Граница. Выпуск 3

— «Двести тридцать девятый» становится в текущий ремонт.

— Это уж моя забота, — оборвал Грачев. — Есть писаное и неписаное правило для командира: прежде всего готовить себе заместителя, способного самостоятельно управлять кораблем. Вдруг схватка с нарушителем и вы вышли из строя — убиты или ранены… В вашей службе все возможно, да и в море всякое случается.

— Я готовил согласно вами утвержденному плану офицерской учебы.

— Согласно плану… Н-да, — Грачев постоял, перебирая пальцами сложенных за спиной рук, потом произнес: — Вам, Николай Павлович, еще долго и много служить. Не откажите в любезности, выслушайте несколько советов. М-да. — Грачев снова задумался и потом продолжил: — Лучше взять больше вины на себя, чем валить ее на других, особенно на подчиненных. Это вызывает недоверие как сверху, так и снизу. Как-то я слышал: один из ваших офицеров спросил, почему они должны делать именно то… о чем шла речь, я сейчас не помню, да дело не в этом, а в том, что вы тогда ответили: «Так приказал комбриг». Ведь это неверно. Комбриг вашим подчиненным ничего не приказывал. Комбриг приказал вам. А уж вы обязаны во исполнение его приказа отдать свой приказ. Свой, понимаете? Ссылаясь же на начальника, вы как бы исключаете себя из цепи управления людьми и опять-таки снижаете авторитет и лично ваш — это полбеды, но и авторитет командира корабля. — Грачев опять задумался. Субботин молча слушал, его лицо выражало служебное внимание и больше ничего. Командир бригады усмехнулся и качнул головой. — И вот еще одна тонкая, но нужная в нашем деле штука. М-да. На военной службе часто не так важно, ЧТО делается, а главное — КАК делается, независимо от степени важности. Выполняется ли серьезное боевое задание или ремонтируется швабра. Если человек халатно выполняет пустячное задание, уверяя, что серьезное он выполнит в полную силу, — грош такому цена. Ему нельзя доверять. Он и серьезное выполнит кое-как. Потому что при любом задании можно найти еще более значительное задание. Поэтому очень важно, чтобы любое приказание выполнялось точно в срок и с ОХОТОЙ, СТАРАТЕЛЬНО. Это, как вы прекрасно знаете, зависит от воспитания подчиненных, контакта командира с ними и еще от такой тонкости, изюминки, как уменье приказать. Да-да. Отдать приказание может всякий, и подчиненные его выполнят. Но отдать приказание так, чтоб подчиненные его охотно выполняли, умеет не каждый. Например, можно скомандовать «вперед» так, что никому даже встать не захочется. — Грачев снова помолчал, словно думал: говорить дальше или нет? Испытующе посмотрел на Субботина и продолжил: — Очень вам советую, постарайтесь изъять из вашего разговора с подчиненными, особенно при отдаче распоряжений, нотки надменности и пренебрежения. Это трудно, все равно, что ломать характер, и без этого у вас служба пойдет, но все-таки советую: постарайтесь. Это здорово вам поможет в дальнейшем. — И Грачев закончил уже строгим голосом: — Но о том, что вы, зная о направлении вас на учебу, не старались готовить себе заместителя как можно быстрее, придется указать в вашей аттестации. До свидания.

В штабе Грачев заглянул в канцелярию.

— Игнат Савельевич, личное дело Субботина отправили?

— Сегодня к концу дня отправим, уже законвертовали.

— Распечатайте, изымите последнюю аттестацию и принесите мне.

— Есть.

Затем командир бригады зашел в кабинет начальника политотдела. Капитан I ранга Озеров только что вернулся с окружного семинара политработников и прямо с вокзала направился в бригаду. Под столом темнел маленький чемодан, а сам Озеров, шурша жесткой оберточной бумагой, распаковывал свертки и раскладывал на столе, стульях, подоконнике книги, брошюры и журналы. Увидев Грачева, он выпрямился, откинул со лба волосы, поздоровался и спросил:

— Что у вас новенького?

— Ничего, пока все идет нормально.

Озеров снова зашелестел бумагой. Грачев подошел к столу, начал рассеянно перебирать привезенные книги.

— Что так много беллетристики? Для библиотеки, что ли, Сергей Сергеевич?

— Нет, для себя. — Озеров устало сел на диван рядом с бумажным ворохом, снова поправил волосы и сказал, сокрушенно поглядывая на книги. — Просто беда. Так много надо читать нашему брату — офицерам, а где взять время? Рабочий день загружен полностью. Вечером надо готовиться к очередным занятиям, да и семья у каждого. Теперь у матросов эрудиция такая, что того гляди на политзанятиях вопросами затюкают. Как недавно старшина мотористов с субботинского корабля Бурмистров на лекции о кризисе буржуазного искусства осадил лектора. Спросил вдруг, как лектор относится к последним произведениям и назвал какую-то незнакомую иностранную фамилию. Лектор многозначительно помычал и ответил, что в последних произведениях данный автор не сошел со своих прежних позиций. Тогда Бурмистров, невинно взирая на лектора, заявил, что как это автор мог сойти, когда его фамилию он — Бурмистров — только что выдумал. Хохот. Лекция насмарку. А что зазорного было признаться, что такого автора не знает? Я, конечно, отчитал Бурмистрова за бестактность, но лектора еще больше и ему в путевке написал. А наш начальник клуба лейтенант Зайцев? С каким багажом пришел с курсов, на том и сидит, как транзитник на вокзале. Я уже с ним откровенно поговорил, что он от матросов стал отставать в эрудиции и если так дальше пойдет, то придется откомандировать, — Озеров встал и снова начал разбирать книги. — Вот и приходится недосыпать из-за книг. Буду осваивать методику скоростного чтения. В «Науке и жизни» написано.

Продолжая рассматривать книги и рассеянно кивая в такт словам Озерова, командир бригады произнес:

— Вот что, комиссар…

Грачев обращался к начальнику политотдела в трех формах. По имени-отчеству в повседневной службе, когда речь шла о насущных делах. Или говорил: «Вот что, начПО, бумажки к исполнению по вашей части». Это о проходных, формальных делах, от которых, как говорится, ни жарко, ни холодно, а выполнять надо для птички. Но когда командир бригады был серьезно озадачен, то называл Озерова комиссаром. Так и сейчас:

— …Будем на место Субботина назначать командиром корабля Изотова? Он недостаточно подготовлен, Субботин мало с ним занимался и тем более не давал практиковаться. Но Изотов, как я посмотрел, дело знает, уверен в себе, что немаловажно, и с личным составом ладит.

Озеров снова сел на диван, задумался и вздохнул:

— Не дело это, когда на корабле часто меняются командиры. Для них-то хорошо — практика. Но каково личному составу? Ведь у каждого командира свой подход, характер, своя методика. Только привыкнут, и на́ тебе — новый появился. Да и сами командиры, зная, что командуют временно, болеть за корабль не станут. Думаю, что Изотов справится. Поначалу будет ходить в море с обеспечивающим командиром, а так он офицер толковый и самостоятельность обретет быстро.

— Пожалуй, так и сделаем.

— Да, только давайте, Иван Саввич, сразу станем называть Изотова командиром корабля, а не по-ишачьи И. О. — И. О. Это размагничивающе действует на человека.

— Но Субботин, пока на курсах, будет в нашем штате.

— Приказом отдадим, как положено, тут ничего не попишешь, а перед строем объявим: назначен командиром корабля. Это его сразу подстегнет и на первых порах облегчит командование кораблем.

— Подумаем, — пробормотал Грачев и, не выпуская из рук книги, спросил: — Что было на конференции?

— Доклад о международном положении. Так себе, не очень. Стандартный. Лекции о новом в антисоветской пропаганде и о некоторых тенденциях в современной буржуазной идеологии. Я завтра доложу подробно, сегодня вечером приведу в порядок заметки. Но вот что меня озадачило, я даже резко выступил против. Понимаешь, у некоторых офицеров появилось мнение, что, поскольку у подавляющего большинства матросов среднее образование, то это люди сознательные и поэтому-де к ним надо относиться с меньшей строгостью. Чушь несусветная! Как раз наоборот. Если сознательный, образованный, надо меньше объяснять, а больше и строже спрашивать. Логично?

— Разумеется, — ответил командир бригады. — А насчет Изотова у нас еще есть время подумать.

Недели через две после того, как Изотов принял у Субботина командование кораблем и сдал экзамены на самостоятельное управление, перед рассветом по тревоге перехватчик был направлен к одному из островных постов. До этого радиометрист поста докладывал, что видит крупную цель, по всей вероятности, грузовое или пассажирское судно. И вдруг цель исчезла. Была и нет. Радиометрист начал проверять аппаратуру, потом спохватился, что все береговые очертания четко прорисовываются лучом на экране, — значит, приборы исправны, но цель исчезла. Может, это была подводная лодка? Шла и погрузилась? Но радиометрист знал, что на таком расстоянии подводная лодка видится на экране не таким ярким пятнышком. Это был явно большой с высокими бортами и надстройками транспорт.

В штабе бригады были озадачены докладами с поста и приказали Изотову немедленно выйти в район исчезновения цели.

Когда перехватчик летел по волнам полным ходом, оставляя за собой пушистый след водяной пыли, радиометрист того же поста доложил, что видит четыре малых цели, идущих к острову фронтом. Трудно было предположить, связано ли исчезновение большой цели с появлением малых или это случайное совпадение.

Было уже довольно светло, когда перехватчик подлетел к острову. У берега белели четыре спасательных вельбота, а на песке стояла кучка людей. Связавшись с постом по радиотелефону, Изотов узнал, что это моряки с затонувшего греческого судна.

Это судно шло с грузом в наш порт. Часов десять назад в ясную погоду оно сбилось с курса и село на мель. Проходивший поблизости наш теплоход предложил помощь, но греки отказались и часа через два снялись с мели своими силами и проследовали дальше. И вот вдруг, выйдя на большую глубину, судно затонуло.

6

Экипаж спасся весь и даже успел прихватить свои личные вещи. Капитан объяснил, что, по всей вероятности, во время посадки на мель, корпус судна получил повреждения, но некоторое время еще не сильно пропускал воду, может быть, трещины были забиты донным илом. А потом на волне поврежденная обшивка не выдержала, и судно быстро затонуло.

Изотов направил свой корабль к месту гибели, обследовал район. Обнаружил большое пятно мазута и несколько спасательных кругов. Видно, что судно покидали без спешки. Прощупал глубину эхолотом и гидролокатором, обнаружил затонувшее судно. Доложив об этом в штаб, Изотов положил свой корабль на обратный курс.

Лейтенант Волков, назначенный штурманом на место Изотова, поставив на карте значок — затонувшее судно, сказал:

— Вот же, гады, ведь всем ясно, что сами угробили пароход, чтоб получить страховку. А попробуй докажи. И глубину выбрали триста метров — не так легко поднять.

Рогов в ответ усмехнулся:

— Они не дураки. А ну как поднимем и увидим, что корпус цел, открыты кингстоны, известим, поднимется в прессе шумиха, у них дело до суда дойдет? Поэтому и выбрали такую глубину.

Сейчас перехватчик обегал свой район, «просвечивая» пространство радиолокатором далеко вокруг себя. Привычно подбрасывало на невидимых волнах, и снова знакомое биение корпуса, вибрация. Изотов стоял за штурвалом. Эту привычку он перенял у Субботина.

Вступив в командование кораблем, он сразу заявил экипажу, что никаких изменений не произойдет и новую метлу он изображать не станет. Может, поэтому, как и Субботин, он не стал садиться в кресло у своего пульта и тоже ворчал на Мефиступола, отодвигая его носком ботинка к стенке:

— Чего развалился? Наступлю ненароком на лапу или ухо. Визг поднимешь.

Через полчаса после выхода из базы Рогов вдруг попросил Изотова разрешить несколько раз прогнать машины по всему диапазону оборотов. Хотя приборы показывали нормально, Рогов объяснил, что приемистость двигателя правого борта изменилась. Он несколько медленнее наращивает обороты с увеличением подачи топлива рукояткой управления. Рогов запросил сидевшего в выгородке у машин Бурмистрова, тот ответил, что тоже обратил внимание на приемистость правого двигателя, это заметно и по приборам и по гулу машины.

— Но приборы показывают, что все работает нормально, — сказал Изотов.

— Все это верно, машины работают, как положено, но что-то не так, — Рогов пожал плечами. — Мы пополнились топливом, может сорт немного не тот? Но я сам видел лист анализа. И тогда бы на это реагировали одинаково оба двигателя. Г-мм…

Прогнав двигатели несколько раз от самого малого до самого большого числа оборотов, Рогов сказал:

— Михаил Алексеевич, прошу разрешения подменить Бурмистрова, побуду поближе к двигателям.

— Добро.

Сейчас Бурмистров сидел на месте Рогова. Худощавое лицо главстаршины было замкнуто-спокойным. Изотов подметил, что Бурмистров целиком поглощен управлением двигателями и только изредка взор его устремляется куда-то сквозь приборную доску, губы сжимались плотнее, их уголки опускались вниз. Но ненадолго, видимо, усилием воли главстаршина прогонял набегавшую мысль, и снова лицо его обретало спокойствие. Изотов догадывался, что Бурмистров очень сильно тоскует по дому, по жене…

Мерно гудели машины перехватчика. Мысли старшего лейтенанта Изотова прерывали доклады сигнальщиков, радиста, радиометриста. Шарахались в стороны чайки, медленно поворачивался подернутый предвечерней дымкой горизонт. В тесной боевой рубке каждый четко выполнял свои обязанности, а мысли сами по себе возникали в мозгу, то уносились далеко-далеко, то возвращались к самому повседневному, сегодняшнему.

Рогов по трансляции попросил Изотова разрешить снова прогнать машины по всему диапазону оборотов.

Перехватчик замедлил ход, взбил корпусом буруны, потом снова вышел на крыло, пролетел несколько минут самым полным ходом, снова замедлил бег и пошел нормально.

Рогов спросил у Бурмистрова:

— Заметили что-нибудь?

— В общем-то двигатель работает нормально, — ответил в микрофон главстаршина. — Но что-то немного не то.

— Да-да. Надо повнимательней присматриваться к правому двигателю.

— Время поворота на курс триста тридцать, — доложил лейтенант Волков.

— Есть, — ответил Изотов и повернул штурвал, стараясь не дать кораблю рыскнуть, проскочить заданный курс, понимая, что за новым командиром корабля вольно или невольно наблюдают все члены экипажа. Вот и Бурмистров нет-нет да и бросит на Изотова короткий внимательный взгляд.

Плотный гул машин заполнял рубку. В динамиках звучали команды и доклады, прерывая мысли каждого. И они, мысли, словно машины на переезде, — постоят у шлагбаума, подождут, когда пройдет поезд, и трогаются дальше.

Когда Изотов, приняв от Субботина корабль, заявил перед строем, что он будет строже и требовательнее, чем его предшественник, матросы вдруг оживились и даже повеселели. А Изотов действительно стал требовательнее Субботина, а порой и придирчивее. Однажды, проверяя состояние корабля, он при всех накричал на акустика Горелова, обнаружив, что тот не тщательно прибирает на своем боевом посту, и даже обозвал шалопаем и неряхой. Горелов не обиделся, а только отвечал растерянно: «Есть. Исправлюсь. Больше этого не будет». И все, может быть, только потому, что матросы поняли: командир возмутился откровенно, от всей души, чисто по-человечески. Матросы потом накинулись на Горелова: «Лопух ты чертов, такого спокойного человека вывел из себя!» И никто бы не удивился, если бы Изотов после ругани извинился перед матросом. Это он мог сделать, и все бы поняли, что это тоже от души. Обычно Изотов, заметив непорядок, подзывал виновного, молча указывал ему, смотрел укоризненно и уходил, а виновник, торопливо ответив «есть», сразу принимался за работу.

Но недавно командир вспылил еще раз. Стоял на пирсе и курил, команда тоже отдыхала, сидя на пирсе. В стороне с недавно полученным из дома письмом в руке стоял Бурмистров и тоскливо смотрел на горизонт. Покосившись на него, комендор Росляков скорчил ехидную рожу и дурашливо пропел:

Пусть он землю бережет родную, А сосед Катюшу сбережет…

Бурмистров не шелохнулся, но было видно, как все его мышцы напряглись, а Изотов, шагнув к Рослякову, тотчас объявил ему три наряда вне очереди.

— За что, товарищ старший лейтенант? — удивился Росляков.

— Постарайтесь сами понять… до восемнадцати ноль-ноль. Потом придете и доложите, поняли или нет, — ответил Изотов и ушел.

Когда об этом узнал комсорг корабля старшина 2-й статьи Лаптев, он тотчас тут же на пирсе собрал комсомольцев, это значит всех старшин и матросов. Изотов на собрание не пришел, сказал по телефону: «Разбирайтесь сами, комсорг». А Лаптев возмущался:

— Только три наряда? Да за это под суд отдавать надо! Даже в уголовном кодексе есть статья об осквернении памятников и реликвий. А эта песня — реликвия, почти знамя, ее поют на всех языках мира. А ты ее опошлил, и ради чего, чтоб уколоть товарища, когда ему и так тошно.

В восемнадцать ноль-ноль Росляков доложил Изотову упавшим голосом:

— Товарищ старший лейтенант, я все понял. И хотя обсуждать распоряжения командира не положено, заявляю, что вы поступили со мной слишком мягко.

— Возможно. Для начала хватит и этого. Идите, — сухо ответил Изотов.

И Росляков ушел, удрученный не тем, что получил взыскание, а тем, что командир сам переживает его поступок.

Привычным взглядом окинув рубку, Изотов задержался перед склоненным над картой Волковым и сказал:

— Штурман, стихи сочинять умеешь?

Волков удивленно оглянулся на командира и, снова склонившись над картой, ответил:

— Баловался в училище нежной лирикой всухомятку. Стихи, говорят, получались. А что?

— Я вот, когда стоял на твоем месте, все пытался переделать песенку из кинофильма «Хроника пикирующего бомбардировщика»:

Будешь ты стрелком-радистом И в душе пилот. Будешь ты летать со свистом Задом наперед.

— Так это надо вместе с комендором сочинять.

— Комендор под своим колпаком может повернуться, а штурманский стол к кормовой переборке намертво прихвачен.

— Попробую как-нибудь, сочиню задом наперед.

7

Изотов открыл в переборке круглую дверь и впрыгнул в соседний отсек. Впрыгнул, а не прошел. Немало хохотали матросы перехватчика, когда к ним приходил новичок или кто-нибудь с большого корабля. Он пролезал в дверь головой вперед, как мальчишка в дыру забора и сразу принимал не изящную позу. Руками опирался в настил одного отсека, а ноги болтались в другом. Краснея от натуги и досады, новичок полз на руках, протягивая свое тело, и обязательно застревал, зацепившись карманами или бляхой ремня за комингс. И когда с грехом пополам пролезал весь, то ударялся лбом в противоположную переборку, настолько мал был отсек.

Матросы и офицеры перехватчика хватались одной рукой за скобу над дверью, другой за кронштейн блока корабельной трансляции и резко подавали свое тело вперед, как гимнасты на турнике, и оказывались в соседнем отсеке. Во время прыжка надо было не задеть верхний край двери, иначе можно было остаться на всю жизнь курносым.

В отсеке Изотов застал радиометриста Гостюнного и электрика Лаптева. Они прикладывали к переборке небольшой грубо сколоченный фанерный ящик и о чем-то спорили. Увидев командира, они бросили ящик на палубу и вытянулись.

— Почему не отдыхаете после обеда?

— Да вот, товарищ старший лейтенант, прикидываем, как к этой переборке на подвесках телевизор приспособить.

— Телевизор? Он нам по штату не положен.

— Хочется же. Чем мы хуже других? Может, разрешите скинуться всей командой?

Изотов вспомнил, что один раз уже матросы обращались к капитан-лейтенанту Субботину с такой просьбой, и он отказал, заявив, что раз не положено по штату, то и ни к чему электронная самодеятельность, особенно на этом корабле, где каждый кубический дециметр объема дорог. Хватит телевизора и в клубе. Изотов вспомнил, что обещал команде никаких изменений в порядках, заведенных предыдущим командиром, не допускать… Сам-то он не сомневался, что многое изменит, но постепенно, по ходу дела. Кивнув на ящик, спросил:

— Это макет что ли?

— Так точно, в масштабе один к одному.

— А смотреть будут трое к одному?

— Никак нет. Мы это уже продумали, — ответил Лаптев. — Вот если укрепить телевизор на этом месте, — Лаптев приложил ящик к переборке. — То трое смогут смотреть в этом отсеке, а шестеро из соседнего отсека, правда, им придется сидеть на палубе по-турецки.

— Ишиас получат. Палуба-то металлическая.

— Аварийные доски и подушки подсунут под себя. Они же в этом отсеке уложены.

— Постоянно держать здесь телевизор нельзя — мешает. А после первого выхода в море это будет красивый бак с кашей из диодов, триодов, сопротивлений и конденсаторов.

Лаптев вздохнул:

— Единственный выход — на время похода подтягивать телевизор к подволоку в этом углу отсека, подложив толстые куски поролона. Весь корабль облазили, другого места нет. А растрясет — сами и починим, тоже нам техника. У Гостюнного хозяйство посложнее.