Помоги проекту - поделись книгой:
Аданфирс невозмутимо глянул на своего вождя. Это был невысокий коренастый старик, с выцветшими серыми глазами и морщинистым лицом. На нем был серый башлык с капюшоном натянутым по самые брови жреца.
— Меотский колдун сильнее меня, — бесстрастно произнес жрец. — Он повелевает силами которые выше моего понимания и я не знаю какие заклятия нужны, чтобы прогнать тварь, вызванную из черного ила проклятых болот. Велик Папай и Гойтосир, волчий всадник, но никто из них не придет на мой зов и не вступится за племя. Тебе нужен более сильный жрец.
— Проклятие, самый сильный колдун в этом племени, — ты! — со злобой сказал Ишпакай. — Или может, мне идти к меотам, просить их жрецов о помощи. Да они и сами близко не подойдут к этому проклятому городищу, особенно ночью.
— Отправь гонца к Партатуе, верховному царю всех скифов, — посоветовал Аданфирс. — Уж у него-то найдутся жрецы и шаманы, которых боги послушают охотней, чем меня.
Кочевья Партатуи были совсем недалеко от этих мест и Ишпакай немедленно отправил к нему несколько своих воинов дав им самых быстрых коней. Он торопился: надо было, чтобы воины доскакали к царю скифов еще до темноты. Оставшиеся же скифы, с наступлением ночи сидели в круге костров, молясь всем скифским богам, а Аданфирс скакал вокруг костров и бил в бубен, призывая на помощь Папая, Вайу и Гойтосира. Обряд был в самом разгаре, когда в воздухе вдруг разлилось уже знакомое омерзительное зловоние, послышался хриплый вой и мерзкая тварь, перегнувшись через костры, выхватила жреца и тут же скрылась во тьме. Больше оно никого не тронуло, но скифы и без того были подавлены смертью того, кто говорил с богами. Остаток ночи кочевники провели в каком-то тупом оцепенении, — появись тварь снова, никто и шагу бы не сделал, чтобы попытаться спасти свою жизнь.
На рассвете послышался стук копыт и уже скифы, радостно выбежали навстречу гостям, с которыми они связывали последнюю надежду на спасение. К становищу подъезжало с полсотни всадников. Большинство их было воинами в железных панцирях и с луком за спиной. Но когда всадники стали спешиваться, Ишпакай приметил среди них семь человек которые выглядели совсем по другому, чем окружавшие их рослые всадники. Шесть из них были невысокими полными люди, неопределенного пола и возраста, одетыми в какие-то бесформенные одеяния. Длинные волосы, с вплетенными разноцветными лентами, нарумяненные щеки и напомаженные губы, делали их похожими на женщин, но жидкая бородка и мускулистые руки указывали на их принадлежность к мужскому полу. Это были энареи, — женоподобные жрецы скифских богов. Увидев их Ишпакай презрительно скривился, — ему с трудом верилось, что от этих размалеванных полубаб может быть реальная помощь.
Но он сразу забыл о них, когда он увидел седьмого всадника, легко соскочившего с коня и шедшего к нему. В отличие от наездников всадник был строен, его длинные волосы заплетены в две золотистые косы. Впрочем, это было обычное дело для жрецов, но одежда хоть и достаточно просторная все же не смогла скрыть того, что самый сильный колдун царя скифов оказался женщиной. Она была достаточно молода, хотя и юной её тоже нельзя было назвать, — на вид ей лет тридцать. Скуластое волевое лицо с вздернутым подбородком не могло считаться красивым, из-за покрывавших его ритуальных шрамов, но и отталкивающим его тоже нельзя было назвать. С рук, шеи а талии незнакомки свисали всевозможные амулеты и обереги, руку украшал массивный медный браслет с изображением женщины с двумя змеиными хвостами вместо ног. Такая же женщина, окруженная птицами и дикими зверями, виднелась и на золотой диадеме на волосах жрицы.
Подойдя, к вождю женщина остановилась.
— Приветствую, тебя Ишпакай, — звонким голосом произнесла она. — Я Апирта, верховная жрица богини Апи. Твои воины рассказали мне о вашей беде, — она внимательней присмотрелась к лицу вождя, на котором явственно отразилось разочарование. — Что-то не так, Ишпакай, — в её голосе послышались жесткие нотки.
— Царю Партатуе, конечно виднее, кого посылать бороться с нечистью, — угрюмо произнес вождь. — Но из богов чертей — далимонов бьют только Папай-Громовержец и Гойтосир, Солнечный Всадник. Апи, конечно великая богиня, только я не разу не слышал, чтобы она разила чудовищ.
— Что ты вообще знаешь о богах, Ишпакай? — пренебрежительно сказала Апирта. — Что ты можешь знать об Апи? Твои кровожадные боги могут только разить громовыми стрелами жалких бесов, да рубиться секирами друг с другом. От духов я знаю, что жрец Папая из твоего племени пытался бороться с Червем и проиграл. Здесь нужна сила всех богов Скифии и только Праматерь Апи может объединить их против общего врага. Чудовища, подобные этому существу, старше всех богов и демонов, еще до сотворения мира эти злобные и бесформенные создания блуждали в Изначальной Бездне. Мир был создан, когда из мрака и хаоса возникла богиня земли Апи, породившая остальных божеств. Апи помнит Бездну до Творения и помнит Тварей, что бродили в ней, сверкая глазами в непроглядной тьме. И если моя богиня не поможет твоему племени Ишпакай, — ему не поможет никто!
Ишпакай не стал спорить дальше, тем более, что сейчас было явно не время. Он только спросил Апирту, нужно ли ей что-либо для подготовки её колдовства. Жрица надменно ответила, что все что нужно подготовят её жрецы, а от вождя требуется только одно — выбрать в племени того, кто согласиться отдать свою жизнь богине. Если же добровольцев не найдется — самому назначить жертву. «Иначе, — подчеркнула жрица, — ничего не получиться». Сказав это, она удалилась в чернеющий неподалеку лес, сказав, что перед обрядом ей нужно «пообщаться с богиней». Ишпакай посмотрел её вслед с большим сомнением, сильно сомневаясь в том, что он увидит её еще раз. Но поскольку выбора у него все равно не было, Ишпакай обратился к племени, с проникновенной речью суть которой сводилась к следующему — кто-то должен пожертвовать собой ради племени. Восторга это ни у кого не вызвало, но и возражений тоже, — все понимали что речь идет о жизни всего племени. Решили бросать жребий, причем Ишпакай сказал, что тоже будет участвовать. Принесли большой кожаный мешок, в который набросали множество мелких камушков, из которых три Ишпакай вымазал в своей крови, разрезав кинжалом руку. Потом скифы одним за другим стали подходить к мешку и стали вытягивать из него по одному камню. Никаких скидок на возраст и пол не делалось, тянули мужчины и женщины, старики и дети. Окровавленные камни достались двум воинам — молодому и старому, а также одной девушке. Те восприняли этот страшный жребий с достоинством, попрощавшись со своим племенем и вознеся молитвы богам.
Ближе к вечеру энареи стали готовить место для предстоящего ритуала. К страху всех остальных скифов, женоподобные жрецы выбрали для этого берег проклятой реки. Она струила свои воды по степи в отдалении от лагеря скифов и уходила под полог мрачного леса. На её восточном берегу жрецы очистили от растительности большой участок земли, образовав почти правильный круг, внутри которого начертили треугольник, вершиной обращенный к северу. После этого энареи начертили по краям окружности еще несколько символов: косой солнечный крест, меч, силуэт летящей птицы и что-то напоминающее языки пламени. Еще три символа было изображено по углам треугольника, — зигзаг и трезубец у основания и грубо выполненное изображение богини Земли в вершине. Наблюдавший за этим действом Ишпакай признал во всех этих рисунках символы семи главных богов скифов. Затем, собрав побольше хвороста, четыре жреца зажгли четыре костра по краям круга, как раз там где были начерчены символы: богини огня Табити, бога войны Вайу, солнечного лучника Гойтосира и богини любви Артимпасы. Пламя медленно разгоралось, пока энареи подбрасывали в него какие-то высушенные травы и порошки, доставая их из небольших сумок висящих у них на поясах. При этом жрецы монотонно раскачивались в разные стороны, нараспев произнося слова древних молитв. В воздухе разносился сладковатый аромат благовоний. Тем временем два оставшихся жреца, тоже распевающие священные гимны ввели в круг двух воинов предназначенных в жертву. Усадив их у двух углов треугольника, возле символов Папая и бога моря, Тагимасада, оба жреца вытащили из своих сумок фляги и две медные чаши. Налив в них какой-то напиток, энареи с поклоном передали их будущим жертвам. Те лихо осушили их до дна, демонстрируя свое презрение к смерти и почти сразу же их взгляд потух, руки безвольно опустились, их охватило какое-то тупое безразличие ко всему вокруг. Выхватив из-за пояса акинаки, энареи быстрым, заученным движением перерезали скифам глотки. Ишпакай дернулся, но сдержался, до боли прикусив губу. Он говорил себе, что все это ради племени, что если не эти двое, — погибнут все и тем не менее, скифского вождя переполняло отвращение, при виде того, как хладнокровно, равнодушно проделали это энареи — словно резали скотину. Дымящаяся кровь хлестала из перерезанного горла, обильно орошая землю, причем сами жрецы старались наклонить обмякшие тела так, чтобы алая жидкость текла внутрь треугольника. К ним по очереди подходили остальные жрецы, держа в руках небольшие медные ритоны. Наполняя их кровью, жрецы отходили к кострам, куда и выливали страшное возлияние. Все это сопровождалось непрерывным чтением молитв.
Уже начинало темнеть и скифы невольно поеживались, бросая пугливые взгляды на темнеющий неподалеку лес. В ночи разносились крики сов и козодоев, в ночном небе стали появляться летучие мыши и светляки. Со стороны реки разносился неумолчный гвалт лягушек, откуда-то из степи послышался плаксивый вой шакала. Неожиданно Ишпакай заметил какое-то движение со стороны леса и похолодел: неужели началось… Но приглядевшись, он не мог сдержать облегченного вздоха.
Жрица Апи шла по степи быстрым шагом, почти бегом, то и дело оглядываясь назад. Еще издалека она руками всем скифам, крича, чтобы они быстрее убирались отсюда. Поскольку так и было оговорено раньше, воины скифов вскочили на коней и тут же умчались вдаль. У круга остался только Ишпакай, держа за плечи девушку предназначенную стать жертвой. Вождь скифов спешно втолкнул её внутрь круга и сам вошел туда. Спустя мгновение туда вбежала и жрица, не сумевшая подавить облегченного вздоха.
— Это очень злое место, — взволнованно обратилась она к Ишпакаю. — Лес весь пропитан силой древних чар, каждая травинка в нем словно наполнена ядом, каждое насекомое выглядит как бесовское отродье. С большим трудом мне удалось вызвать духов земли, которые рассказали мне с чем придется иметь дело. Клянусь Апи, Ишпакай тебе надо было найти себе противника полегче. Эту тварь вызвали не меоты, их жалкие колдуны на такое просто не способны. Её призвали колдуны очень древней и злой страны, которая сейчас, — хвала всем богам, — погребена подо льдами. Величайшие маги Вавилона и Египта, — жалкие фигляры по сравнению с мудрецами той проклятой державы. Последние потомки их доживают в Пшидыохабле и поклоняются Богам Мрака.
— Хочешь сказать, против них ты бессильна? — угрюмо спросил вождь.
— Если бы я встретилась с теми древними колдунами, мне не стоило и надеться на победу. На наше счастье, их потомки выродились и забыли многое из старинных умений. Но и сейчас мне потребуется все мое искусство, чтобы отразить натиск проклятых жрецов. Во имя Апи! Духи земли поведали мне жуткие вещи о древних богах и злых колдунах, и кровь застывала в моих жилах, пока я слушала все это. А потом мои собеседники исчезли, как мухи, которых сдувает степной ветер. Все вокруг замолкло и я почувствовала, что оно… идет!
В ночи и вправду смолкли все звуки, наступила зловещая тишина. И в этой тишине Ишпакай ясно расслышал где-то вдалеке, плеск воды и приглушенный дальним расстоянием знакомый вой. Апирта поманила к себе одного из жрецов, который тут же поднес ей чашу в которой плескался дурманящий напиток Жрица поднесла его к губам девушки и та послушно выпила. Ведомая под руку жрицей она встала на вершину начерченного на земле треугольника и откинула назад голову подставляя белое горло. Жрецы тем временем отошли к краям круга, напевая заклинания и отбивая ритм ударами в бубны. Апирта выхватила из складок одежды жертвенный кинжал и провела им по горлу девушки. Пузырящаяся кровь хлынула потоком, обильно орошая землю, руки жрицы и, самое главное, — изображение змееногой богини. Между тем Апирта, встала в центр треугольника, нараспев читая слова молитвы к богине Земли.
— Апи, Богиня Земли, многоликая, карающая и милосердная, тремя мирами владеющая! В тебе — свет и тьма, небо и преисподняя, жизнь и смерть, ты чрево и могила всего живущего. Восстань из недр земных, приди на помощь и защити нас от злобы Червя, из черных болот злыми колдунами вызванного. Призови богов, детей своих, чтобы защитить народ скифов. О вы, владыки земли и неба, огня и воды, услышьте зов мой! Папай порази молнией своей Тварь из Бездны! Сожги её пламенем своим, о Табити! Гойтосир, порази её своими стрелами!
Словно в ответ на этот призыв треугольник и начерченные по его углам символы стал светиться, ровным серебристым светом, который охватил и фигуру жрицы. Изменило свой цвет и пламя костров, — зеленым теперь полыхал огонь Артимпасы, алые языки рвались в ночную мглу из костра Вайу, золотой слепящий свет излучало пламя Гойтосира, а напротив него сиял белый огонь Табити. Невыносимо ярким светом, разгонявшим ночную мглу была залита вся равнина и, казалось не было на свете силы, способной омрачить этот символ могущества скифских богов. В руках Апирты невесть откуда появился длинный узловатый посох, тоже светившийся ярким светом; выставив его вперед как оружие, жрица продолжала читать свои заклинания.
Но уже громче был слышен плеск воды и хриплый вой, раздающийся из глубины леса в который утекала Черная река. Потом послышалось ужасающее зловоние, и из-под нависших над рекой ветвей деревьев, как из огромной пещеры стало выползать кошмарное чудовище. Желтые глаза горели вечным неутолимым голодом и лютой злобой ко всему живому. Вот тварь подняла над землею почти половину своего тела, сравнявшись макушкой с самыми высокими деревьями. Затем она издала очередной вой и быстро поползла к скифам, спрятавшимся внутри волшебного круга. Энареи дрожащими голосами продолжали распевать божественные гимны, но ни тени страха не отразилось на лице жрицы, когда она, выставив вперед жезл, громко произнесла первое имя.
Извивающееся тело чудовища вдруг обхватили языки пламени, жадно лизавшие маслянисто черную кожу чудовища взвывшего от боли. Но почти сразу же бесчисленные присоски исторгли из себя мерзкую вонючую слизь, потоками полившуюся на землю. Яркое пламя зашипело и погасло. Почти сразу же ярко вспыхнул и потух костер Табити. Слегка обгоревшее, но по-прежнему полное сил и ярости, чудовище вновь устремилось вперед.
Ишпакай взволнованно посмотрел на Апирту, но та даже не изменилась в лице. Вновь выставив перед собой пылающий жезл она произнесла второе имя. Тут же из жезла словно стрелы ударили золотые лучи. Как гигантским бичом они хлестнули тело чудовища, заставив его вновь издать оглушительный вой. Тварь даже поддалась назад, шипя и клацая зубами от боли, но словно кто-то невидимый подтолкнул чудовище вперед. Превозмогая боль, оно поползло дальше, изо всех сил колотя по земле хвостом и разбрызгивая во все стороны жидкую грязь. И тут же погасло золотистое пламя. Жрица явственно ощутила могучую волю, которая подталкивала вперед жуткого Червя, почти наяву видя старого наследника ломарских магов, колдующего в мерзком святилище Пшидыохабля. И вновь она возблагодарила богов, что ей противостоит лишь выродившийся, выживший из ума потомок могучих колдунов древности, силы каждого из которых хватило чтобы уничтожить её одним взмахом руки.
Внезапно вокруг мерзкой твари появились всадники верхом на волках, каждый из которых сжимал в руках длинный меч. Лица их горели яростью битвы, с криками «Вайу» воины обрушили на тело чудовища свои клинки, каждый из которых наносил чудовищу глубокую незаживающую рану, обрубал когтистые лапы, протыкал жадные пасти. Огромные волки терзали Червя клыками, вырывая из него огромные куски мяса. Но монстр развернулся и нанес сокрушительный удар хвостом, превративший половину всадников в кровавую грязь. Почти сразу же распахнулась истекавшая слюной пасть, ухватившая сразу пятерых воинов. Оставшиеся волчьи всадники стали медленно таять, превращаясь в светящийся алый туман, вскоре рассеявшийся без следа. И тут же стало еще темнее, — погас костер Вайу.
С неба на тварь обрушились стаи птиц, — с ярким оперением, напоминающие одновременно ястребов и голубей. С хриплым клекотом они обрушились на тварь, колотя её тело острыми клювами, разрывая сильными клювами. Но тут же распахнулись многочисленные пасти по всему телу чудовища, втягивая в себя птиц богини любви и войны. И тут же погас последний из четырех костров.
Обожженное, истерзанное чудовище между тем с тупым упорством ползло вперед, приблизившись к магическому кругу почти вплотную. Вот из страшной пасти выпростался длинный язык обхвативший тело ближайшего энарея и тут же втянувший его в страшный зев. Раздался истошный крик, тут же прервавшийся, во все стороны брызнула кровь. Тварь довольно облизнулась и потянулась за следующим толстым жрецом, визжавшим как женщина и пытавшимся прикрыться руками. Остальные энареи в панике стали разбегаться по степи, но страшный Червь, огромным хвостом сшибал их с ног, затем быстро разворачивался и пожирал их. С каждым съеденным человеком, раны на коже чудовища затягивались, рассасывались волдыри и ожоги. Спустя какие-то мгновения, в круге остались только Ишпакай и Апирта. Монстр, покончив с энареями обернулся к ним. Безошибочное чутье подсказывало ему — убей этих двоих людишек, причинивших тебе такую боль, и все будет кончено! Убей жрицу и можно ползти дальше в степь, пожирать оставшихся в живых скифов, приводя их к страху и покорности. Вся степь вознесет хвалу Великим Древним и появится множество окровавленных алтарей, на которых принесут жертвы величайшему из богов — Черному Тсатхоггуа.
Чудовище подползало все ближе, вот уже оно нависало над двумя скифами, преодолев границу колдовского круга. Ишпакай выхватил меч, готовясь принять последний в его жизни отчаянный бой. Он бросил беглый взгляд на жрицу, которая сидела с отсутствующим видом на корточках, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, произнося при этом какие-то невнятные звуки. Скифский вождь досадливо покачал головой — видимо, от всех пережитых волнений женщина просто сошла с ума. Ишпакай не видел, что символы, начерченные по углам треугольника, продолжали светиться. Правда, свечение трезубца было все менее ярким, оно колебалось, словно затухая. Зато молния, — символ Папая наливалось все более ярким цветом, который из серебристого постепенно становился кроваво-красным.
Черная тварь готовилась кинуться на добычу, её морда уже просунулась внутрь треугольника, пасть раскрылась, готовясь принять в себя двух жалких человечков. Последний раз вспыхнул и потух знак Тагимасада, зато ярко-красный язык пламени высотой чуть ли не в человеческий рост вырвался из зигзага Папая, опалив морду чудовищу. То попятилось, обижено шипя и мотая огромной головой. Затем оно вновь сунулось вперед. Вдруг раздался оглушительный раскат грома, и искрящаяся молния ударила в тело чудовища, отшвырнув его от круга. Тварь выгнулась кольцом, шипя от боли, и устремило вверх ненавидящий взгляд. Вслед за ним посмотрел и Ишпакай, — до самого горизонта ночной небосклон закрывали клубящиеся тучи, освещаемые постоянными всполохами серебристых и алых молний. Вот еще один раскат грома разнесся по степи и сразу несколько извилистых стрел Громовержца поразили отродье Тсатхоггуа. Его тело задымилось, черная кровь потоками выплескивалась из огромных ран. Тварь поднялась на хвосте и издала оглушительный вой, из распахнутой пасти и многочисленных присосок, стали вырываться клубы какого-то черного тумана, растекавшиеся в воздухе и окутывавшие тело монстра завесой из мрака. Вновь и вновь ударяли молнии в жуткого Червя, от их вспышек стало светло как днем. Но в ответ на это чудовище еще сильнее окутывалось черным туманом. Уже и очертания существа из Бездны потеряли прежнюю четкость, его извивающееся тело словно состояло из сплошного непроглядного мрака, в котором горели два желтых огня и раскрывалась огромная пасть. Тварь вдруг чудовищно выросла, вздымаясь над лесом и степью, почти доставая головой до туч… Распахнув пасть чудовище, словно пыталось дотянутся до скрывавшегося в небе Громовержца и вонзить в него свои страшные клыки. Вой твари и громовые раскаты слились в один непереносимый звук. В воздухе разносился ужасный запах горелой плоти, перебивавшей даже обычное зловоние Червя. Каждый из ударов молний уже бы смог убить табун лошадей, но чудовище еще пыталось нападать. Теперь оно воевала не с людьми и их магией, — шла битва самих Богов, один из эпизодов вечной войны сил Мироздания и Порядка против изначального Хаоса. Поединки, подобные этому войдут в мифы всех народов Земли, как легенды о богах и героях-змееборцах.
С неба посыпался град, нещадно избивавший тело твари, но странным образом не попадавший внутрь треугольника. Ишпакай не могший оторвать взгляда от развернувшейся перед ним грандиозной битвы, все же нашел время, чтобы обернуться на Апирту. Лицо жрицы было спокойным и отстраненным, она выглядела совершенно ушедшей в себя, только губы её беззвучно шевелились. Несколько раз Ишпакаю показалось, что он расслышал слово «Апи».
Неожиданно земля под ногами у скифа дрогнула, — сначала слабо, потом толчки повторились, с каждым разом становясь все сильнее. В земле прорезались огромные трещины, почва стала лопаться пузырями и падать вокруг огромными комьями. На ровной поверхности начали вздуваться огромные холмы, постепенно срастающиеся в одну гигантскую земляную гору. Эта гора росла, земля в ней бурлила словно вода, постепенно меняя свои очертания, словно некий искусный и очень быстрый скульптор придавал почве определенную форму. Когда же все это закончилось над изумленным Ишпакаем предстала огромная фигура змееногой женщины, в несколько раз превышавшая вставшего на дыбы огромного монстра. Кожа богини была как жирный чернозем, длинные волосы цвета травы спускались до поясницы, глаза блестели как золотая руда. Извивающиеся ноги напоминали корни гигантского дерева, полные губы были словно вылеплены из глины, по всему телу росли мелкие зеленые побеги. В воздухе завис тяжелый прелый запах. Великая богиня Апи пришла на землю, чтобы помочь детям сотворенного мира отразить натиск злобного Хаоса. Увидев это Ишпакай молитвенно сложил ладони, инстинктивно понимая, что именно сейчас наступает решающий момент всей битвы.
Увидев нового врага, чудовище злобно зашипело и быстро поползло к черной речке. Противников стало больше, а могучий Червь был и так измучен предыдущими схватками. Лучше уж он укроется в родных болотах, возле своего святилища, залечит раны и наберется сил, прежде чем вновь вступит в бой. Так думал и последний ломарский жрец, которому было явно не под силу воевать сразу с двумя величайшими богами Скифии. В тварь по-прежнему ударяли молнии, но чудовище уже не обращало на них внимания, — окутанное завесой мрака, оно упорно стремилось к воде. Но за ним уже скользила на своих змеиных ногах великая богиня. Вот уже она нависает над спешно удирающей тварью, почти достигшей реки. Страшным неземным огнем полыхают глаза змееногого божества, глиняные губы раскрываются, произнося какие-то неведомые проклятия, заглушающие раскаты грома, словно тяжелые валуны ударяющие по ушам. Потом земляная фигура накреняется, рассыпаясь на глазах и со страшным грохотом обрушивается вниз, погребая тварь под огромными комьями. Под огромной массой осыпающейся земли несколько раз мелькнуло перевернутое извивающееся тело, отчаянно сучащее многочисленными лапами, в последний раз послышался ужасающий вой, но новые груды земли рушились вниз, образуя огромную запруду в небольшой речке. Вскоре все было кончено: на берегу Черной речки появился высокий холм ставший погребальным курганом чудовища. Небо прояснилось, горевший неземным огнем треугольник погас. Ишпакай услышал позади себя слабый крик и, обернувшись, успел подхватить Апирту упавшую на землю.
Своему племени Ишпакай дал лишь сутки на отдых, — пока Априта не придет в себя после выматывающего все силы обряда. Затем он поднял всех скифов на ноги, — включая и тех, что прибыли с жрицей и повел их к Пшидыохаблю. На этом настаивала и сама служительница Апи, — по её словам, нужно было спешить пока жрец не опомнился от недавнего удара и не придумал какой-нибудь новой пакости для защиты своего логова. Также скифы под страхом смерти заставили идти с собой две сотни меотских воинов, которым торжественно поклялись Папаем, Апи и Вайу, что никакого чудовища больше нет. Меоты плыли на лодках, чтобы блокировать городище с реки, если вдруг его жители решат покинуть город по воде.
Бой был ожесточенным, но недолгим. Преодолев ров и взобравшись на стены скифы ворвались в город. Его защитники бились с мужеством обреченных, каждый дом скифам пришлось брать с кровью. Дело пошло гораздо быстрее, когда двум десяткам смельчаков во главе с самим Ишпакаем удалось открыть городские ворота и впустить туда конных скифов. Вскоре на берег высадилось и меотское войско. Озверевшие меоты, мстя за свои тысячелетние страхи обрушились на врага, превосходя в своей жестокости даже скифов. Но атланто-меоты все равно сражались, — сами никогда не давая пощады, они не ждали её ни от кого. Да и память о двух великих державах древности, — Ломаре и Атлантиде была еще жива в Пшидыохабле, — его жители были готовы скорее умереть, чем сдаться, тем кого они считали тупыми варварами. Вскоре все атланто-меоты были истреблены, лишь немногим удалось бежать в Черный лес. Это беспокоило Ишпакая как и то, что нигде не удалось обнаружить жреца — ни живого, ни мертвого. Но, по словам Апирты, лишенный своего храма и предметов культа жрец уже был не опасен. Скифы по бревнышку разнесли черный храм Тсатхоггуа, да и весь город позже предали огню. Жрица перед этим вознесла молитвы Табити с просьбой истребить все зло в течении тысячелетий копившееся в Пшидыохабле. Немногих захваченных пленников, принесли в жертву Папаю, Вайу и Апи.
После очистительных обрядов скифы устроили торжества на берегу Пшиза, в которых приняли участие и меоты. Целые туши баранов и диких кабанов зажаривались на вертелах, рекой лился скифский кумыс и вино меотов, звучали воинственные гимны скифским Папаю и Вайу и меотскому громовнику Шибле.
Апирта лишь вначале принимала участие в этих празднествах, когда веселье стало принимать особенно бурный размах, она неслышно удалилась. Лишь потом Ишпакай, менее пьяный чем остальные, разыскал жрицу на берегу Черной реки. Он сидела у воды на корточках, рассеянно пересыпая прибрежный песок из одной руки в другую. Взгляд её был обращен на черную воду по которой, то и дело пробегала редкая рябь.
Вождь подсел рядом с ней и предложил Апирте кожаную флягу с кумысом. Та сделала большой глоток и протянула флягу обратно.
— Странно, почему Тагимасад так быстро сдался этой твари, — задумчиво сказал Ишпакай, принимая обратно сосуд и делая очередной глоток. — Он же считается одним из самых могущественных богов.
— Он и не хотел ему противостоять, — фыркнула Апирта. — Он — властелин морских глубин, а в затонувших городах таятся существа перед которыми черный Червь, — что настоящий червяк против сома. Тагимасад знает об этом и не хочет ссорится с порождениями Хаоса. А самые тайные сокровенные предания, утверждают, что Бог Моря не рожден Апи, как остальные боги, что он сам — в родстве с Великими Древними. Но призвать его я все равно была обязана, раз уж наш народ ему поклоняется… Апирта помотала головой и жестом показала Ишпакаю, чтобы он передал её флягу. — Уж поверь мне — он не из тех богов, которыми можно пренебречь.
— Но ведь сейчас все в порядке? — задал скифский вождь наиболее интересующий его вопрос. — Я хочу сказать, теперь эта тварь мертва?
Апирта еще раз приложилась к фляге и пренебрежительно посмотрела на Ишпакая.
— Она не может умереть, — ответила жрица. — Сейчас оно погребено под толщами земли и Апи собственной силой удерживает Червя в своих недрах. Тварь спит и видит сны… о том, как вернутся на землю. Много таких чудовищ заточено в недрах земли в начале веков, еще больше таятся в глубинах моря. Пока Тагимасад и Апи могут удерживать их спящими, но это ненадолго. Наступит время, — люди забудут старых богов, да и сами они уже не будут иметь над миром той власти, что раньше. Одна за другой спадут преграды на пути Хаоса Наступающего и один за другим восстанут из земли черные духи и чудовища, жаждущие новой крови и новых жертв. А вслед за ними придут и их подлинные властители, — Великие Древние, Боги Изначальной Бездны.
Апирта выпила еще и отшвырнула опустевший бурдюк в сторону. Ишпакай внутренне содрогнулся от мрачной безнадежности звучащей в предсказаниях жрицы. Она с усмешкой смотрела на него, и внезапно скифу показалось, что её глаза светятся в темноте, таким же желтым светом, как и глаза погребенной в земле твари. Он отвернулся и поспешно зашагал прочь.
С тех пор прошло немало лет. Скифы вскоре ушли на юг, преследуя удирающих киммерийцев и надолго остались там, грабя и разрушая могущественные державы Востока. В бою с ассирийцами погибли Ишпакай и Партатуя. Сын последнего Мадий, вместе с мидянами и вавилонянами разрушил Ассирию, после чего вернулся назад в причерноморские степи. Там он подавил восстание пленных киммерийцев и сам стал властвовать в Степи, — пока с востока не пришли племена сарматов, выгнавшие скифов за Дон. Центр политической жизни сместился к западу, там где на берегу двух морей селились греки, утверждали свою власть римляне и византийцы, готы и гунны.
А что до бывшей колонии Атлантиды, то она превратилось в одно из самых захолустных и малоизвестных мест во всей Ойкумене. Когда несколько позабылись древние страшные легенды, на месте опустевшего Пшидыохабля основало свое городище одно из меотских племен. Жило оно впрочем здесь недолго, — вскоре под давлением кочевников все меоты переселились за Пшиз, став предками современных адыгов. В степях сарматов сменили тюрки — сначала гунны, потом болгары, хазары, половцы. За ними пришли татары, более чем на пятьсот лет ставшие властителями этих мест. Кто-то из этих племен и дал название Черной Воды, невзрачной речке впадающей в реку, которую уже стали называть Кубанью. Потом татары были выселены из этих мест, а на их место пришли чубатые люди в шароварах с лампасами, построившие войсковой град у слияния двух рек. Впоследствии, Черная Вода, которой оставили прежнее тюркское название, постепенно засыпалась землей, пока не превратилась в цепь небольших озер, затерянных среди улиц и домов стремительно растущего города. Но это было потом, а пока люди с чубами и с оружием в руках выбрали место с двух сторон защищенное водой, для постройки пограничной крепости. Позже она превратилась в город. А еще через два века…
Эпилог
… И таким образом стало ясно, что откладывать проблему Лермонтовского ливневого коллектора больше нельзя. На днях в мэрии прошло экстренное совещание, посвященное проблемам подтопления на улице Лермонтова. Я уже дал команду поставить этот вопрос на контроль и выделить из городского бюджета свыше пятнадцати миллионов рублей, на ремонт ливневой канализации по улице Лермонтова, тем более что в него стекаются дождевые воды, чуть ли не со всего района. С большой долей уверенности я могу допустить, что в ближайшие два или три месяца эта проблема будет решена.
Произносивший эту речь благообразный седеющий мужчина в дорогом пиджаке, стоял посреди улицы покрытой брусчаткой, возле распахнутого люка. Вокруг него скопилась разношерстная толпа: солидные мужчины, некоторые — в еще более дорогих костюмах чем говоривший; репортеры, подсовывавшие под нос оратору не меньше дюжины микрофонов и диктофонов, беспрестанно задающие уточняющие вопросы; операторы наставившие на седого мужчину объективы, фотографы щелкавшие затворами. Рядом же столпилась кучка простых горожан, по преимущественно пенсионеров и домохозяек, высыпавших из своих домов по случаю визита главы города. В домашних халатах и поношенных спортивных костюмах, они прислушивались к каждому слову мэра, время от времени вставляя язвительные либо одобрительные реплики. Последних было гораздо больше — речь отца города, была простой и убедительной, а некоторое косноязычие оратора, лишь прибавляло ему симпатий толпы. Именно такой имидж «своего мужика» простого и грубоватого, был придуман несколькими провинциальными пиарщиками для подготовки к приближающимся выборам. И видимо они знали свое дело, поскольку такая речь звучала в устах мэра очень убедительно, хотя и мало вязалась с довольно интеллигентным обликом градоначальника.
Вслед за мэром выступали всевозможные его замы, депутаты городской Думы, директора строительных компаний. Они рассказывали о полной изношенности чугунных труб старой «ливневки», проложенной еще в начале прошлого века, о новых пластиковых трубах, которые положат по какой-то тоже совершенно новой технологии, о том, какими сухими станут улицы после этого ремонта. Народ кивал, хоть и не всегда понимал, о чем идет речь. Но, по крайней мере, теперь он мог надеяться, что будет ликвидирована главная беда всего района, — огромные лужи, заливавшие во время дождей не только улицу, но и внутренние дворы покосившихся одноэтажных домишек. А порой вода просачивалась и сквозь прохудившиеся крыши. То, что власть после долгих лет разговоров, наконец-то взялась за лермонтовскую ливневку, внушала чувство уверенности в градоначальнике, а заодно и желание проголосовать за него на предстоящих выборах. Стоявшие неподалеку чиновники, лишь ухмылялись про себя, — они хорошо знали, что коллектор ремонтируется вовсе не для местных жителей, тем более, что в ближайшее время они и вовсе перестанут быть таковыми. По, пока не подлежащему огласке плану, городу в ближайшее время предстояла весьма основательная перестройка, или, выражаясь официальным языком «реконструкция». В ходе её, в частности предстояло снести множество домов по улице Лермонтова, как и в ряде других окрестных кварталов, а на месте убогих домишек построить ряд сверкающих небоскребов и развлекательных центров. Особое внимание здесь уделялось небольшому живописному озеру, затерянному в самом центре города.
Уже через несколько дней улицу было трудно узнать: казалось, что её изрыл какой-то гигантский крот. На обочине дороги было вырыто несколько широких котлованов глубиной чуть ли не в шесть метров. Их старательно углубляли своими ковшами экскаваторы, рядом лежат огромные железобетонные кольца — прообразы будущих ливневых колодцев. Вокруг них суетятся многочисленные рабочие, ругаются, перетаскивают какие-то глыбы и железяки, — словом работа идет ударными темпами.
Возле одного из котлованов стояли трое рабочих, заглядывая в черную глубину ямы на дне которой журчала вода. Двое из них были здоровыми мужиками средних лет, — один, рыжий, обнаженный по пояс, второй с черными волосами, сквозь которые уже, начинала пробиваться седина, в рваной тельняшке. Третий же рабочий был долговязым юнцом, с кудрявыми темными волосами, одетый в замызганную футболку и еще более грязные джинсы. Кожа всех троих блестела от пота — было лето и солнце палило со страшной силой.
— Слышь, Михалыч, а дно у котлована узковато получилось! — сказал черноволосый вглядываясь в черноту ямы. — Надо бы расширить малость, а то эта хреновина, — он показал на железобетонный колодец, — туда на фиг не влезет.
— Ничего, сейчас Степа слазит и расширит, — хлопнул по плечу своего молодого напарника рыжий. — Тут делов-то всего ничего — минут двадцать лопатой поработать, стенки обтесать. А мы потом экскаватором землю выгребем.
— А чё, всегда я-то, — вскинулся парень. — Чуть что, сразу Степа, самого молодого нашли?
— Вот потому и слазишь, — молодой, здоровый быстро все сделаешь, — поучительно сказал Михалыч. — Мне туда лезть, что ли или Паше? У меня ревматизм, мне нельзя в такой сырости находится.
— А у меня подагра и ноги болят, — подхватил рыжий Павел. — Пока туда-сюда залезу и вылезу, полдня пройдет. Ты там покопаешься немного, а мы пока за пивом сходим, тут неподалеку ларек есть. И тебе купим за работу, «Арсенальное» как ты любишь.
Степан скептически хмыкнул, но промолчал, — перспектива получить халявную бутылку пива, за в общем-то пустяковую работу пришлась ему по душе. Воспользовавшись его молчанием, Павел с Михалычем быстрым ходом двинулись вниз по улице, где у трамвайной остановки стоял пивной ларек. Степа посмотрел им вслед, затем столкнул в котлован железную лестницу, взял в руки лопату и стал спускаться.
Внизу оказалось темно и сыро, что после летнего зноя было как нельзя кстати. Степан, стал поудобнее следя за тем чтобы не влезть ногами в грязный ручеек, бегущий по дну и принялся за работу. Сырая земля легко поддавалась лезвию лопаты, грязь целыми платами отслаивалась от стенок ямы. Вскоре у ног парня образовалась целая груда стесанной земли, так что он оказался по щиколотку в грязи. Поначалу он еще пытался отходить в сторону, но поскольку пространство маневра у него было ограничено, Степан вскоре плюнул на все это решив, что грязнее он уже не станет. Минут через десять, он остановился и огляделся вокруг. В целом работа была закончена, разве что справа от него виднелся какой то выступ, на поверку оказавшийся довольно большим камнем. Степа быстро обкопал его, потом поддел на лопату и, навалившись на неё всем телом, принялся раскачивать валун.
Неожиданно легко камень поддался, но при этом Степина лопата глубоко погрузилась в мягкую грязь. Не без труда он вытащил лопату из земли, одновременно опрокидывая камень набок. Из образовавшегося провала хлынула черная илистая вода. В воздухе стало распространятся нестерпимое зловоние. Степа от души выругался, глядя на свои испачканные ноги, — неужели он проломился в какую-то канализационную трубу?
Земля вдруг пришла в движение у него под ногами, заходила ходуном. В ней появились трещины, из которых фонтанчиками выплескивалась вся та же черная вода. Казалось, что кто-то непомерно огромный ворочается под землей, стремясь вылезти наружу. Дикий, животный ужас обуял Степана, — он кинулся к лестнице и стал взбираться по ней. Новый подземный толчок сбросил его вниз. Парень попытался взобраться опять, но вдруг почва под ним провалилась, раскрылся огромный провал, утыканный острыми зубами. Длинный язык обхватил тело юноши и тут же втянул его в страшную пасть.
Михалыч и Паша подойдя к знакомому ларьку, взяли по большой кружке пенного пива и пару таранок, присели в тени за столиком. Выпив и закусив, они заказали еще по одной. Настроение у обоих быстро поднялось, началась оживленная беседа «за жизнь». Возвращаться к уже надоевшей работе, под палящее солнце никому не хотелось. Лишь через час, вспомнив о своем напарнике, они решили уходить. Купив обещанное «Арсенальное», работяги заспешили обратно, на ходу придумывая оправдание.
На подходе к котловану, Михалыч с Павлом почуяли омерзительную вонь. Подойдя к яме, они увидели, что она больше чем наполовину заполнена мутной темной водой. Из неё сиротливо торчала верхняя половина железной лестницы.
— Что это за хрень? — недоуменно спросил Михалыч.
— Грунтовые воды, наверное, — пожал плечами Павел. — Бывало у меня уже такое. А может, где и трубу прорвало.
— Да, похоже на то, — сморщился второй рабочий, — несет как из сортира. А где малой? Неужели утоп?
— Да ну, ерунды не говори, — отмахнулся Павел, — видишь лестница на месте. Наверное, увидел, что вода пошла и вылез. Да тут еще и мы не приходим. Он обиделся и ушел.
— Что за детский сад? — возмутился Михалыч. — А если начальство придет и увидит, что некого нет? Молодежь пошла нынче, — ничего доверить нельзя! Небось сам трубу пробил, а потом испугался и убежал.
Павел пожал плечами, как бы соглашаясь с этим утверждением.
— Ну, раз так, давай его бутылку сами выпьем! — продолжал Михалыч. — Если придет, в крайнем случае, другую купим.
Павел возражать не стал. «Баклашка» крепкого «Арсенального» опустела с почти рекордной быстротой.
— Ну, что пойдем, доложим, что тут за хрень получилась, — сказал Михалыч выбрасывая пустую бутылку в колодец. — Чего там?
— Погоди, — сказал Павел, внимательно всматриваясь в черную воду. — Там, кажется, что-то есть.
В минувшую среду мэр Валерий Курдюмов провел экстренное совещание с участием представителей коммунальных служб города и органов экологического надзора. Причина — опасная экологическая ситуация сложившаяся в верхнем озере Черных прудов: массовая гибель рыбы, мутная вода с запахом сероводорода. По мнению специалистов, процесс разложения илистых отложений на дне послужил фактором способствующим возникновению опасной экологической ситуации. Спровоцировать её мог вероятный сброс загрязняющих веществ. Глава города принял решение создать межведомственную комиссию, которая в течении суток выяснит точную причину произошедшего и примет все меры по очистке водоема. Как подчеркнул Валерий Курдюмов, если в результате будет выявлен виновник произошедшего, к нему будут применены самые жесткие меры наказания».
За последнюю неделю возле Черных прудов пропало без вести четыре человека. Все они были ранее замечены возле озер в нетрезвом состоянии. Специалисты общества спасения на водах отмечают, что это уже не первый случай когда летом в Черных прудах гибнут люди в результате злоупотребления спиртным либо просто почувствовав сильное недомогание во время купания. Спасатели настоятельно рекомендуют гражданам не оставаться слишком долго в воде, не купаться в незнакомых местах и ни в коем случае не входить в воду после употребления алкогольных напитков.»
Поделиться книгой: