроссвордам, — на сей раз Лиса даже ухом не повела в сторону заманчиво расстеленной Алькой «Вечёрки».
Основательно проголодавшийся за день Сашка пришёл погреметь сковородками: решил приготовить любимую Лисой глазунью (по правде говоря, это было лучшее блюдо Скворцова — оно же единственное, ему подвластное). Он обжарил в масле лук, залил его аж четырьмя взбитыми белками и дождался того сказочного момента, когда сия красотища стала белёсо-матовой. Лишь после этого украсил своё творение подрагивающими желтками, которые тут же уютно погрузились в рыхлые, как перьевая подушка, белки. И вот уже получившееся нечто мягко шкворча доходит на маленьком огоньке, вызывая прилив желудочных соков у всех, кто имеет счастье сей шедевр кулинарии обонять. Сашка меж тем трёт немного сыру — всем троим по чуть-чуть. Для вкуса. Ну и чтобы тянучки получились — сырные тянучки Олеся с детства обожает. Сыроежка — что с неё взять?
После ужина Алька и Сашка незаметно испарились в свою комнату, тихонько притворив дверь: даже накормленная сырной яичницей и заметно оттаявшая потому, Лиса не скрывала желания побыть одной.
Стеной окружила девушку тишина, лишь подтекавший кран мерно стучал водой по раковине, да капали с часов секунды.
Груда окурков, заполонивших пепельницу, подозрительно напоминала пирамиду с картины Верещагина. Бесславно окончила своё существование на вершине этой зловещей кучки очередная сигарета, и Лиса потянулась за новой. Но, к огромной её досаде, пачка оказалась пуста. И заначки — тоже. Ну, что ж… хватит, не то никотин из ушей польётся — некурящая Алька периодически дразнила этим своего любимого и его непутёвую сестру.
Лиса резко встала, шагнула к окну. Сказанные Брауну слова жгли до сих пор, и ещё будут жечь — годами, годами. «Ну! Что! Стоило! Тебе! Промолчать! Дура!!!» А он молодчина — не дал всему развалиться окончательно. Да и о Сашке с Котом она совсем не подумала — им-то каково бы пришлось? Лиса снова вспомнила тон, каким Браун произнёс остановившее её «Друзья?» Конечно, милый, конечно. Прости меня.
Может, и к лучшему, что я потеряла тебя так — а не иначе… Бабушка говорила мне, что не живут в нашем роду мужчины долго, а женщины рано вдовеют: проклятие не проклятие, рок не рок, а вот такая вот дрянь и вправду есть… живи же, и будь счастлив.
В груди заныла вьюга, и девушка почти вылетела из квартиры в общий коридор. Посмотрела на обе, очищенные и отмытые, двери — свою и Нинели. Прислушалась к чему-то. Стало зябко рукам, и Лиса засунула их в карманы. В правом обнаружилась забытая помада. Естественно, она тут же оказалась на ладони, под задумчивым взглядом хозяйки. Пальцы резко крутанули механизм до отказа — карандашик вылез из норки, как баллистическая ракета из шахты на старте. Густо-фиолетовая такая боеголовка, с ценой от самолёта. На день рождения ребята скидывались, дарили, чтоб Лиса модная ходила. Она и ходила — и даже веки ею вместо теней подводила пару раз — на недавний концерт «Алисы», конечно же, тоже! Девушка присмотрелась к почти нетронутому пахучему карандашу. Потом на губах появилась лукавая улыбочка, которая всегда так нравилась Коту, а Брауну казалась просто хулиганской. А рука меж тем выводила помадой на фанере самую любимую фразу из всех любимых книг:
Скажи: «друг» — и входи.
Она отступила на шаг — как художник от холста. Всмотрелась в буквы. И стала обводить их снова. Старательно — чтобы стало поярче.
С тех пор надпись встречала и провожала всех, кто проходил рядом с нею, — и она до сих пор там, прячется за новой обивкой. А пока… пока дверь светила теми словами хозяйке вослед, благословляя в путь.
Серебристая ночная дымка всколыхнулась, прижалась влажной прохладой к щекам и пропустила путницу. Вдали стучал по стыкам рельсов поезд, а в ещё не одетых листвою ветвях шуршало что-то — то ли струился туман по коре, то ли кикимора наводила морок на окрестных домовых.
Поделиться книгой: