Граница. Выпуск 3

Сам Грачев и начальник политотдела бригады капитан I ранга Озеров пытались осторожно узнать, что произошло, но безуспешно. Длительный служебный опыт обоим подсказывал, что подчиненных можно расспрашивать, но нельзя допрашивать или выспрашивать. Это оскорбительно для подчиненных и не украшает начальников.

Оба молодых офицера, Субботин и Изотов, были достаточно гордыми и знающими свои обязанности. Они избегали разговоров о своей размолвке или ссоре, происшедшей после того, как они вышли из штаба, сдав судовые документы нарушителей, протоколы задержания и предварительного допроса. Мачта браконьерской шхуны торчала в дальнем углу гавани, рядом с подготовленными к списанию баркасами. Субботин тогда спросил:

— Послушай, Михаил, с чего это ты во время допроса и составления протоколов вздумал ухмыляться, а потом вмешиваться в мой разговор с нарушителями? И вообще почему последнее время стал со мной то официальным, то ироничным? Нам ведь долго плавать вместе.

Изотов остановился, потупился, размышляя, потом вскинул голову и посмотрел на Субботина:

— Мы пограничники, Николай Палыч, а не судьи и не народные заседатели. Наше дело задерживать нарушителей, их дальнейшую судьбу решает закон.

— Чем и где я задел закон, Михаил Алексеевич?

— Ничем и нигде. Вы действовали точно, согласно уставу и инструкциям. Но зачем подробно рассказывать задержанному шкиперу, какое его ждет наказание, называя предельную меру? Вы сами не знаете, какое решение вынесет суд. Кстати, в большинстве статей нашего уголовного кодекса и указов поставлена верхняя мера наказания и нет низшей меры. Суду дается возможность определить меру наказания, начиная от оправдания и кончая предельной.

— Мы на службе. Нарушитель есть нарушитель, и с ним миндальничать нечего, — повысил голос Субботин и нахмурился. — А что вы нашли смешного в моем допросе?

Немного подумав, Изотов ответил:

— Так, вспомнил одну арию из «Князя Игоря»: «Пожил бы я всласть. Ведь на то и власть».

— В чем вы меня обвиняете, Изотов?

— Обвиняю? — Изотов пожал плечами, стиснул зубы, опять помолчал и сказал: — А ведь, на самом деле, вы нарушили инструкцию, по которой нам запрещено вести с задержанными посторонние разговоры.

— Что? Что вы говорите, товарищ старший лейтенант?!

Изотов ответил внезапно отвердевшим голосом:

— Когда этот старый шкипер, которому по нашим законам уже лет пять как пора на пенсию и который не владелец судна, а выполняет волю хозяина, вас спросил, что его ждет, вы вместо положенного для нас ответа: «Это решит суд», — начали рассказывать страсти-мордасти о Сибири, тундре и Колыме. А он газет наших не читал и жил старыми слухами, подогреваемыми их пропагандой. Вы не исполняли свои обязанности, а наслаждались властью, товарищ капитан-лейтенант.

Субботин изумленно отшатнулся:

— Вот как? Ну, не ожидал такой придирки. — Он вдруг прищурился, поиграл желваками и произнес с усмешкой: — Никакого нарушения я не вижу. А вот вы, товарищ старший лейтенант, нарушили устав: обсуждаете действия своего старшего начальника.

— Никак нет, товарищ капитан-лейтенант, — отчеканил Изотов. — Я отвечаю на вопрос старшего начальника. Вы спросили, почему я ухмылялся, вмешался в разговор, — я ответил. Приказы и действия старших начальников обсуждать нельзя, а поведение и отношение к людям нужно обсуждать по всем уставам, и прежде всего по уставу партии.

— М-да, — многозначительно произнес Субботин. — А не спросил бы — доложили начальству или выступили на партсобрании?

— Нет. Это вы сами поймете, — тотчас ответил Изотов и через несколько секунд признался: — Я жалею, что не сказал об этом раньше, после того как мы подобрали в море двух ротозеев. Ведь тогда любому… — Изотов запнулся, подбирая слова, а Субботин дернулся, как от пощечины. — Ну… каждому было ясно, что в нашем море в одних плавках, без крохи пищи и капли воды, на пляжной надувной лодке без весел даже сумасшедший не решится бежать за границу. А вы этих мальчишек довели чуть не до истерики, сказав, что их посадят на три года. Зачем?

Субботин сухо ответил:

— Из педагогических соображений. Пусть знают, что с морем не шутят, а граница есть граница.

— Из педагогических соображений? — переспросил Изотов, горько усмехнулся и, покачав головой, сказал: — Вы отличный специалист, знаете материальную часть и всех людей на корабле так, что я вам откровенно завидую.

— Да. Изучаю подчиненных подробно, до подноготной. Так требует устав.

— О подноготной в уставе ничего не говорится. Но дело не в этом. Но зачем к месту и не к месту показывать подчиненным, что вы все о них знаете? Вы хорошо знаете настроения главстаршины Бурмистрова. Парень женился за месяц до призыва, ну и, естественно, сейчас тоскует, ревнует, внушает сам себе черт знает что… А вы походя бросаете ему: «Чего вы такой квелый, как старый кранец, жена, видно, изменяет?» И ушли, ударив в самое больное место. Ушли и забыли тотчас, а Бурмистров двое суток был сам не свой. Наверно, думал, что вам известно о его жене больше, чем ему.

— Возможно. Но Бурмистров хорошо служит. И вообще оставьте эту демагогию. Мой корабль на хорошем счету, команда слаженна, исполнительна и дисциплинированна. Все! — Субботин помолчал и хмуро заметил: — А ведь нам с вами вместе служить.

— Так точно, вместе. Будем служить, — тоже со вздохом ответил Изотов.

На этом и расстались, чтоб завтра вместе на одном корабле нести нелегкую пограничную службу. Расстались… Шли, размышляя об одном и том же, оба уверенные, что любой нарушитель есть нарушитель. Его во что бы то ни стало надо задержать и доставить судно — в базу, человека на суше — на заставу. Потом другие определят, замыслил ли недоброе капитан судна или ошибся штурман. Определят, приведен ли на заставу шпион, бандит, контрабандист или заблудившийся грибник. Иначе быть не может. Граница есть граница.

Оба офицера пришли к себе домой не в духе, отмахивались от вопросов своих жен. Изотов пришел позже Субботина. Задержался из-за матроса Буранова.

— Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант?

— Что?.. А… да… пожалуйста. В чем дело?

— Товарищ старший лейтенант, все ясно: за браконьерство в наших водах шкипера и тралмейстера под суд, матросов обратно на родину… но зачем же шхуну уничтожать — сжигать или топить? У наших рыбаков судов не хватает. Конфисковать в нашу пользу.

Изотов растерянно посмотрел на матроса, еще продолжая думать о разговоре с Субботиным. Потер лоб.

— Погоди, Буранов, сейчас отвечу. Минутку подумаю, — постоял, постоял и улыбнулся: — Когда ехал в эшелоне с новобранцами, предупреждали вас, что водку распивать запрещено?

— Так точно.

— Сопровождавшие вас старшины находили кое у кого бутылки?

— Находили.

— И что делали?

— У всех на глазах с размаху да об рельсу, аж радуга сверкала.

— А если б старшины водку конфисковали и унесли с собой, что бы вы подумали?

— Сами выпьют.

— Теперь понятно?

— Так одно дело водка, а тут шхуна — добро.

— Одно дело наше внутреннее, а другое международное. Мы доказываем, что нам чужого добра не надо, а границу нарушать не смей. — Изотов тронул матроса за рукав и добавил: — К тому же нам нужны однотипные суда, а с заграничной пестрятиной мороки будет больше, чем дела.

Придя домой, Изотов пожалел о последней фразе. Ведь главное было именно в том, что нам чужое не нужно, а границу не трогай.

…И вот идет служба. Перехватчик летит по воде. Всё и все работают, как положено.

Справа по носу показался морской буксир, пузатый, могучий, окруженный пенными бурунами. Перехватчик замедлил ход, потом остановился, нетерпеливо урча двигателями. Бурун под носом буксира опал, и на мачте к самому ноку реи взлетел черный шар, обозначающий, что машина застопорена. На мостик вышел Изотов и, не обращая внимания на командира бригады, досадливо стал махать рукой буксиру, как бы говоря: «Да проходи же ты, проходи. Чего встал?» Потом, сплюнув, направился в рубку, на ходу признавшись командиру бригады:

— По ППСС[3] я же должен уступить ему дорогу, а он ни с того ни с сего лег в дрейф. Испугался, что ли?

— Написали б ему прожектором или флагами, — заметил Грачев.

— Больше времени потрачу. Лучше обойду его с кормы.

Изотов скрылся в рубке. Двигатели взревели. Перехватчик снова поднялся на крыло, обогнул по корме буксир и снова лег на прежний курс. Грачев, рассмеявшись, подумал, что Изотов сманеврировал хоть и не по уставу, но по-хозяйски. Цену времени знает. Потом неожиданно вспомнил, как недавно, в воскресное утро, прогуливаясь с женой, встретил Изотова. В тапочках на босу ногу, в джинсах, в пестрой с короткими рукавами рубашке навыпуск, Изотов стремительно шел, почти бежал, насупив брови, сощурив светлые глаза, и походил на заводского парня-забияку, собиравшегося драться. Увидев командира бригады, не сбавляя шагу, он кивнул:

— Здравия желаю, товарищ капитан первого ранга.

— Минуточку, Михаил Алексеевич, — окликнул его Грачев.

Изотов остановился, поправил на груди рубашку.

— В магазин? Внезапно гости нагрянули?

Старший лейтенант вздохнул и укоризненно посмотрел на командира бригады.

— Вашими, устами да мед бы пить, Иван Саввич. Васька у меня заболел. Всю ночь орал. Говорить еще не умеет. Что и где у него болит? Врач надавал рецептов — бегу в аптеку, да и в магазин надо, Ирка моя извелась за ночь.

— Чего ж вы поторопились с ребенком? Из-за него, как мне известно, ваша жена с пятого курса ушла.

Изотов пожал плечами и усмехнулся:

— Долго ли не умеючи. Я не возражал, но она сказала, что первенцем рисковать нельзя.

Грачев почувствовал, что жена сжимает ему локоть, и закончил:

— Ну, желаю скорейшего выздоровления Василию Михайловичу и доброго здоровья Ирине… Ирине…

— Юрьевне.

— До свидания.

Изотов заспешил дальше, выпятив грудь, и ветер играл складками рубашки на его спине. Жена Грачева укоризненно сказала:

— Тоже, нашел время для разговоров, заботу и чуткость о подчиненных проявлять. Чего полез в их жизнь. И хорошо, что молодые произвели ребенка, куда хуже, когда живут, гуляют, а детей заводить боятся.

— А я не как командир, а как Иван Грачев говорил с Михаилом Изотовым, — оправдался Грачев.

— Тем хуже. Он же спешит за лекарствами.

5

Обежав заданный район, просветив его радиолокатором, прослушав и прощупав глубину, перехватчик вернулся в базу.

Командир бригады стоял на причале. Казалось, что настил причала под ногами вибрирует и подбрасывает, как палуба. Команда тоже сошла с корабля и курила у обреза с водой, сделанного из старой железной бочки. Возле, как всегда, вертелся Мефиступол, с недоумением следя, как матросы глотают вонючий дым и бросают окурки, которые несъедобно, отвратительно пахнут.

По трапу взбежал главстаршина Бурмистров. Командир бригады подозвал его к себе.

— Как машины работали?

— Нормально. Никаких отклонений не заметили. Температура в отсеке была пятьдесят градусов.

— Тяжело там в выгородке на посту внизу?

Бурмистров задумался, потом кивнул в сторону стоящих у соседнего причала больших охотников.

— На них, бывало, двенадцатичасовую вахту мог стоять, если приходилось. На этом — четыре часа и чувствую — тяжеловато. Шум какой-то давящий и тряска особенная.

— Н-да, нелегко служить на корабле, легком на ходу, — произнес Грачев. — Чего ж вас командир БЧ-5 не подменил? Положено же.

Бурмистров пожал плечами:

— Обычно мы всегда меняемся.

— А сегодня исключение?

— Наверно.

В это время на пирсе появились Изотов и Рогов. Отпустив главстаршину, Грачев спросил инженер-механика:

— Почему в походе не подменили старшину мотористов?

Чуть помедлив, Рогов ответил:

— Один раз — ничего, можно, товарищ капитан первого ранга.

— Потому что начальство на борту было?

Рогов опять подумал и признался:

— Так точно.

По тому, как он отвечал, сначала обдумывая, по интонациям его голоса Грачев понял, что это было не решение механика, а приказание командира корабля, но Рогов не любит жаловаться ни на подчиненных, ни на начальников

— Жаль. Мне хотелось посмотреть, как он управляет.

— Хорошо управляет, — ответил Рогов. — У нас с ним взаимозаменяемость отработана.

— А вы не задумывались, нужен ли этот машинный пост внизу, когда все управление машинами из рубки и притом дублированное? Пока этот корабль под наблюдением науки, можно кое-что предложить и изменить. В авиации же не ставят людей к моторам.

— Думал, товарищ капитан первого ранга. Если бы толщина крыла и весовые нагрузки позволяли, то и в авиации бы поставили людей к моторам. Никакая автоматика и телемеханика не сможет предусмотреть всех возможных боевых повреждений. С ними справится только человек.

Подошел Субботин, вслушиваясь в разговор. Грачев отозвал его в сторонку и спросил:

— Когда вам стало известно, что откомандировываетесь на учебу?

— Месяца три назад.

— Почему за это время усиленно не готовили себе заместителя?

— За меня может командовать командир «Сто двадцать шестого».

— Через месяц-полтора «Сто двадцать шестой» будет в строю. Вы это знаете.