Время воздаяния (версия без редакции)

Шнопс (задумчиво, как бы даже растерянно): У меня нет ответа…

Я ожидал всяческих, вычитанных мною в книгах, неприятностей, как–то: ослизлых стен, крыс или отвратительных насекомых; неожиданных провалов по бокам, в которых - попав рукою - можно нащупать истлевшие кости… Но ничего этого не было - стены были неровными и шершавыми, но сухими; присутствия какой–либо живности не было заметно; хотя воздух был, конечно, спертым, запаха тления в нем не ощущалось; к тому же наше путешествие оказалось удивительно коротким - спустя каких–нибудь десять минут мы толкнули оказавшуюся перед нами дверь, неизвестно почему незапертую, и вышли прямо в переулок вблизи центра города - подниматься нам, как ни странно, также не пришлось: напротив - пришлось даже еще шагнуть вниз по двум ступенькам, чтобы спуститься на тротуар. Снаружи дверь, из которой мы вышли, была ничем не примечательной дверью черного подъезда, выходящего в переулок.

Мало–помалу ее волнение передалось и мне; я стал замечать казавшихся мне странными субъектов, будто бы маячивших под окнами - раз даже выбежал из подъезда, чтобы прямо задать одному вопрос - сам не зная, какой, - но тот посмотрел на меня, как на сумасшедшего и, боязливо оглядываясь, почти бегом бросился прочь. Вечером я стал лично проверять: хорошо ли заперта дверь, но, несмотря на это, пару раз спросонок вскакивал - в испуге, что забыл это сделать; однажды, бессонной ночью мне показалось, что в прихожей кто–то есть - проверив, я убедился, что там, конечно же, нет никого. Лили смотрела на все это с печальной иронией.

      

— Ну, вчера ты прямо с утра так упился - я просто не знала, что и подумать… Фи, ты был совершенно несносен - нарядился в простыню, вылез на балкон и все пытался обратиться к прохожим с какой–то речью. Но вместо этого поминутно закатывал глаза, будто увидел в облаках марширующее войско, да и не смог выговорить ни слова. Я боялась тебя трогать, поскольку ты так свесился с балюстрады, что только чудом не сорвался. На твое счастье этот весьма милый господин не только проходил мимо в то время, но еще и оказался доктором - он любезно согласился мне помочь… — она чуть задумалась. - Я ему заплатила, конечно… Ты еще был… не в себе…

Это же чувство, однако, заставило меня следить за нею еще внимательнее, и я неожиданно осознал, что ее гнетет нешуточная тревога: она начала плотно занавешивать окна во всех трех комнатах и без того не зажигала даже света - и даже в кухне, где раньше плотных штор не было, повесила что–то, спешно купленное в лавке; встав с постели утром, еще не одеваясь, она первым долгом подходила к окну и осторожно выглядывала в щелку - только тогда раздвигала занавесь, внимательно оглядывала нашу улочку из конца в конец и наконец раскрывала форточку, чтобы впустить свежий утренний, морозный уже ветер; вообще все ее поведение заставляло думать, что она все больше и больше боится чего–то. Однако, когда я спросил ее об этом - она лишь отшутилась: «Ревнуешь?» — спросила она. В глазах ее стояла тревога, шутки не получилось; она поняла это сама и отвернулась.

— А через… — она бросила взгляд на часы, видневшиеся поверх крыш на башне, — пять минут мы будем уже на вокзале. Хотя вот там следует быть очень осторожными, — закончила она.

Она умолкла, и умолкло все вокруг, только ветер бросал и бросал нам в лицо пригоршни колючего песка: мой каменный лик совсем оплыл от их нескончаемого потока, как лицо прокаженного, но мое недвижное тело не могло даже повернуть его от ветра, не могло хотя бы ладонями укрыть его от этой жестокой детской забавы, ибо не было у меня рук, и ладоней не было. Имеющее вид человека существо хранило молчание, только вглядывалось в какую–то ему одному видимую точку вдали.

      

Шнопс (саркастически): Лили, прелесть моя, ты до сих пор не можешь успокоиться? Ты непоследовательна. Да и какая тебе–то разница?

      

Ты, к сожалению, принадлежишь теперь незримой касте воинов, то есть тех, кто стремится утвердить свое превосходство над другими, или природою… или просто - самим собой…

— Вот что сделал он и что принес, — ответил наконец ровный, бесстрастный голос, — он показал, что ради любви можно принять страдания, умереть, сойти в бездну, но - не погибнуть, а вернуться, и что именно этот путь ведет к жизни вечной; показал, что страдание не может быть вечным, а вечна лишь любовь и жизнь… Ты думаешь, он не чувствовал боли и мучений от пыток, или ужаса - от сознания того, что вот сейчас он умрет - уйдет, по капле источится жизнь из его тела, изувеченного теми, ради кого он пришел? Будет высмеяна и поругана - до времени - его любовь?

Я некоторое время смотрел на нее, не понимая, чем это вызвано.

— Ты человек куда в меньшей степени, чем я, — отрезала она.

      

Но так или иначе, а призрак мирного домашнего уюта окончательно развеялся и пропал из нашей, казавшейся мне ранее такой обыденной и бестревожной, квартирки. Самый ее воздух сплелся в напряженные нити, об которые я спотыкался на каждом шагу; мы жили, будто заговорщики, ожидающие неминуемого разоблачения: стали совсем мало разговаривать - и только полушепотом, избегали смотреть друг другу в глаза. Однажды, проснувшись ночью, я увидел, как Лили скорчилась на полу перед какой–то деревянною статуэткой, освещенной крошечной масляной лампадкою. Я сделал вид, что сплю, только сквозь полуприкрытые ресницы наблюдал за нею; не менее получаса она провела в полной неподвижности, затем медленно поднялась, сделала руками какие–то пассы над фигуркой, задула лампадку и забралась обратно в постель; от нее так и веяло ночной зябкостью, руки и ноги были ледяные. С широко открытыми - казалось, даже во тьме светившимися тревогою - глазами лежала она, снова съежившись - пока не согрелась; затем задремала.

— Нет, поверьте - нет; что вы, — ответил Шнопс, и в голосе его я услышал неподдельное участие и теплоту, — просто взгляните, — и он снова вынул свой клубочек: — Ну?

— Прости, — ответил я, отряхивая брюки. — Туда?

 

— Собственно, даже это не слишком меня беспокоит, — продолжал я, — ну, поживу пока, как есть - как–то ведь я жил вот здесь до сих пор - а потом будет видно…

      

 

      

Точно - не более, чем через пять минут, мы оказались на вокзале. До двенадцатичасового поезда оставалось еще немного времени; мы, стараясь не привлекать к себе внимания, зашли в буфет и скромно присели к столику - не прячась в угол, но и не на самом виду. Я расстегнул пальто, а Лили глазами показала мне на его левый борт, где у всякого приличного мужчины должен скрываться бумажник - он и правда был там, во внутреннем кармане. Я глянул мельком - немного, но должно хватить; меня, однако, уже полчаса занимал вопрос - где билеты? Если идти их покупать, то нужно бы поторопиться; кроме того, было похоже, что едем мы недалеко - на дальнюю дорогу денег не хватило бы. Но я ошибался.

Я спросил еще о чем–то - она ответила, сперва поджав еще губы, но затем увлеклась и стала рассказывать о своей какой–то то ли подруге, то ли родственнице уже совершенно обычно, чуть устало. Я не понимал, о ком она говорит, да и не особенно пытался - прислушиваясь к себе, я чувствовал, что мне и впрямь нехорошо: в груди было как–то пусто и зябко, как бывает в нежилой комнате — от этого меня донимала легкая, но неотвязная тошнота и головокружение. Да и печень к тому же побаливала… В целом это и точно похоже на картину похмелья, хотя если верить рассказу моей… Лили? - все должно быть гораздо тяжелее. Это странно. Впрочем, какой–то укол… Может быть, это он так помог?..

      

* * *

Давно остался далеко внизу и позади железнодорожный путь, по которому полз еле видимый сквозь просвет в облаках поезд - только искры, летящие из локомотивной трубы, изредка, едва мерцающими в темноте жаркими точками напоминали о его присутствии; во все стороны, куда только не взгляни, раскинулось лоскутное одеяло возделанных человеком земель, и вдруг сердце мое, некогда потерянное и вновь обретенное, сжалось у меня в груди, как никогда ранее не бывало - я подумал, что три тысячи с лишком лет я наблюдаю за тем, как земледельцы обрабатывают свои наделы, как строители возводят дома, как матери рождают и воспитывают детей, а дети, вырастая, становятся - кто земледельцем, кто строителем, но некоторые - очень немногие - становятся поэтами, в них пробуждается слово, некогда им принесенное - мною, мною - когда я долгие века берег и помогал им не забыть его, наставлял и утешал по велению господа моего, когда я был зачем–то нужен им и ему, занимал свое место в этом мире, был его частью… А теперь я лечу черной безмолвною птицей над ним, и нет для меня теперь места внизу - куда бы ни опустился я сложить уставшие крылья, передохнуть, оглядеться кругом, понять, осознать, для чего существует все сущее, для чего в этом сущем существую я, и мои сомнения, и мои вопросы - везде буду я чужим, и все и всё будет мне чуждо. «Ты ничем не отличаешься от меня», — вспомнил я слова той, что скользила сейчас рядом со мною в темном, равнодушном к нашей судьбе небе, которая давно пережила казнь, что теперь приходилось пережить и мне - рожденная в этом мире, она неумолимой силою своего естества была отторгнута от него, изгнана, вычеркнута из списков его детей, и давно уже скитается в нем, не находя себе ни места в нем, ни пристанища. Быть может, в этом и просила она моей помощи - тогда, во времена бесконечно далекой теперь и седой древности? Так или иначе - ты опоздала, Лили, или как тебя следовало называть - со своею просьбой к тому, кто был бесконечно выше и славнее тебя, а теперь - пал в черное, мокрое от невыплаканных слез ночное небо рядом с тобою, и нет у него ни сил, ни мудрости, чтобы помочь даже самому себе.

Все выше, и выше, и выше поднимались мы над сонным и скованным холодною тьмою краем, в который не воротиться нам уже никогда - да и незачем нам туда возвращаться: никто не любит, не ждет нас там, никто нас там даже не помнит, никому там не принесли мы счастья, и даже вода в ручьях и реках и огни в городах - чужие отныне нам, и даже дети, утром играя в снежки, не заметят над крышами прозрачного, тающего, уже почти невидимого следа нашего бегства.

Мы спустились до самого черного хода, но выходить не стали - мгновение спустя я понял почему - из двери черного подъезда, к которой нужно было повернуть, на расположенную прямо перед нами стену падала чья–то тень. Лили потянула меня в противоположную сторону - там, прямо, как оказалось, за нашей спиной, была другая дверь, сколоченная из грубых досок. За ней оказался совсем уже неосвещенный ход, как мне показалось - в подвал, однако, пройдя вниз в полной темноте несколько лестничных пролетов, я понял, что мы спустились гораздо ниже подвала. Наконец спуск прекратился, и мы ощупью двинулись вперед по самому настоящему подземному ходу.

— Так и что - Шнопс? — спросил я уже на следующий день, когда мы вернулись домой с покупками.

«А нам?» — спросил я тогда.

— Хватит спать! — почти завизжала Лили мне на ухо - если только шепотом можно визжать. — Уходим прямо сейчас. Только тихо.

Подошла девочка в кружевной наколочке на волосах - совсем юная, лицом удивительно похожая на Шнопса, - будто дочь; я, видимо, так уставился на нее, что Лили тихонько толкнула меня под столом ногою. Мы заказали по чашке кофе, вафли; довольно долго ждали их и даже немного стали беспокоиться - поскольку часы показывали уже без четверти двенадцать - но почти в тот же момент заказанное принесли: быстро выпив кофе, я бросил деньги на блюдечко, и, дожевывая на ходу вафли, мы заспешили к перрону. Найти нужный оказалось не совсем просто, но мы справились с этой, в другой обстановке показавшейся бы занятной, головоломкой, и за пять минут до отправления были уже у поезда. Я вдруг снова вспомнил о билетах, однако Лили рассеяла мое недоумение, вытащив их из своей сумки; я вероятно, слегка раскрыл рот, потому что она, явно довольная произведенным эффектом, подмигнула мне и слегка улыбнулась. Только когда она отвернулась, чтобы подняться на подножку вагона, я вспомнил, что это была первая ее улыбка с тех пор, как неожиданно и загадочно пропал наш «покровитель».

— Но вы ведь сказали, что это невозможно, что у меня ничего не получится? Зачем же мне этим заниматься?

Лили, заметив, что я не слушаю, умолкла; я спросил ее еще о чем–то - что за доктор: «Ты его знаешь?» — «Нет, конечно: я же рассказывала» — «Но имя его ты знаешь?» — «Как ты это стал интересоваться именами… — вот на столе его визитка». Я взял визитку: «Др. Шнопс» — золотыми буквами - и больше ничего. Я повертел картонку - ничего. «Шнопс», — повторил я, — «Да, кажется», — безразлично отозвалась Лили.

      

Лили снова подняла палец - на этот раз с той же многозначительностью поглядев на Шнопса.

Лили: Или познает? Когда он создал небо и землю, то сказал - это хорошо; но затем ведь создал же он человека: для того, что ли, чтобы убедиться, точно ли - хорошо? Может что–то - нехорошо?

— Осторожно! — зашипела Лили подхватывая меня под руку. — Ты решил именно теперь переломать ноги? О чем ты все время мечтаешь?

— Возможно… Но почему ты так уверена?

— Ну, допустим, что так, — сказал я, — хорошо. Но почему ты сказала - «к сожалению»?

— Он жалел нас, — просто ответила Лили.

— Рассказывай, — вздохнул я.

— Что - ну?

— Совершенно верно. Я, впрочем, не предлагаю - я просто вам об этом сообщаю.

— Да… то есть - нет, не забыл, конечно… Но ему–то какое дело? Почему ты считаешь, что именно он станет нас защищать?

— Потому что именно только он делал это… Все это время…

      

— Да, отчасти - учитель. Скорее просто помогает - учиться самим…

— Человечество было ведь настолько неизобретательно, — продолжала между тем Лили, — что за всю свою историю выдумало только четыре главных дела: копаться в земле, добывая и взращивая ее плоды; обмениваться друг с другом плодами, что дает земля, стараясь взять - побольше, а отдать - поменьше; утверждать свое превосходство над другими, и присваивать себе плоды земли, просто отнимая их и убивая тех, кто владеет ими; а также учить и объяснять, почему все так происходит и почему такое устройство человеческих дел - правильно. Все остальные человеческие дела либо второстепенны, либо производны от этих четырех.

      

— Ну на это нельзя ответить определенно - тебя ведь носит во времени, как сухой лист в переулке - я не всегда поспевала за тобой, да и не имела такой цели… Но говоря вообще - да, присутствовала. В некотором роде. Не все время.

— А то, что ты теперь будешь его искать.

Я перевел глаза - к ее ногам, обутым в стоптанные домашние туфли, худым и покрытым ссадинами. Колени ее были раздвинуты - не бесстыдно, а просто небрежно - короткое черное платье ничего не скрывало, да это, похоже, ее и не заботило. И тьма, затаившаяся там, куда в конце концов притянуло мой, до того бессильный и бессмысленный взор - будто обещание, будто зов древнего божества - придала мне силы, и я пополз, чтобы погрузиться в эту тьму, забыться, исчезнуть в ней без остатка… Это было нелегко, поскольку я был еще отчего–то очень слаб; я уткнулся в ее колени головою, как ребенок утыкается в колени матери, когда обижен или болен. Однако она, отложив гребень, легко потрепала меня по затылку и заставила поднять голову. Некоторое время я смотрел на нее снизу вверх, ничего не понимая, но она глазами указала мне за спину. Там сидел — одетый не в странный, а в самый обычный темно–серый плащ — какой–то высокий человек.

Он, видимо, уже знал, что мне более или менее известна истинная моя история; истинная настолько, насколько может быть истинной история чего бы то ни было, выкинутого странной фантазией судьбы из ровного и бесстрастного потока времени - история, в которой середина может предшествовать началу, причины - порождаться своими следствиями и вымысел - быть более реальным и значимым, чем беспристрастный перечень фактов; но главное - вся она бесконечными петлями повторяет одни и те же обстоятельства, всякий раз перекраивая их и раскрашивая новыми рисунками, так что порою и не угадать, что в ней появилось нового, а что - лишь одетое в перелицованные до неузнаваемости драпировки и много раз уже случавшееся в прошлом.

* * *

— Он? Вас?! — наконец воскликнул я.

— Я не знаю, что произошло. Но теперь нас некому защитить. Нам придется уходить отсюда - скоро, возможно завтра…

— Чем?

Лили: Но ведь его именем творились страшные злодеяния — (медленно и внятно) — страшные.

То есть я понимал отчетливо, что знаю ее откуда–то очень хорошо, встречался с нею когда–то давно, возможно не раз, вероятнее всего, в колониях, хотя и не мог бы утверждать этого наверное; я мог даже допустить, что был с нею близок когда–то - но все это проступало в памяти моей настолько смутно, настолько далеко, как, бывало, неясный силуэт стершихся от древности своей безлюдных гор проступал на горизонте еще несколько дней после того, как давно уже оставлены позади каменистые тропы, ведущие через их ущелья, и стелется кругом молчаливая степь, и глухая дорога совсем теряется в неприметно набегающих волнах пустынных песков, и уставшие глаза обманываются порою, и нельзя уже сказать - точно ли еще видны далекие отроги или это просто дымные тучи надуваются с заката, обещая наутро пыльную бурю или сухой, не смачивающий земли, дождь.

Ночь прошла на удивление спокойно, без сновидений. Проснувшись и еще некоторое - недолгое - время побалансировав между сном и явью, я почувствовал себя выспавшимся и отдохнувшим; продолжать валяться в постели не было никакого смысла, и я открыл глаза. Часы на стене показывали за полдень.

(Еще через неделю)

— Да, да, конечно: я - доктор, — немедленно отозвался он. И добавил: — В некотором роде.

Однако Шнопс покачал головою:

      

Так, разговаривая о всяких пустяках, мы просидели еще час или два. Была совсем уже ночь. Неожиданно я почувствовал, что проголодался; спросил Лили - глаза у нее радостно блеснули, она закивала и даже будто улыбнулась. Я вспомнил, что за все эти несколько часов, что мы провели вместе, она не улыбалась ни разу. Она поднялась было, но выглядела как–то растерянно: огляделась, хотела что–то сказать, но не сказала, снова улыбнулась - уже явно - улыбка получилась немного виноватой. Тогда я тоже поднялся, вышел в буфетную (мы сидели в комнате, считавшейся гостиной), принес хлеб, сыр, лимон, полбутылки вина - «Тебе нельзя», — прошептала она неуверенно, — «Я и не стану, — ответил я, — это для тебя». Она стащила со стола салфетку, привлекшую недавно мое внимание, постелила ее прямо на диван.

      

В комнате стало совсем темно; засветили лампу под абажуром. Знакомая лампа - я сам покупал ее несколько лет назад; да и вся обстановка комнаты была мне знакома, привычна, хотя и бедновата. Совершенно знакома, я жил на этой квартире уже давно, с тех самых пор, как переехал из провинции - вернее сказать, не сразу переехал, а уже после того, как несколько лет работал по найму в восточных колониях - был управляющим, потом комендантом - мне еще казалось тогда непонятно: было ли это повышение по службе или понижение, потому что обязанностей и хлопот прибавилось неизмеримо, а платили, в сущности, так же плохо; собственно, по этой причине я и решил вернуться обратно в метрополию и поселился здесь, в районе не слишком роскошном, окраинном, однако же в столице, не в глуши, и первое время казалось, что жизнь наладится.

      

— Но получается, он знал, что так вернется, и страшиться ему было нечего?

Но в этот момент я бросил случайный взгляд на постель и вдруг заметил на ней вторую подушку, откинутое и смятое одеяло, ложбинку, оставленную вторым — небольшим — телом, казалось, еще теплую. Я немедленно вспомнил вчерашний день и ночь, поздний ужин, или, лучше сказать - слишком ранний завтрак, сбивчивый вечерний перед этим разговор, вспомнил странную, будто ритуальную, близость с еще недавно, казалось, совершенно незнакомой женщиной… В голове у меня образовалась некоторая сумятица: все это - пьяный дебош, явно обыденный для меня самого и окружающих, последующее беспамятство, посещение врача… — настолько не вязалось с моим нынешним состоянием духа и тела, что впору было задуматься - не страдаю ли я раздвоением личности, а то и чем похуже. Мне вспомнились относительно недавно появившиеся в печати статьи по этому поводу, всемирно известный роман — кстати, имевшийся в моей библиотеке… Некоторое время я - забыв, разумеется, обо всем, что собирался делать - сидел на постели и тупо глядел, как вызревает серенькое мокроватое утро за окном.

— Что?

Я: …Шнопс, дорогой, так все же: как возникло все, что возникло? — От общего ли к частному, от целого ли - к деталям? — Бог создал слово, которое затем создало всё, в том числе и человека? Или наоборот - от деталей, объединяющихся по своим собственным законам - к целому? — Частицы создали атомы, атомы - молекулы, из молекул построилось всё, в том числе и человек, который произнес слово, которое стало - Богом?

— Лили, — нерешительно кашлянул я, — я ничего не понимаю…

— Ну а что касается того, почему не скрываемся… — она наконец повернулась ко мне: — Ты что же - совершенно все забыл? Решил, что и правда прожил в этом доме, в этой квартире годы, после того, как вернулся из своих мифических колоний? Ты забыл, какие шутки проделывает твоя жизнь со временем - или, если хочешь: время - с твоею жизнью, да и со всем, что тебя окружает? С тех пор, как мы второпях спускались по черной лестнице, прошло восемнадцать дней… Нас давно уже не ищут…

— Теперь понимаю… — я, в общем - да, понимал.

— А вот это у вас, дорогой вы мой, не получится никак. Вам придется сначала во многом разобраться и кое–что распутать.

— Так же, как и ты.

      

— А тогда что же ты делал? — перебила она меня. — Одна из горьких пилюль, которую жизнь подсовывает еще в детстве: тот, кто учит, всегда именно утверждает свое превосходство - хорошо, пусть не свое: своего учения, предмета, ремесла - да чего угодно; и тому, кто учится, не остается ничего иного, как смириться с этим - или учиться самому. Но лишь единицы способны на это - это требует сверхъестественных способностей постижения: гениальности - называют люди… Остальным - если и не приходится подчиняться живому учителю из плоти и крови, все равно - придется подчиниться мертвым - через книги, что они написали…

      

Я сидел, слушал разглагольствования Шнопса и думал также о том, что, в сущности, мне не нужен этот его визит и я не испытываю в его отношении ровно никаких чувств, хотя сознаю, конечно, что дважды уже сыграл он в моей жизни и совершенно запутанной и перевязанной узлом судьбе сверхъестественную и не до конца постижимую мною роль. Когда я спросил его об этом, он прервал начатое длинное и чрезвычайно сложное рассуждение и, указав на меня пальцем, ответил:

В вагоне не ждало нас ничего необычного - второй класс, диванчики жесткие и не очень чистые… ну, в колониях мне приходилось ездить с еще меньшим комфортом… «В колониях» — я подумал, что привычно произношу это про себя, хотя понимаю, что не был ни в каких колониях, что это чужая память, по которой я жил последнее время - кстати, даже неизвестно, как долго - будто по чужому паспорту. И весь облик мой, и все мои привычки - даже речь - были чужими, подложными; я не был тем, кем казался - даже самому себе; но кем был я на самом деле - я не смог бы объяснить внятно никому в этом мире «нарисованных человечков» — вспомнил я слова Шнопса - не говоря уже о том, чтобы самому понять, что означает: на самом деле - быть.

      

После этого рассуждения я не выдержал:

— Ну, например, потому, что сейчас ты воин, потерявший свое оружие, — отозвалась она, вставая и потягиваясь.

— «Прошлом»… Разве имеет это слово какой–либо смысл для вас? — спросил меня Шнопс (или как уж там его нужно было называть на самом деле), когда после взаимных приветствий мы заговорили на эту тему. — Действительность, в которую погружены мы все - а скорее, тот водолазный колокол, в котором все мы вместе погружены в океан небытия, - наполнена таким множеством разнообразных причин и еще более разнообразных следствий, что им попросту давно уже не хватает в нем места, чтобы выстроиться в ровные и прямые цепочки. Представьте себе спутанный клубок разноцветных шнурков, — и он вдруг достал из кармана плаща, который так и не снял, - точно: маленький пестрый клубочек.

— Почему, — продолжала она, уже горячась, — именно его следует нам почитать воплощением того, что всесильно; и зачем ему во всесилии своем поступать столь мудрено? Я не могу этого постигнуть…

Почувствовав мой взгляд, она сначала замерла и несколько времени - пока я предавался своим размышлениям - сидела в напряженной позе, опершись руками на край постели; затем повернула голову ко мне: взгляд ее уже не был ни беззаботным, ни будничным - она смотрела на меня так, будто чего–то ждала.

— Можно, конечно, попытаться выдернуть свой шнурок из клубка - вот как только сейчас я это проделал, чтобы мое разъяснение было более наглядным для вас… — он вдруг остановился, с сожалением поглядел на брошенный им самим шнурок, что так и валялся на ковре, покачал головой и заметил: — Так уже и от клубка скоро ничего не останется… где–то нужно новый доставать… — да, так вот - но представьте, что шнурки–то внутри клубка перевязаны друг с другом! И не всегда - конец к началу, а зачастую - где–нибудь посредине! Ну–ка, извольте все это распутать и выстроить в единую последовательность…

— Ну, последнее очень просто - я ведь предполагала всякое развитие событий - а вернее, знала, что рано или поздно бежать оттуда придется, - и обращала внимание по сторонам, — она усмехнулась. — Как–то, спускаясь, чтобы выбросить кое–что, чего не следовало видеть мусорщику, я и обнаружила этот, как ты выразился - «лаз». Вести далеко он не мог, ну и…

Когда за доктором захлопнулась дверь, я спросил:

— Незачем, — ответил этот поразительный «доктор», — но придется.

— Вероятно, понял бы, что ты сумасшедшая… — согласился я.

Я поднял брови.

— Да, — коротко ответила она.

— Нам туда, — Лили вздохнула: — Больше некуда.