Коллекция «Romantic» (весь текст)

Он повторил. Не поняла. Переспрашивать снова показалось неудобным, и я стала гадать, что он может спросить. Усиленно прокручивала последние звуки, но ни во что связное они не складывались. Может, забудется само собой? Или молчание станет ответом? Но Саша ждал.

— Что? — повторила еще раз, чувствуя себя полной дурой, да к тому же еще и глухой, и посмотрела на Сашу в надежде, если что, прочитать по губам.

Его глаза смотрели напряженно.

— Как тебя хоть зовут-то? — Саша четко выговорил каждое слово.

Смешно игнорировать такой вопрос! Я рассмеялась и расслабилась.

— Я же сказал, у меня с дикцией плохо, — Саша засмеялся тоже.

— Пойдем! — услышала маму и обернулась.

Она стояла с его родителями, и в ее лице читалось удивление. Я? Сижу рядом с мальчиком и НЕ СТЕСНЯЮСЬ? Мама считала меня о-о-о-очень маленькой и безумно скромной. Я поднялась и, не оборачиваясь на Сашу, направилась в коридор. Там слушала тетю Тоню, надевала ботинки, шнуровала их, что-то рыскала в сумке, наматывала перед зеркалом шарф, замечая, что Саша в это время стоит за занавесками и смотрит на меня. Я специально не поворачивалась к нему, не мешая себя разглядывать.

Шапку надевать не стала. Вдруг обнаружила, что она совсем детская: большой помпон и невообразимый орнамент. А ведь она мне нравилась! Мама напоследок одаривала Сашиных родителей комплиментами, прошлась уже по сногсшибательной квартире, художественному вкусу и особому духовному восприятию. Потом мы открыли дверь, сказали вежливое «до свидания», спустились по лестнице, и только в нескольких шагах от подъезда я обернулась, посмотрела на дом и вспомнила: три-тринадцать.

Все случилось за мгновение и ПРОШЛО! Черное звездное небо, морозный воздух… Это несправедливо! Саша живет в городе, в который я попала случайно и в который мне сложно вернуться. Я хотела запомнить, хотя бы дату. На всякий случай. Какое сегодня число? Вчера был мой день рождения, значит, сегодня, ТРИНАДЦАТОЕ!

Мы вернулись в общежитие, в котором остановились, я взглянула на номер комнаты. И только сейчас заметила… ТРИНАДЦАТЬ! Получалось, что Саша жил в тринадцатой квартире, я в тринадцатой комнате, и все это произошло тринадцатого числа. Три-тринадцать.

— Значит, судьба… — решила я, но так и не определилась, тринадцать — это число несчастья или всё же знак избранных.

Потом еще долго лежала с открытыми глазами, не желая засыпать. Я не хотела, чтобы начинался другой день, мне нравился этот. Рассматривала окно с деревянными ставнями, а за ним снег, фонарь и черное-черное небо. Фонарь залезал в комнату ярким, острым, белым светом, оставляя четкие полосы на полу.

— Неважно когда. Но я вернусь…

* * *

Зайдя в зал ожидания, первое, что увидела, — множество подростков. Уверенных, модных и с кучей друзей. А я неуверенная, немодная, да еще и с мамой! Все они выделывались и громко смеялись. Сидения, конечно же, оказались занятыми. Если и виднелись пустые, то рядом с ними обязательно находились люди с бульдожьими выражениями «и это тоже мое». Я подошла к стене и встала около нее, как у позорного столба. Смотрите на меня, я жалкая!

— Не горбись! — мама уже собралась похлопать меня по спине. — Что согнулась в три погибели?

— Отстань! — огрызнулась я, уворачиваясь от ее руки. Плечи неимоверно тянуло вниз.

Прошло полтора года с той олимпиады по русскому языку. Как ее участника, меня зачислили в школу одаренных детей, на каникулах я ездила туда на сессии, и вот летом от школы нас отправили в лагерь. Хотя сама школа изначально служила для меня лишь поводом, чтобы вернуться в город.

Я помнила, как на итоговом собрании после олимпиады нас убеждали куда-то расти, к чему-то стремиться, грызть гранит науки, чтобы в следующем году выступить лучше. Я заняла седьмое место и не видела разницы между тем, чтобы занять, например, третье. Только ради этого начинать готовиться? Нет, для меня в этом не было смысла. Но город и Саша — вот что привлекало.

* * *

— «Другой!.. Нет, никому на свете не отдала бы сердца я! То в вышнем суждено совете… То воля неба: я твоя»[1]* — зашла на кухню и прочитала маме с выражением.

— Ты это о Саше говоришь? — обернулась она.

— Ни о каком Саше я не говорю! — прищурилась и уперла руки в бока. — Учу, кстати, что ты и задала! «Вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой; я знаю, ты мне послан богом, до гроба ты хранитель мой…»

Мама хихикала, я старалась не концентрироваться на смысле.

— «Давно… нет, это был не сон! Ты чуть вошел, я вмиг узнала, вся обомлела, запылала и в мыслях молвила: вот он!»

Вот, черт! Мама хохотала вовсю.

— Ты понравилась Саше, — заметила она.

— Тебя послушать, так я всем нравлюсь! — до этого она утверждала, что ко мне не равнодушны «три мальчика из района».

— Но Саше ты ОЧЕНЬ понравилась! Когда ты одевалась, он стоял за занавесками и не сводил с тебя глаз.

— А за полчаса до этого он, конечно, не мог разглядеть? — я сделала вид, что не верю маме, желая вытащить из нее как можно больше подробностей.

— «Лицом к лицу лица не увидать. Большое видится на расстоянии»[2] — она как всегда, кого-то процитировала. — Саша — еще такой маленький мальчик — наивно полагал, что за занавесками его не видно. У него было такое лицо, когда ты собиралась, будто он не мог понять, откуда ты взялась и куда опять уходишь.

Я нарисовала себе эту картину и наполнилась счастьем.

После олимпиады я чувствовала пропасть между собой и школьными подругами. Они жили старым, и, казалось, чего-то не знали, хотя не могла объяснить, чего именно. Светка хихикала, что мама в классе назвала меня «седьмым ребенком области».

— Эй, ты! Седьмой ребенок, — кричала Светка на перемене, думая, что это смешно.

Танька же продолжала рассказывать про Стаса, за которым бегала уже полгода и который шарахался от нее, как от сумасшедшей. Как могло занимать это ее так долго? Мне хотелось вернуться обратно.

Саша отличался от местных парней. Я заметила это сразу и с каждым днем убеждалась все больше. По словам родителей, он учился плохо, но он разбирался в компьютерах, а для этого нужно иметь голову! Насчет своих одноклассников я не была уверена, есть ли у них вообще голова. Их тупость стала еще заметней на Сашином фоне, особенно у Силина, о влюбленности которого мама пела еще с класса седьмого, а то и раньше.

Когда сестра уехала учиться, а я пошла в 9-ый класс, мама каждый день пыталась вывести меня на откровенность. Это дико! Если со мной раньше и разговаривали, то хвалили за прочитанные книги, сшитые мягкие игрушки и тому подобное. Но никто не допытывался правды о моих симпатиях, да и сама мысль сказать о них сомнительна и ненадежна. В своих дневниках, которые я то начинала, то бросала, я даже события обозначала так, что из них можно узнать обо всем, кроме того, что реально волновало. Например, подготовку к классному вечеру я описывала подробно, а самое важное умещала в одном предложении: «Мы танцевали с мальчиками». После чего еще долго испытывала тревогу, не слишком ли откровенно.

В 9-ом классе мама решила, что я стала взрослой. Возможно, потому что мое тело с огромным опозданием, но все же стало походить на женское. Задержись оно в развитии еще на год, со мной бы и дальше разговаривали только об учебе. Получалось, вовсе не интеллект являлся пропуском во взрослую жизнь.

Я молчаливо выслушивала, не совсем понимая, что мама хочет. Она рассказывала, как в школе была влюблена в мальчика, который не обращал на нее внимания, и любила его так сильно, что по ночам плакала в подушку. Это при том, что он был двоечник и полный идиот. Но я не такая дура! Смутно догадывалась, мама куда-то клонит.

Она говорила, как важно уметь отшивать парней и как в свое время у нее это здорово получалось. Зачем их отшивать? Еще никто и не приставал… И в конце концов она переключилась на одноклассника Пашу Силина, опять сказав, что он смотрит на меня несколько странно. Вот для чего рассказаны эти истории! Да не собираюсь я реветь по ночам! Хотела уже сказать маме, но только она вряд ли поверила.

Я сама была виновата в подобных подозрениях. Когда сестра рассматривала фотографию моего класса, мама сказала, что Паша — красивый мальчик. А меня словно за язык дернули:

— Не вижу в нем ничего красивого!

Конечно, сестра тут же стала меня задирать:

— Мама! А она! Она в него влюблена!

— Ничего подобного! — отрицала я.

— Еще как влюблена! — не унималась сестра. — Если бы тебе было всё равно, ты бы даже не отреагировала!

Как я могла доказать, что отреагировала только потому, что захотела что-то сказать! И после этого мама каждый день рассказывала, что такого особого заметила в Паше, когда он «случайно» на меня посмотрел. После чего следовал хитрый взгляд и вопрос:

— А ты ТОЧНО в него не влюблена? Если да, то лучше скажи.

Я, наученная горьким опытом, спокойно объясняла, что Паша мне не нравиТСЯ, и, более того, никогда не нравиЛСЯ. Интересно, что было бы, если меня угораздило в него влюбиться? Я считала, что ничего хорошего.

— Да не вижу я ничего! — отбрыкивалась от мамы и добавляла, что не очень-то интересуюсь, как там относится ко мне какой-то Силин.

— Даже Маргарита Васильевна в 3-м классе говорила, что Паша на тебя странно смотрит! — мама доказывала свою правоту.

— Ну, и флаг ему в руки.

— Такое нужно замечать, — она старалась пробудить во мне настоящую женщину. — Учись видеть.

Я и училась.

Сначала стала замечать, что Паша на физкультуре мог без всякой причины проехать так близко, что задеть меня рукавом. Или подойти за реактивом по химии именно в тот момент, когда брала его я. При этом обязательно со мной столкнуться. Потом стала отмечать в его взгляде внутреннюю раздвоенность, страх и еще что-то неуловимое. Затем уже мастерски овладела боковым зрением, так как Паша не смотрел на меня прямо, и уже различала все эмоции на его лице, даже со зрением в минус три единицы.

И тогда мне понравилось ему нравиться. Но мама еще особенно подчеркивала, что я должна при этом оставаться спокойной. А это и вовсе легко! Именно такой я и была! Я делала вид, что ничего не замечаю, и взгляд мой всегда оставался рассеянным и добродушным.

Однажды, когда Паша проходил мимо, я почувствовала запах туалетной воды и на следующий день вылила на себя чуть ли не целый флакон духов. Я хотела, чтобы он тоже почувствовал мой аромат. Зачем? Ведь он, как не нравился, так и не нравится, сама игра доставляла удовольствие.

— В детстве у тебя был странный взгляд, — говорила мама. — Словно ты смотришь не на предмет, а на то, что внутри тебя. Какой-то повернутый. Вот Пашечка, наверно, и влюбился.

— Не знаю. Себя я со стороны не видела, а в зеркале у меня взгляд вполне нормальный.

Помимо Паши и его странных выходок, мама еще каждый день пела, что я красавица. Но если на Пашу я еще как-то соглашалась, последнее утверждение не принимала в корне. Откуда может взяться красота, если ее там изначально не было? Ну, можно еще допустить, что симпатична, ну, может, мила. Но красива? Это уж слишком! Поэтому, когда соседка по парте ни с того ни с сего тоже назвала меня красивой, я обрадовалась, смутилась, задумалась, но так и не поняла, к чему это. Сначала она задавала необычные вопросы. Мы не дружили, но сидели вместе из-за стратегических соображений общей успеваемости. Мама считала, если на уроках разделить подруг, то весь класс будет учиться лучше. Вика спрашивала, что я думаю по поводу любви и отношений. А я не знала, что ответить, потому что ничего не думала!

— Ты красива, — в итоге произнесла она как бы между прочим, словно озвучила всем давно известный факт.

Красива? Повторила за ней и пыталась представить, что ж такое она могла увидеть. Меня никто не называл красивой! Мама не в счет, надо же понимать, у всех матерей их дети самые красивые. Осторожно спросила у Вики:

— Почему? — имея в виду, знает ли она, что это слово много значит. Вика пожала плечами.

Целый день я думала об этом, повторяя слово «красива» то так, то эдак, вспоминая Викино выражение, озвучивая ее интонацию в поисках подвоха. В конце концов пришла к выводу: это только ВИКЕ, только в ТОТ момент и только ПОКАЗАЛОСЬ! Эх, а так было бы здорово!

* * *

— Уважаемые родители! — громко объявила директор школы для одаренных. — Деньги своих детей можете сдать руководителю! Положите их в конверты, напишите фамилию. По приезде в лагерь их выдадут.

— Тебе сдать деньги? — спросила мама.

— Ну, сдай, если хочешь.

— А конверта нет. Сходи купи.

— Сама сходи! — ни на секунду не желала я отрываться от стены. И, странное дело, она ушла!

Я рассматривала свою юбку, сандалии, размышляя, отчего же чувствую себя так плохо. Большинство шумных компаний вышли на улицу, но свободное сидение обнаружилось только одно, да и то рядом с каким-то парнем и огромным количеством багажа.

— Здесь не занято? — представила, как подойду к нему.

— А что не видно? — враждебно взглянул бы он исподлобья.

— Видно, — и пришлось бы, как побитой собаке, возвращаться назад. Нет уж, лучше тут постою! Но свободное место то и дело притягивало мой взгляд. Парень около него в томительном ожидании то наклонялся вперед, то откидывался назад, взирал в потолок, в пол, еще шнурки завязывал у кроссовок. Еще подумает, что я на него смотрю! И я попыталась принять такую позу, чтобы голова в ту сторону сама не поворачивалась. Выставила ноги вперед и уперлась плечами в стенку.

* * *

Мама часто упрекала, что я ничего не замечаю с Пашей, и на опытах по химии я специально села за ним. Интересовалась реакцией. Сначала он глянул в мою сторону немного встревоженно, потом положил локоть на парту, (вернее, только на Дашкину половину) и, повернувшись к Артему, начал громко разговаривать. На меня не смотрел.

Дашка требовала, чтобы Паша немедленно убрал руку, и даже злобно пыталась ее спихнуть. Но тот упорно держал локоть и особо тщательно придирался к Артему. Меня, само собой, не замечая.

— Слушай, — обратилась к нему. — Заткнись, а?

«Заткнись» получилось как-то весело. Я посмотрела Паше в глаза.

И ничего такого в нем нет. Я отметила только, что глаза голубовато-серые, хотя ранее почему-то их цвет не замечала. С чего его считают красивым?

Паша пискляво передразнил:

— Что, голос прорезался?

Я вскинула брови. Что значит «прорезался»? У меня что, голоса не было? На уроках как-то отвечала! И посмотрела на Пашу долгим, уничтожающим взглядом.

— Это ты мне?

— Нет, это я стенке! — бросил Паша небрежно, выдерживая взгляд.

Не было! Ни любви, ни страха, ни раздвоенности в Паше не было, только вызов.

Можно даже подумать, что равнодушен. Я сделала вывод, что прямое противостояние — не способ докапываться до чувств, так что надо выходить из разборки. Но что отвечают на «это я стенке»?

Я пожалела, что не знаю полного набора этих выражений, да и вообще мало их знаю. Но вроде прямых оскорблений не было. С одной стороны, сравнил со стенкой. И что? Совершенно не обидно. С другой — согласился, что слова адресованы не мне. Инцидент исчерпан!

— А-а-а, — протянула я спокойно и отвернулась, не чувствуя никакого дискомфорта.

Паша еще какое-то время подержал локоть на Дашкиной половине, но можно уже не беспокоиться, разговор окончен. На перемене он долго носился перед девчонками, но я не удивлялась, почему ему приспичило бегать именно здесь.

* * *

Своими ногами я перегораживала проход. Это неправильно и неудобно для других людей, но давно слышала, что наглость — это второе счастье, и может, мне пора её приобретать?

Обойдут в другом месте!

Решительно настроила себя и еще дальше выдвинула ноги, сильнее упираясь плечами в стену. Но не простояла я так и минуты, как кто-то остановился, явно желая быть пропущенным. Я почувствовала стыд и начала совершать обратные движения. Да что ж такое! Стоит чуть понаглеть, и сразу ставят на место!

Наконец я убрала ноги с прохода и взглянула на проходящего, но человек этот вдруг резко сорвался с места, будто впереди случился пожар. Я заметила только его глаза уставившиеся вперед с выражением, что ему туда срочно надо, а я его тут задерживаю!

Ничего такого я не сделала, чтобы меня так игнорировать! Я обиженно посмотрела парню вслед, а тот уже завернул за угол.

Да ладно! Меня вдруг осенило. Поведением он так напомнил Пашу! Тот тоже всегда проходил с видом: «Меня интересует всё, кроме тебя!» Я посмотрела на траекторию, по которой двигался парень: и для того, чтобы пройти рядом со мной именно в этом месте, ему пришлось сделать специальный крюк! Чтобы потом сорваться с места? Кто-то ОЧЕНЬ хотел обратить МОЕ внимание на себя! При этом так, чтобы я не догадалась.

Неравнодушен? Но я его в первый раз вижу! Видимо, сам по себе такой.