Себя преодолеть

Дела задержали Валентина Дубовицкого. Конечно, он мог бросить все и улететь с командой, но в таком случае научная работа печаталась бы через два года. Он и так достаточно испытывал терпение издательских работников, постоянно сдвигая срок сдачи книги.

В Милане бушевали спортивные страсти, а он сутками просиживал в институте. Американец Арнольд Громли, его противник на чемпионате, явно уступал в силе. И он не особенно строго выдерживал спортивный режим.

...Дубовицкий прослушал спортивные новости и выключил приемник. За окном стоял редкостный для октября вечер, теплый и сухой. Бегали внизу автомобильные огоньки и расходились прочерченные пунктирами фонарей улицы.

«Вот и все. Книгу сдал», — подумал Дубовицкий, любуясь красивым видом. На душе сделалось грустно. Книга была его второй жизнью.

Он вытащил из стола бутылку сухого вина и сигареты. Дубовицкий не курил и не пил, самоотверженно преданный спорту. Но всегда держал в запасе и то и другое. В основном для друзей, а перед соревнованиями и для себя. Казалось, вопреки здравому смыслу. Но в вечера с тягучим волнением немного вина и легкая сигарета хорошо отвлекали.

Дубовицкий выпил и не спеша закурил. Открыл английский журнал. Журнал передал знакомый корреспондент, накануне прилетевший из Лондона. Прочитал перевод: «Два откровенных претендента на золотую медаль. Советский чемпион Дубовицкий и американский силач Эдди Беттигер, ветеран тяжелой атлетики». На снимке, ловко составленном из двух различных фотографий, Дубовицкий и Беттигер стояли друг против друга в позах людей, готовых ринуться в драку.

— Значит, Эдди Беттигер, — сказал Дубовицкий вслух. Отнюдь не радостным известием для него явилось участие в чемпионате прославленного американца. — Не гадал с тобою встретиться. Значит, Громли — подставная фигура. И мне приготовили Беттигера. Я совсем не знаю твоих возможностей. Ты не выступал почти пять лет. Тогда я был сильнее, но в спорте это не гарантия. Ты хитер и осторожен — знаю. Ты зря не сунешься. Для тебя нет иной жизни, кроме спорта и побед. Странно, что ты еще не на чемпионате. Может быть, американцы блефуют. Обычная игра на нервах. Что ж, завтра в Милане посмотрим.

Дубовицкий погасил сигарету. С непривычки кружилась голова.

— Сколько Беттигеру лет? Сорок два, не меньше. Вынослив, старина. Писали, что ты поломал остистые отростки в трех позвонках и полтора года валялся в больнице. — Он пристально посмотрел на снимок. — Надеетесь, что старый конь борозды не испортит? — Потушил свет и лег в кровать.

Утром он не торопясь позавтракал. Собрал вещи. Получился небольшой чемодан. И уехал на аэродром в Шереметьево. Вечером неожиданно застрял в Будапеште. В Милан самолет не выпустили. Низкая облачность с дождями и шквальными ветрами захватила Среднюю Европу и Альпы, над которыми пролегали авиалинии в Северную Италию. Пассажиров отправили в отель «Ройяль». Дубовицкий сдал вещи и направился в город.

Дождь и ветер неистовствовали. Улицы опустели. В фонтанах брызг проносились автомобили.

Размяв ноги и отдохнув, Дубовицкий повеселевшим вернулся в отель. Представитель аэрофлота, пожилая полная женщина, озабоченно сообщила, что они вряд ли улетят до утра. У Дубовицкого защемило в груди. «Неужели опоздаю? — по-настоящему взволновался он. — До Милана часа полтора полета. Если до семи утра погода не наладится — конец».

У основания модернистской фигуры из нержавеющей стали в глубоких креслах восседали... Эдди Беттигер и тренер Поль Саскайнд. Дубовицкий не поверил глазам. Он так долго и не скрываясь смотрел на них, что американцы обратили внимание.

Саскайнд толкнул Беттигера локтем и расплылся:

— Хэлло, Дубовицкий! Ты тоже здесь?

Дубовицкий пожал протянутую руку и сказал сокрушенно:

— Приходится.

Беттигер глядел в упор на Дубовицкого, и никаких чувств, кроме холодной неприязни, не отразилось на его лице. Они поздоровались без энтузиазма.

— Наш самолет торчит здесь десять часов. — Саскайнд неплохо говорил по-русски. — Еще немножко, и мы опоздаем в Милан.

— Нет, — успокоил Дубовицкий, — все утрясется.

— Вы оптимист. — Саскайнд сбивался с «ты» на «вы».

Дубовицкий кивнул и ушел в просторный холл на втором этаже. Вынул из кармана московскую газету и углубился в программы радио- и телевизионных передач. Газету прочитал еще в самолете.

В одиннадцать вечера сообщили, что полеты отменены до завтрашнего полудня. И выдали ключ от номера. В номере Дубовицкий привел в порядок костюм и направился поужинать в ресторан. В глубине души он надеялся на лучшее и не отчаивался, хотя волнение не покидало его. «В крайнем случае выступит запасной. Правда, наш запасной и Громли равны, но американец трусоват».

Он сидел за столиком и машинально теребил салфетку. Подошел Саскайнд.

— Пойдем к нам, — указал на Беттигера. — Обсудим итоги чемпионата. — И хохотнул.

Беттигер встретил их дружелюбно.

— Как поживает мистер Хрущев?

— Отлично. А господин президент Кеннеди?

— Превосходно, — сказал Саскайнд. — Правда, президента не любят «ультра» и очень богатые американцы, хотя сам он страшно богат. Президент больше радеет о средних и бедных классах. У нас многие считают Кеннеди красным. Он здорово сработался с вашим Хрущевым.

— Вот как, — улыбнулся Дубовицкий.

— Мы заказали коньяк и «Токай», — перешел к делу Саскайнд. — Хочешь другого?

— А стоит ли? Может, улетим?

Саскайнд перевел слова Дубовицкого. Беттигер горячо возразил, и Саскайнд пояснил:

— Эдди звонил в посольство. Ему сказали, что это точно — не полетим. Американцы в таких делах не ошибаются. Техника — наша стихия. Беттигер сам воздушный стрелок. Ранен в Корее.

В подтверждение непререкаемой истинности своих доводов Беттигер выплеснул в рот рюмку коньяка. Хмыкнул. Саскайнд одобрительно засмеялся.

Дубовицкий подозвал официанта и заказал бутылку рислинга.

— Ты болен? — поинтересовался Саскайнд.

— Нет, не пью крепкое.

— А-а, — Саскайнд иронически сложил губы... — Здоровье бережешь? Молодец.

— Как самочувствие Беттигера? — в свою очередь справился Дубовицкий.

— Гуд! — Беттигер рассмеялся. — Но мы не встретимся на помосте. Чертова непогода! — Он неторопливо сжевал сыр и продолжал: — Каким бывает здоровье в мои годы? Для жизни — о'кэй! Для спорта — паршивое. По утрам не разогнешься. И каждый день что-нибудь да болит. От этого настроение не делается лучше.

Саскайнд расхохотался.

— Хороший малый! А твое здоровье как? Это Эдди спрашивает.

— Отлично.

— Еще Эдди спрашивает, почему ты вернулся спорт?

— Пусть Беттигер сначала расскажет, почему сам вернулся. — Дубовицкий поблагодарил официанта и налил в бокал вина. — Не желаете? — Американцы скривились и взялись за коньяк. — Ведь Беттигер искалечился. Зачем такой спорт?

— Он вернулся наказать вас за самоуверенность, — переводил Саскайнд. — Последние годы ты явно переоценивал свои силы и мало работал. Результаты росли слишком медленно, нарушился темп.

— Темпо, темпо, — вмешался Беттигер.

— И он решил вас наказать. К тому же в сорок он чувствует себя, как другие в тридцать, — закончил Саскайнд.

«Что-то не вяжется у вас, господа», — подумал Дубовицкий и сказал:

— Раньше вы говорили по-русски значительно хуже.

— Практика. В нынешнем году у меня тренировался русский парень. Сейчас он в тюрьме. Ограбил бармена. Немножко бокса — и выкладывай деньги.

— И я русский! — вдруг оживленно воскликнул он. — Мои папа и мама родом из Одессы. И я вовсе не Саскайнд, а Зискинд. Мой папа торговал мебелью

и в революцию подался в Штаты. Фамилию для удобства сменил. Я уехал маленьким и смутно помню Россию. Зови меня просто Павел. Беттигер обижается, что ты не ответил на вопрос.

— Громли побил мой рекорд в толчке. Я не слабый человек и даю сдачи.

— Громли не атлет. Громли дерьмо. Ему чертовски повезло с толчком. Он уже сходит, старый пьяница. — Саскайнд махнул рукой. — Пропащий человек. Босяк.

— Босяк?

— Я отвечу, — пообещал Саскайнд и проводил Беттигера взглядом. — Пошел за сигаретами. Американские сигареты — прима!

— А Беттигер врет, Валечка. Он тоже босяк. Не образован, ни гроша за душой. Поэтому и ворочает штангу в сорок лет. И Громли босяк. Ничего не умеет и ничего не хочет. Женился на богатой девочке, а ночью полез к ее матери. И вылетел из дома. Мать красивая, но порядочная женщина. Что, на мой взгляд, странно. Ты ж понимаешь. — Саскайнд засмеялся. — Однажды Громли явился в мой зал. Просит пятьдесят центов. А что такое пятьдесят центов? Ничего. Совсем ничего. Дня через три одолжил ему доллар. Он нищ. — И тренер пренебрежительно отмахнулся.

Вернулся Беттигер, и на некоторое время за столом воцарилась тишина. Американцы изрядно выпили и захмелели, особенно Саскайнд. Он притопывал под столом ногами, слушая джаз. Беттигер сосредоточенно курил.

«Самоуверенный тип, — думал Дубовицкий, незаметно разглядывая этого грузного человека. — Держится, точно хозяин». У Беттигера было круглое лицо. Моложавое, как у многих американцев. И черные волосы с густой сединой в висках.

Виолончелист играл соло. Заунывная венгерская мелодия. Дубовицкий заметил, что у музыканта чересчур крупная голова для узких, почти детских плеч и умные глаза.

Потом оркестр ушел на отдых. Виолончелист шагал последним. Он запахнул фрак, а руки заложил за спину.

Ресторанный гул бесед за столами. Стук каблуков. Предупредительный метрдотель с внешностью принца крови.

— Господа, а не разыграть ли нам чемпионат здесь, сейчас? — Саскайнд загорелся идеей. — Будем писать на бумажках подходы в жиме, рывке и толчке. Только честно, разумеется. Ведь мы ничего не теряем.

— Идет. — Дубовицкий достал карандаш.

— Йес, — согласился Беттигер.

— Господа, а судьи? — растерянно оглянулся Саскайнд. — Кто они, красные или наши? От судей столько зависит!

— Ни красные, ни наши, — великодушно согласился Беттигер и проглотил очередную рюмку коньяка. Блаженно зажмурился. Встряхнул головой. — Я знаю судей. За пультами они придиры и политиканы. А на деле — никчемные и бестолковые кретины, вроде критиков. Хотя ничего не читаю и в театры не хожу. Принципиально. Все равно — забудешь.

Присосались, чтобы жить при деле, — распалялся Беттигер. — Главный из них — Дэнби. Ну и фрукт! — Саскайнд не нашел правильного слова для перевода и сказал «фрукт». Но Дубовицкий понял, что судья Дэнби очень похож на Буратино. Догадался по жестикуляции Беттигера и вспомнил этого человека сам. — В сорок шестом году в Женеве на семинаре разбирали судейство жима. Что и говорить, проблема! Я там находился случайно. Были деньжата. И махнул туда в отпуск из Германии, где служил.

Не помню, кто именно отважился показать правильный жим, но только не наш и не русский. Взвалил бедняга сорок килограммов на грудь. Сорок килограммов! По силам ребенку, а у него ноги подламываются. И — бац! Штангу в нос. Кровь. Упал на спину. Старички суетятся: «Коллега, коллега!» Тьфу! Противно.

Подбежал к штанге Блум. Потянул на грудь. Закачался и рухнул. Что тут началось! Целуют друг друга. Успокаивают. Думал, лопну от смеха. Ну, Гарри Фаст и позвал меня. Я выжал сто двадцать килограммов, потом — сто сорок. У них глаза повылезали от восторга... Нет, господа. Сегодня обойдемся без судей.

Дубовицкий и Саскайнд насмеялись вволю. После Саскайнд объявил:

— Вот вам листки из моего блокнота. Пишите первый, второй и третий подходы в жиме. Листочки сдавать мне.

В жиме проиграл Дубовицкий. Он поверил этому. Беттигеру немало лет, и единственным упражнением, где качества не терялись с возрастом и организм поддавался тренировке, оставался жим. Вид американца свидетельствовал об этом красноречивее всяких слов. Даже пиджак не скрывал громадных мышц, облепивших руки, плечи, грудь.

— Я проиграл, — честно признался Дубовицкий после того, как Саскайнд зачитал предположительные результаты соперников.

— А почему вы не начали со ста семидесяти пяти килограммов? — поинтересовался Беттигер.

— Чтобы первый подход удался легко. Да и друзья бы так посоветовали. Не сорвешься наверняка.

— Вот и занизили первый подход, — деловито заметил Саскайнд. — И не верьте друзьям, Валечка. Они подают самые плохие советы.

После розыгрыша жима они устроили, как полагается, перерыв. Чокнулись за победу Беттигера.

— Я русский, Валечка, и признаюсь вам. Вы симпатичный парень. Мы хотели обмануть вас в Милане. — Саскайнд скосил глаза на своего товарища. — Провести разминку. На разминке Эдди припадает на ногу и стонет. Прибегает врач. Затем костыль в руки. В нашей команде траур. Вы на седьмом небе: нет противника. Я подхожу к вам с печальной рожей и плачусь: «Какое несчастье случилось с Беттигером!

Надо же подвернуться ступне». Мы скорбим. И я в порыве отчаяния выкладываю: «Валечка, он в лучшей спортивной форме! Вулкан — не человек. Поднял бы вот, вот и вот». И рисую цифирки завышенные, кроме жима. Вы спите блаженно и радуетесь несчастью старого Эдди. Нет, в душе вы еще не верите его страшным результатам.

Дубовицкий с удивлением поймал себя именно на этой мысли.

— А на параде тяжеловесов Беттигер выйдет с вами. Без костыля и абсолютно здоровый, румяный, смеющийся. У вас неприятно дрогнет сердце. — С этими словами Саскайнд воззрился на Дубовицкого. Словно искусный оратор, он выдержал паузу и пустился в подробности выношенного плана. — В жиме на тренировках Эдди не жалел себя. Поглядите на эти ручищи. Это лапы, копыта, ноги, что хотите, но не руки! Тут уж он и впрямь прижмет вас. И тогда первая из цифр, нарисованных мною, совпадет с действительностью. Но совпадет только в жиме. Остальные цифры — бред. Беттигер и не подойдет к ним. Зато ты уже в смятении. Все цифры кажутся тебе явью. Ты не веришь в себя. Это и нужно нам. Вот как нужно! — Саскайнд скользнул ребром ладони по горлу.

Валечка, мы вас так хорошо знаем и любим. Вы уже столько раз кусали руки на чемпионатах и от неудач деревенели. Вы интеллигентный человек, ученый. У вас тонкие нервы. В нашем деле они ни к чему. Все произошло бы именно так.

Беттигер, казалось, понимал все, что рассказывал Саскайнд. Он насмешливо улыбался и наблюдал за собеседниками лениво прищуренными глазами.

— Пишите, господа, — потребовал Саскайнд. Он захмелел. И пока Беттигер с Дубовицким записывали цифры предполагаемых результатов в рывке и толчке, порывался расцеловать Дубовицкого и сплясать «казачка».

— Я же русский, господа, — объяснял он свои порывы. — Еврей из Одессы. Зовите меня Пашкой!

Дальше он читал, запинаясь, листки.

В рывке первым оказался Дубовицкий. Американцы развели руками и выпили.

В толчке первое место снова сохранилось за ним. Американцы переглянулись и иронически поздравили с победой.

— Кто же все-таки чемпион? — ехидно спросил Саскайнд. — Послать в Милан телеграмму, что Валентин Дубовицкий?

— Во всяком случае, не мы, — огрызнулся Беттигер. — Громли или другой русский.

— Я опоздал из-за книги, — признался Дубовицкий. — Оставался пустяк. Теперь сожалею.

— А мы перехитрили самих себя, — мрачно поведал тайну опоздания Саскайнд. — Фаст не любит, чтобы разъезжали порознь. А тут пустился в комбинации. Заявил, что Эдди стар и так ему не выиграть. «Нервы лучше беречь дома, чем в азарте и шуме соревнований». Так и сказал. И самое главное — надуть тебя, Валечка. Это Фаст здорово придумал. Чтобы ты от неожиданности напустил в штаны. Ничего не поделаешь, у тебя нежные нервы, как у примадонны. — Саскайнд засмеялся.

— Я в книги не заглядываю, — басил Эдди Беттигер. — Кроме одной. Зато какая книга! Полное собрание рецептур. коктейлей. Нужная вещь! А просто читать — глупо. Все равно из головы вылетает.

— Валечка, зови меня Пашкой. Эх, братва, гуляй! — вдруг шепотом заголосил Саскайнд.

Они слушали джаз. Перекидывались репликами по всяким пустякам. Смеялись. И во втором часу ночи разошлись.

Поутру Дубовицкого разбудил громкий стук.

— Товарищ Дубовицкий, — говорила женщина в дверь. — Быстро собирайтесь. Отличная погода.