Себя преодолеть

— О да! Нарядные люди и такие сладенькие женщины. — Репортер подмигнул. — О, ля, ля! Мадам, добрый вечер!

Сергей послушал перевод и сказал:

— Наверное, сексуальный психопат. Посмотри на рожу.

Тренер сидел в кресле и смеялся.

Зашли немцы и поздоровались. Старик тренер вежливо сообщил:

— Какая чудесная погода!

Маленький немец-полулегковес мрачно заметил:

— И надо поднимать «железо». Чудесное «железо».

Все заулыбались. Потом немцы ушли. Я лежал и думал, что все спортсмены, наверное, одинаковы. Перед соревнованиями волнуются и жалуются на свои хворобы. Желчны и раздражительны. А выступают с азартом, как ни в чем не бывало.

Тренер расхаживает в коридоре и напевает себе под нос. Его ботинки отчетливо стучат по полу.

«В Париже надо выступать здорово. Русские всегда выступали здесь с блеском». Вспоминаю Шаляпина, Поддубного. Какая реклама: «Сильнейший человек всех времен и народов!» Это, конечно, крепко преувеличено.

— «Юный корнет и седой генерал...» — доносится из коридора тенорок тренера.

— Эх, надоело в песнях душу разбазаривать! Костя, пойдем поглядим на зал, — зовет меня Сергей.

Мы идем по бетонной лестнице. Внизу стоят уже два полицейских. Тот, который не пропустил репортеров, останавливает Сергея за плечо. Щупает его мускулы. Вертит. Сергей ошалело хлопает глазами. Я сам не пойму, что нужно этому человеку в крылатке. Наконец полицейский хлопнул Сергея по плечу.

— Хороший коммунист!

— Ну и нахалы! — говорит мне Сергей уже в зале. — Но что делать? Бить по морде?

— По морде нельзя, — назидательно объясняю я. — Будет международный конфликт. Надо оформить протест через посольство.

Сергей недоверчиво глядит на меня.

— А ну тебя! Тут серьезное дело.

— Какое серьезное? Он завидует, а ты кипятишься.

— Хамье! Один предлагает проституток, другой говорит глупости. В газете пишут, что я жизнерадостный комбайн для поднятия тяжестей.

— Они от всего сердца, Сережа, — смеюсь я.

С нами здоровается президент спортивной федерации. Мы шаркаем ногами и кланяемся, словно испанские гранды. Я удивляюсь себе.

На помосте — сверкающая никелем штанга. Сергей ловко вспрыгнул на сцену и попробовал гриф.

— О'кэй! — сказал он развязно. — Только поднимай.

В раздевалке он лег на раскладушку, а я сел на стул. Потом к нам заглянул Гуляев и сообщил:

— Мухачи начали.

Мухачами называют ребят из легких весовых категорий. Они всегда выступают раньше нас.

Сергей с Гуляевым ушли.

Редкие голоса в коридоре. Приглушенный уличный шум. Неуютные стены.

Скоро Сергей и Гуляев вернулись. Сергей снова прилег и опустил на пол руки. Гуляев массировал его с явным удовольствием.

— Я дипломированный массажист, — хвастался он. — Для нас, спортсменов, массаж — великая вещь. Мышцы приучаем слышать.

— Братцы, да это же носилки! — всполошился Сергей, ощупывая «раскладушку».

— Вздор! — успокаивает Гуляев. — Вздор!

— Нет, не буду лежать. Ни за что не буду. Я еще не труп!

Я задремал. Может быть, на две-три минуты. Когда очнулся, Гуляев рассказывал:

— ...Я к нему пришел и говорю: «Вы честный человек, Пальяр». А Пальяр мне в лоб: «А вы откуда знаете?» — Гуляев бережно мнет размякшее плечо Сергея и улыбается своим словам. — Я опешил, а Пальяр разошелся, кричит: «Может быть, вы расскажете мне, как я получил это кафе?! Ха, «честный человек» был гарсоном и прислуживал на пляс Пигали в бистро. Он подставлял пьяным клиентам пустые бутылки из-под шампанского. Зимой пускал проституток погреться. «Честный человек» не взял потом на работу родного брата. Брат был слишком беден. А брат есть брат, и заставлять работать его, как всякого другого, я не мог. Я отказал ему. А теперь водятся деньжонки, и я для всех — господин Пальяр. Честный человек!» — Гуляев улыбался тонкими красивыми губами. — Со всего доля. Да, Пальяр, не из тех, кто плюет в бутылку.

Я слушал, и мне казалось, что я не буду сегодня выступать. Я просто случайный зритель. Рассказ Гуляева отвлекал.

— Я был менеджером, и Чони тренировался у меня, — говорил Гуляев. — В Европе он давил всех. Редкий боксер. Я был менеджером, потом меня сожрали другие менеджеры, — уточнил старик. — Так вот. Чони никогда не выступал без капель.

— Допинг? — спросил я.

— Капли воды, — усмехнулся Гуляев. — Капли обыкновенной воды. Чони не знал своей силы. Всегда сомневался. И меня осенила идея. Взял дома пузырек, налил воды из-под крана и подкрасил чаем. Перед боем показал пузырек. «Чони, это — великоленное тонизирующее средство. Наше национальное, русское». Чони взмолился: «Дай». Я согласился, но сердито пояснил: «Капли строго по счету. Пять капель удваивают силу. Тогда ничего не бойся! Десять — ослабнешь. Двадцать — не сдвинешь ноги». С тех пор Чони не проигрывал. Если попадались злые противники, я наливал ему шесть капель. И он рвал и сокрушал все, что попадало под кулак! Как-то я забыл пузырек. А ему на ринг. Пришлось выложить правду. Чони не поверил. Проиграл бой, затем другой. Упрашивал достать капли. Я смеялся. Он взял и ушел от меня. Решил, что скрываю от него свой секрет.

Сергей дремал, блаженно улыбаясь.

— Чони и Хаманн — мои лучшие ученики.

— Хаманн? — переспросил я.

— Немец Хаманн — третий боксер Европы до войны. Чони и Хаманн ненавидели друг друга. Однажды Чони никак не мог свалить противника. Поймать поймает, да только удар неплотный. В перерыве говорю: «Вон видишь, Хаманн сидит с крашеной шлюхой. Весь бой смеялись над тобой. Смотри, они и сейчас смеются». Хаманн, как нарочно, что-то своей бабе шепчет на ухо, и та хохочет. Чони от злости чуть дурно не стало. Гонг. Чони выпрыгнул на ринг. Хлоп! И противник в нокауте.

Пришел тренер и увел Сергея на разминку.

Я дождался, когда стихли их голоса, и спросил Гуляева:

— Александр Григорьевич, а почему не вернетесь домой?

Старик вздрогнул и посмотрел на меня так, точно я ударил его.

— А с чем мне возвращаться? Разбазарил я жизнь.

— Но вы же хотите домой!

— Совесть моя не позволяет. Я умру честно, а не захребетником, дармоедом. Что заработал, то получаю. — Он закрыл глаза и сказал совсем другим голосом: — Костя, а какая у нас весна!

Я не мог ему помочь, и от этого было мучительно неловко.

— Моя жена — француженка. Она не понимает меня, когда я пою. А тоска найдет, и пою. — Он выпрямился.

Пора золотая

Была, да сокрылась,

Сила молодая

С телом износилась...

Я в странном оцепенении. Все отодвинулось далеко назад, осталась только песня. И этот голос, глуховатый, с украинским выговором. И в этом голосе тоска, большая, огромная, как человеческая жизнь.

Без любви, без счастья

По миру скитаюсь:

Разойдусь с бедою —

С горем повстречаюсь!

Я больше не могу слушать.

Я смотрю в стену и чувствую на своих плечах руки Гуляева.

Когда старик ушел, я ходил по комнате и думал, думал о нем, о его истерзанной в тоске по родине душе.

На разминке Гуляев натер мне шею жгучей, как крапива, растиркой. Он очень старался. Ему хотелось быть по-настоящему полезным. Он отругал бесцеремонных любителей автографов и чуть не спустил с лестницы перепуганного бородача репортера.

Старик заботливо укутал меня пледом и только тогда уселся рядышком на стуле.

Со сцены вопил Шпиннлер. Вопил так, словно его раздирали на части. Гуляев сказал:

— Я видел Шпиннлера в прошлом году. Долго не продержится. Не мышцами поднимает, а нервами. Как взбесившаяся лошадь. Слышишь?

Шпиннлер, не стесняясь, орал во всю глотку. Гладиаторский крик. Он мне хорошо знаком. Так орут некоторые, когда им тяжело поднимать.

Сергей толкал азартно. Несколько раз пробовал рекорд, но неудачно. Он удивил Гуляева своей отчаянностью. Старик долго говорил ему ласковые слова.

Пришли русские эмигранты и хвалили Сергея. Они держались с нами униженно и робко, точно боялись окрика.

Гуляев представил:

— Донские казаки. В Париж подались всем эскадроном. Работали на одной фабрике. Переженились, поумирали. Остались вот эти семь.

Эти семь — маленькие, скрюченные люди. Они не знают, что говорить и куда спрятать свои жилистые руки.

Приближалась моя минута. Я старался быть спокойным и сказал равнодушным голосом:

— Спать хочется. В Москве уже два часа ночи.

Тренер презрительно заметил:

— В Вене толкал в четыре. Какая тебе разница!

Он говорит так, чтобы меня разозлить.

Подошел Сергей и прочитал строфу из «Онегина». Он был рад.

— А почему ремень не надеваешь? — спросил у меня рассеянно.

— Не помогает этот кусок кожи, — ответил я и подумал: «Как далек от меня сейчас Сергей!»

Шея по-прежнему болела. Но я больше не думал о ней. Слишком велика радость борьбы, чтобы я отступил теперь. И еще я знаю, пока это чувство живо во мне, — ничто не остановит меня! И я пройду через все и готов пройти в любой момент, чтобы снова разжечь его. Это великое счастье — победа. И я убежден — человек создан для победы.

Тренер шел рядом. Я снимал по дороге одежду, кидал ему на руки. В зале было холодно, и я до последнего момента берег тепло.

Гуляев поднялся по лестнице и оказался почти на сцене. По его щекам тянулись мокрые дорожки, а правая рука истово крестила воздух.

Сергей стоял возле сцены. Он волновался, всем существом своим чувствуя, что со мной происходит. Хороший парень Сергей!

И тренер тоже. У него запали щеки и ввалились глаза. Он нервничает, пожалуй, не меньше меня. От его напускной суровости не осталось и следа. Он готов отдать мне свое сердце, руки — все, лишь бы мне было легче.

Горячая волна хлынула в грудь и закружила меня. Они стояли рядом, мои друзья. Они подпирали меня своими плечами. Я закрыл глаза, чтобы собраться и забыть волнение.

Прикосновение к железу бросило меня в другой мир. Я с наслаждением, даже с каким-то восторгом захватывал руками гриф. Крепче и крепче. Это был прекрасный мир мгновенных движений, гудения мускулов и счастья. В этом мире не было сомнений...

1962 г.

Блеф