Вернулся солдат с войны

Без ремня, в пилотке и тапочках на босу ногу я не выглядел военным человеком. Разве что лычки на погонах и зеленые эмблемки в воротнике намекали на мою принадлежность к Сухопутным войскам. Хэбэ было чистого белого цвета, как и у всех в конце августа. По цвету хэбэ я больше походил на медбрата, нежели на горного стрельца.

- Ну, здравствуй, Сёмин, - задушевно произнес Востриков, топорща свои знаменитые усы. - Привет тебе от капитана Скубиева. Он по рации мне сообщил, что ты к нам едешь свою службу продолжать. Встречайте, говорит, его с оркестром.

- Здравия желаю, товарищ капитан, - приветствовал я своего нового начальника, - Как вы тут без меня?

- Скучно было, товарищ сержант, - признался мне энша, - Своих разгильдяев не знаем куда девать. Трибунал от нас далеко, приходится на боевые потери списывать. Так нам из полка новых присылают. Что-то ты припозднился. Видя начало твоей службы, я думал ты к нам раньше пожалуешь, сразу после нового года. А ты, вишь, почти до осени в полку дотянул.

- Слабо старался, товарищ капитан. Надеюсь наверстать на новом месте службы. Разрешите убыть в подразделение? - я приложил ладонь к пилотке.

- Разрешаю, - Востриков ответил мне взаимной вежливостью и тоже отдал честь, - Но смотри...

-- Первая рота

Вывод из встречи был простой и ясный: начальник штаба второго батальона связался по рации с начальником штаба первого батальона и по-дружески, как коллега коллеге, предупредил его, что в числе прочих декабристов к нему едет такой ценный кадр как сержант Сёмин и по-дружески, как коллега коллегу, попросил чтобы начальник штаба первого батальона не обходил своим отеческим вниманием этого замечательного солдата и классного специалиста Войск связи.

В результате моего перевода я променял моего друга капитана Скубиева на другого друга - Вострикова, тоже капитана. Этот друг был мне не нов, так как чуть меньше года назад был у меня командиром роты на сборах молодого пополнения, когда я, зелёный как трёшница, прибыл в полк из учебки.

"В общем и целом моя роль в первом батальоне остается прежней", - проклиная про себя всех капитанов Советской Армии и их мужскую дружбу, осознал я свое положение, - "На новом месте я до дембеля снова буду любимой женой падишаха".

- Вещмешок свой забери, - напомнил мне водила, когда я проходил мимо бэтэра на котором приехал.

"Пьяный, пьяный, а вещмешок-то не забыл!", - похвалил я сам себя.

Проведем рекогносцировку.

На господствующей высоте стоит ГПЗ - газоперерабатывающий завод. Объект охраны и обороны первого батальона.

Под этой высотой на удалении до двух километров откопаны землянки и капониры - КП первого батальона. Есть пяток вагончиков - столовая, радиостанция, штаб. Ни асфальта, ни щебня, ни гравия - песок и пыль. КП не огорожен, а правильней сказать, обвешкован снарядными гильзами, забитыми в землю донышками вверх. Это - территория Советской Армии и её Сухопутных войск.

Сразу же за КП находится Рай Земной.

Много выкрашенных серебрянкой вагончиков и еще больше деревьев. Целый сад деревьев. За двести километров дороги сюда нет ни одного дерева, а тут - целый сад. Деревьев тут наверное штук двести или даже триста. От Ташкургана до Кундуза меньше деревьев, чем в одном этом саду. Арыки между деревьями, травка. Еще есть клуб. Настоящий, кирпичный, а не из ЦРМ как в полку. Еще есть то, чего нигде нет - бассейн. Вообразите себе бассейн среди раскаленных солнцем южным камней и песка. Бассейна даже а дивизии нет, не то что в полку, а тут - вот он.

Бассейн. Деревья. Клуб.

Словом - Рай.

Всё для удобства и комфорта совспецов.

Самое большое мое желание - пройти в этот Рай, сесть пятой точкой на травушку, прислониться спиной к дереву и смотреть как журчит вода в арыке.

И чтоб меня часов шесть никто не беспокоил.

Я буду предаваться медитации и размышлениям о смысле жизни.

Я второй год живу среди песка, камней и пыли. Как на бесконечной стройплощадке. Я хочу в тень, на травушку и чтоб рядом текла вода.

Только рожей я не вышел в Раю обретаться. Рай - это территория Министерства газовой промышленности СССР. У меня нет паспорта СССР и я не гражданин СССР, а сержант ОКСВА. Для меня в этой жизни не предусмотрено ни травки, ни теньков. Для меня есть только служба, лямка покрепче и любое оружие на выбор - кроме миномета и снайперской винтовки владею любым, все нормативы только на "отлично".

Нам невпервой из Рая изгоняться. Сперва нас выгнали из Войск связи, потом выгнали из полка. Утрату очередного Рая мы уж как-нибудь переживем без слез и стенаний.

"Отставить завидовать", - скомандовал я сам себе и заставил повернуться спиной к Раю Земному.

Прямо по курсу на удалении трех километров располагалось КП первой роты и от батальона сквозь прозрачный афганский воздух отлично наблюдались три вагончика и грибок часового.

"Шагом марш", - продолжил я командовать собственной тактической единицей и пошкандыбал к новому месту службы, где мне должны были непременно обрадоваться.

Идти в тапочках по афганским камешкам не так шибко, как в сапожках и скорость моя была ниже крейсерской. На каждом шагу камешки залетали под пятку и больно кололись. Приходилось выбрасывать ногу вперед, как при строевом шаге, чтобы не пораниться. Метров через двести трудного пути меня нагнал бэтэр со старлеем в командирском люке.

- Куда?

- В первую роту.

- Прыгай.

Я прыгнул и через пару минут бэтэр притормозил возле грибка и часового, высадил меня и попылил дальше, туда, где в километре был вкопан танк - позиция танкового взвода.

Грибок.

Часовой.

За грибком - вагончики.

В одном из них живут офицеры, в другом - старшина и техник роты. В третьем - столовая офицерского состава и продсклад.

За вагончиками микроскопический, человек на двадцать личного состава, плац. За плацем - землянки срочников.

Часовой мне неинтересен, потому что он рядовой и дух, разговаривать с ним не о чем. Сейчас мне следует доложиться командиру роты о своем прибытии и полной готовности к продолжению службы.

Я обогнул вагончик и подошел к его двери.

Дверь распахнулась, раскрытая крепким ударом сапога изнутри и едва не ударила меня по лбу.

Афган.

Тут смерть и вилы на каждом шагу.

Утром я чуть не убил сарбоза. Сейчас меня чуть не убили дверью по голове.

Из двери полетели матрас, подушка и одеяло и приземлились на землю, мне под ноги.

Следом из двери вылетел тщедушный шакалёнок и по параболе приземлился на спальные принадлежности.

На пороге появился амбал с голым торсом и напутствовал выкинутого из вагончика:

- Мандавошка! Иди куда хочешь!

Все слова, кроме первого, были иные, более энергонасыщенные, я дал лишь их краткий перевод на русский, бо если бы всё, что я слышал в Армии, передавал в точности и без искажений, то давно бы уже покалечил души и сердца читателей обсценной лексикой.

Вообразите себе былинного богатыря с рельефной мускулатурой и объемными бицепсами. На богатыре нет кольчуги и рубахи. Стоит он, одетый по форме номер два в брюках хэбэ, заправленных в армейские полусапожки. Бороды у богатыря, согласно Устава, нет и волосы не русые, а черные. Лицо широкое и доброе-доброе, не знающее ни подлости, ни интриг. Уголки черных глаз чуть оттянуты книзу. Здоров, как конь, ростом с коня и силища как у коня. Если бы он позировал художнику Авилову, то картина "Бой Пересвета с Челубеем" получилась намного убедительней.

Это был мой новый командир роты капитан Зульфар Мифтахов, казанский татарин.

На меня он не обратил никакого внимания, увлеченный наблюдением за замполитом Августиновским, именуемым в роте "Мандавошкой" за свой малый рост и пакостный характер. Августиновский подобрал с земли свой скарб и начал скрестись в дверь вагончика прапорщиков.

Зульфар вышел из вагончика и властно позвал:

- Часовой!

Молодой воин в каске и бронежилете, с автоматом за спиной на полусогнутых метнулся к командиру:

- Товарищ капитан... рядовой... по вашему приказанию...

- Оружие к осмотру!

Я бы не дел.

Честное слово - я бы не дал.

Командир роты был пьян, от него несло брагой, но будь он трезвым, я бы всё равно не дал осматривать свое оружие, если бы стоял на часах. Пожалуй, я бы даже применил оружие по капитану, если он попытался вырвать у меня автомат силой.

Читайте Устав. В Уставе всё сказано.

"Часовой - лицо неприкосновенное"!!!

Ни один шакал не смеет прикасаться к часовому.

Смените с поста, тогда хоть с ботинками сожрите, а пока я на посту - пристрелю, как высморкаюсь.

Даже раздумывать не стану.

За полтора года Армия отучила меня думать своей головой и приучила пользоваться положениями уставов и наставлений. На каждом разводе караула в меня вдалбливали необходимость применения оружия хоть по Министру Обороны, если он попытается нарушить границы моего поста.

Пока я стою на посту - я охраняю свою Родину!

Вся моя Родина, весь великий и могучий Союз Советских Социалистических Республик для меня в эти два часа - тут. Под моей охраной и обороной.

Десятки тысяч часовых одновременно со мной охраняют десятки тысяч постов. Пока все мы, пока каждый из нас стоит на своем посту - моя Родина под нашей охраной и обороной.

Умру, но пост нарушить не позволю.

Только так!

Сменить меня с поста имеют право только мой разводящий, начальник караула и дежурный по полку. Только этих троих я подпущу к себе.

С того момента как я сказал "пост принял" до той секунды, когда я произнесу "пост сдал", я не имею права исполнять чьи-либо команды и приказы. На своем посту - я единственный главнокомандующий. Наоборот, это мои приказы обязательны для исполнения всеми, кто проходит мимо, под страхом применения мной оружия на поражение.

Я - своей головой, своей жизнью и своей свободой отвечаю за неприкосновенность вверенного под мою охрану и оборону поста.

И уж автомат-то я точно никому не дам.

Мне легче пристрелить проверяющего, чем подпустить его к себе ближе, чем на пять шагов. Любой трибунал меня оправдает, а комдив своими руками приколет медаль "За б/з" к моей груди и поставит меня в пример всей дивизии.

Часовой-дух был глуп и невоспитан.

Он отдал свой автомат пьяному командиру роты, испугавшись авторитета и крутого нрава вышестоящего начальника.

Ротный взял автомат, снял его с предохранителя, дослал патрон в патронник и пустил короткую очередь в вагончик из которого только что вышел, после чего вернул оружие часовому.

Через промежуток времени, который проходит между срабатыванием чеки и взрывом гранаты, из вагончика выбежал второй амбал с голым торсом, добежал до ротного и с разбега засадил ему кулаком в грудную клетку.

"А вот и Пересвет", - отметил я прибытие второго амбала.

Этот второй был ростом почти на голову ниже Зульфара, но в плечах казался шире его. Я не самый дохлый солдат в полку, но таких как я в ширину нужно ставить двоих, чтобы уравнять размах плеч каждого из этих двоих собутыльников и поединщиков.

В пятой роте мне приходилось махаться часто и жестоко - пехота, она пехота и есть, нравы просты, морды бьют запросто, без политесов и реверансов - но то, что я увидел...

Не так давно героем Московской Олимпиады-80 стал чемпион по боксу в тяжелом весе чернокожий кубинец Теофило Стивенсон. Своих соперников он играючи укладывал на ринг. Легко и красиво дошел до финала, легко и красиво взял золото. Смотреть его яркие бои было интересно: кубинец мало, что был здоров как бык, так еще и показывал высокую технику боя, грамотно передвигался, точно чувствовал дистанцию, не делал пустых ударов, почти все его удары проходили и не переживались несчастливыми боксёрами, кого слепой жребий выставил против Стивенсона. Пропустивший удар соперник тут же складывался. Удары у Стивенсона были убойные. Пушечные.

Бой - нокаут, бой - нокаут.

Вне ринга - обаятельнейший малый, любимец публики и журналистов. На ринге - беспощадная перемолочная машина. Его бои стали главным событием и украшением всего боксерского турнира Олимпиады-80.

Сейчас передо мной маслались два амбала, каждый из которых, хоть и уступал Стивенсону в технике, но превосходил его массой мускулатуры и силой, которую вкладывал в свой удар. На площадке перед вагончиком стоял гул от ударов, будто кто-то огромный стучал бревном по бревну.

Бум.

Бум.

Бум.

"Это ж какой прочности должен быть мышечный корсет, чтобы держать такие удары?!", - изумлялся я, глядя как проходит очередной прямой в корпус.

Я так не бил никого.

И меня так не били. Хотя, бывало всяко.

Это не мужики дрались. Это кони лягались.

Так - не дерутся. Так - убивают-калечат.

Это не удары. Это как чугунным ядром из Царь-пушки.

Если бы меня так ударили, я бы до медкомиссии не дожил и комиссовать бы не успели. Все внутренности бы оторвало от одного удара.