Наступит день

Сертиб не мог определить, искренне сказаны эти слова или преследуют какую-нибудь провокационную цель.

Он до сих пор не сумел раскусить Гусейна Махбуси, который порой казался ему простодушным и наивно болтливым, как ребенок. Кроме того, сертиб не принадлежал к числу тех, кто по первому впечатлению определяет человека. Самым мучительным для него было подумать дурно о человеке, который мог оказаться хорошим. Резкие слова, которые вырвались у него недавно по адресу Гусейна Махбуси, казались ему теперь неуместными. Ему было от них тяжело и неловко.

— Ты тоже отдохни немного, парень, — проговорил он мягко. — И я посплю. — И он снова ушел за занавеску.

"У-у, бестия!.. Стреляный воробей!.. — подумал Гусейн Махбуси. Нарочно ушел, чтобы не выдать своих мыслей и намерений".

Для Гусейна Махбуси, человека без всяких убеждений и принципов, сертиб Селими был не более как жертва.

Включая Махбуси в состав комиссии, которая направлялась на расследование одного дела в Тебриз, серхенг специально поручил ему не спускать глаз с сертиба, примечать каждый его шаг, запоминать каждое слово.

Гусейн Махбуси прекрасно понимал цели серхенга и успел собрать достаточно богатый материал, но уход сертиба Селими все же раздосадовал его. Махбуси был жадный, неутомимый доносчик.

Несмотря на перенесенные в пути лишения и страшную усталость, Фридун спал неспокойно, часто просыпался и снова засыпал. Даже после того как все улеглись и наступила полная тишина, Фридун находился как бы в полусне. Не спал лишь один хозяин чайной. По поручению сертиба он все прислушивался, не едет ли машина, и часто выходил посмотреть на дорогу. Услышав наконец далекий шум мотора, он поспешно вышел и вскоре вернулся с четырьмя новыми гостями.

Фридун открыл глаза и приподнялся, но, ничего не разобрав в полутьме, снова лег и притворился спящим.

— Позови сертиба! — приказал один из вновь прибывших. Но сертиб уже сам вышел на голоса.

— Как вы опоздали, сударь! — сказал он и, не дожидаясь объяснений, спросил: — Передохнете здесь или поедем дальше?

— Лучше ехать сейчас, по холодку! — ответил прибывший и вышел из чайной.

Сертиб поднял своих спутников. Больше всего хлопот причинял Софи Иранперест, которого пришлось стащить с лавки за ноги.

Немного спустя автомобильные фары, точно две пары огненных глаз, осветили дорогу на Тегеран.

Машины помчались на юг и исчезли во мраке пустыни. Только лучи, порой прорезавшие тьму на поворотах и тут же гаснувшие, показывали их стремительное движение.

Лишь после этого Фридун крепко заснул.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Проспект Стамбула, одна из центральных улиц Тегерана, кишел народом. На тротуарах, возле магазинов, толпились мелкие торговцы, громко зазывая покупателей. По мощеной камнем мостовой беспрерывно сновали взад и вперед фаэтоны, легковые и грузовые автомобили.

Жалобные голоса нищих, выкрики продавцов воды, газетчиков, коробейников оглушали прохожих:

— Подайте на хлеб!

— Кому холодной воды!

— Американские чулки! Высший сорт!

— Последние известия!.. Новая речь Геббельса!

Был час наиболее оживленной торговли.

Хикмат Исфагани шел с удивительной для его жирного тела легкостью, казалось, не слыша всех этих выкриков. Он шел, беспрерывно отирая носовым платком пот со лба, с подбородка, на затылке. Одет он был в костюм из тонкой чесучи. На голове у него была панама, которая делала его похожим скорее на европейского туриста, чем на иранского помещика и коммерсанта.

При виде этой важной особы люди, не знавшие его, испуганно сторонились, давая ему дорогу. Отвечая на приветствия изредка встречавшихся ему знакомых, он слегка приподымал панаму и той же надменно-равнодушной и медленной походкой шел дальше.

Свернув налево, к главной своей конторе, и поставив ногу на первую ступеньку небольшого крыльца, Исфагани привычным движением поднял к глазам левую руку с золотыми часами. Он самодовольно улыбнулся: часы показывали девять часов пятнадцать минут.

В течение десяти последних лет он ежедневно поднимался по ступенькам точно в это самое время.

Хикмат Исфагани прошел через узкий коридор в большую комнату, которая выходила широкими окнами на просторный, покрытый цветами двор. У входа его встретил служитель и распахнул перед ним двери.

Войдя и сняв пиджак, Хикмат Исфагани сел за стол и, послав служителя за Курд Ахмедом, начал просматривать пачку свежих газет и журналов.

Взгляд его остановился на иностранном отделе газеты "Эттелаат" от 25 июня 1939 года; пробежав глазами сообщения о напряженной политической обстановке, созданной немцами на границе Польши и вокруг Данцига, Хикмат Исфагани приступил к чтению речи Геббельса.

В это время в комнату вошел Курд Ахмед.

— Садитесь, сударь! — обратился к нему Хикмат Исфагани и указал место. — Послушайте требования Геббельса: "Франции и Англии не удастся отделаться от колониальных требований Германии… Германия не допустит вмешательства Англии в дела Центральной Европы, потому что последняя не входит в сферу английских интересов…"

Хикмат Исфагани отложил газету и посмотрел на Курд Ахмеда.

— Как вам кажется, сударь мой? Не пахнет ли тут кровью? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Да, в воздухе пахнет кровью. И нам надо держать ухо востро! Коммерсант, который сегодня не будет знать, что придержать на складах и что выпустить на рынок, завтра будет оглашать небо воплями…

Курд Ахмед сообщил своему патрону об увеличении спроса на шерстяные ткани и предложил выпустить на рынок английских шерстяных товаров на двести тысяч туманов.

— Ни в коем случае! — прервал его Хикмат Исфагани. — Этого нельзя делать. Наоборот, надо закупить на рынке весь наличный товар и запереть в складах. Война обесценивает не товары, а деньги. Надо придержать товар, забить им склады.

Хикмат Исфагани позвал служителя.

— Кальян! — приказал он ему и снова занялся газетами. Курд Ахмед пристально разглядывал этого человека, который выдвинулся еще при провозглашении первой иранской конституции и с тех пор непрерывно играл видную роль в политической жизни страны.

Хикмата Исфагани несколько раз избирали депутатом меджлиса. Одно время он занимал даже кресло премьер-министра. Активный участник игры, которая велась вокруг иранского престола, он в прошлом принимал участие в изгнании Мамедли-шаха Каджара, в утверждении власти его сына Ахмед-шаха и последовавшем затем его низложении; ему принадлежало видное место в кругах, которые подчиняли иранскую политику интересам то Англии, то Америки, то Германии, а то и всех трех государств одновременно.

Вместе с тем он завоевал репутацию сторонника "умеренной политики", "политического равновесия". Эти понятия имеют в представлении реакционных политических деятелей Ирана вполне определенный смысл. "Умеренная политика" и "политическое равновесие" в Иране понимаются как политика обеспечения домогательств конкурирующих в Иране иностранных государств. Эта политика, противоречащая интересам развития и роста самого Ирана, открывает огромные возможности обогащения, расширения торговли, увеличения прибылей многочисленным дельцам типа Хикмата Исфагани.

Наряду с личными, чисто материальными выгодами эта политика завоевала Хикмату Исфагани прозвище "патриота", "друга Ирана", что помогало ему при осложнении политической ситуации и обострении внутренних противоречий. В такие моменты он выходил на арену уже не в качестве сторонника "умеренной политики" и крупного коммерсанта, а в качестве "иранофила", "друга Ирана". Он открывал "борьбу" против реакционных кругов, становился в "оппозицию", выступал в печати с левыми лозунгами и начинал заигрывать с прогрессивными силами. Иногда он шел даже на союз с этими силами, чем запугивал своих противников из своего же лагеря, заставляя их идти на уступки, и, с другой стороны, в подходящий момент с изумительным вероломством предавал своих прогрессивных союзников, призывая уничтожать их силою оружия.

В Лондоне, Париже, Берлине, Нью-Йорке и во всех более или менее крупных центрах Европы у него были свои агенты и свои покровители, с которыми он поддерживал постоянную связь. В самом Иране этот помещик и коммерсант слыл вторым богачом после Реза-шаха. В Тебризе, Реште и Мазандеране он имел ковроткацкие фабрики. Все это создавало ему исключительно выгодные позиции в политическом мире. Трудно было найти какое-либо звено в правительственном аппарате — будь то иранский парламент — меджлис или кабинет министров, которое было бы вне сферы его влияния. Даже такой деспот и самодур, как Реза-шах Пехлеви, вынужден был считаться с ним…

Вошел служитель с ширазским кальяном и поставил его перед Хикматом Исфагани.

— Ах, как хорошо! — с удовольствием проговорил Хикмат Исфагани, затянувшись охлажденным в воде дымом, и глубоко вздохнул.

Потом он вернулся к прерванному разговору о политике.

— Общее состояние представляется мне запутанным. Немцы требуют жизненного пространства, требуют колоний. Польша и прочие европейские государства, думая о завтрашнем дне, в ужасе дрожат перед неизвестностью. Англичане охвачены тревогой за сохранение своего господства и влияния. Большевики хотя и ведут себя спокойно, но одно их существование внушает страх… Нет, мир окутан туманом. Именно поэтому в нашей стране нужны спокойствие и порядок. Надо заткнуть рты всяким авантюристам и носителям вредных мыслей!

Очевидно, эти размышления напомнили ему об Азербайджане и о случае в деревне.

— Что вы сделали с тем большевиком, который поднял шум на гумне? спросил он Курд Ахмеда. — Помните, сударь мой? Как его звали?

— Не помню! — проговорил Курд Ахмед, стараясь скрыть замешательство. Но можете быть спокойны, сударь! От старшего жандарма Али, которому я передал этого большевика, даже змея не уйдет живой из рук!

— Все же вы сообщите серхенгу Сефаи. Этим жандармам, ни старшим, ни младшим, доверять нельзя. Стоит показать им уголок сотенки, как они родную мать продадут. Сообщите серхенгу!

— Слушаюсь! — сказал Курд Ахмед и пошел к выходу, но Хикмат Исфагани, не вынимая мундштука кальяна изо рта, остановил его:

— Подождите, сударь! У меня к вам дельце!

Курд Ахмед нехотя вернулся на свое место.

— Извольте!

Хикмат Исфагани, вытянув ноги, удобно расположил в кресле жирное тело и еще глубже затянулся кальяном.

— Дела у нас, сударь, немного осложнились, — начал он. — Получена телеграмма. Товары наши прибыли из Швеции и застряли в Басре. Нечего и говорить, что доверять иракским жуликам не приходится… Могут воспользоваться царящими повсюду неурядицами и присвоить чужое добро. Что вы скажете?

Курд Ахмед сразу не мог понять, к чему клонит Хикмат Исфагани, и ответил сдержанно:

— Если прикажете, можем послать туда человека.

— Кого, вы думаете, можно послать в Басру? — спросил он.

— Можно господина Саршира… Человек он расторопный.

— Не надо… увлечется там опиумом и осрамит нас, — сказал Хикмат Исфагани и, вдруг оставив кальян, выпрямился в кресле. — А что, если этот труд возьмете на себя вы, сударь? Поезжайте хоть завтра! — И Хикмат Исфагани решительно поднялся. — Счастливый путь! — сказал он весело. — В случае каких-нибудь осложнений дайте депешу. Я просил мистера Томаса, и он приготовит соответствующее письмо. Я думаю, что затруднений не будет…

Курд Ахмед вспомнил о Фридуне. В первую минуту он решил было оставить для него письмо, но раздумал. Потом хотел предупредить заведующего складом, но и это показалось ему неосторожным.

Оставалось одно — ехать, предоставив все естественному ходу событий.

Когда Курд Ахмед вышел, Хикмат Исфагани полной грудью втянул дым из кальяна и, с удовольствием прислушиваясь к бульканью воды, погрузился в размышления о международных отношениях и перспективах своей торговли. Мирное булькание воды действовало на него успокаивающе, по всему телу разливалась приятная истома. Он закрыл веки и начал дремать, но пискливый голос неожиданно прервал его дремотное состояние.

— Разрешите войти? — раздалось у двери.

Увидя в дверях долговязую фигуру Софи Иранпереста, Хикмат Исфагани громко расхохотался. Дремоту как рукой сняло.

— Ты еще жив? — сказал он сквозь смех. — А ну, подойди, расскажи, как добрался, что было в дороге?

Софи Иранперест с увлечением стал рассказывать заранее придуманные небылицы о необычайных приключениях в пути, о перенесенных невзгодах, закончив все уверением, что готов жизнь отдать за своего господина.

— Поделом тебе! — прервал его излияния Хикмат Исфагани. — Теперь до гроба запомнишь расстояние между Джульфой и Тебризом. Запомнишь или нет?

— До могилы не забуду!

— Так сколько же километров?

— Триста, сударь!

— Повтори!

— Триста!

— Теперь ступай.

— Слушаюсь! — сказал Софи Иранперест и вышел, довольный тем, что развлек своего господина. А Хикмат Исфагани, посасывая кальян, снова закрыл глаза.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Фридун знал, что теперь он вне закона и его удел — жить, постоянно чувствуя смертельную опасность, нависшую над головой.

Порой ему казалось, что положение его было бы гораздо легче, если бы он не бежал, а предстал перед судом. Он мог бы тогда открыто рассказать судьям о бесчеловечности помещиков, нарисовать перед ними картину невыносимой жизни крестьян. Он смягчил бы сердца судей, пробудил бы в них жалость и сострадание к несчастной крестьянской доле.

Но где нашел бы он правду и справедливость? Разве судьи прислушались бы к его голосу, когда все они плоть от плоти таких, как Хикмат Исфагани, приказчик Мамед и другие!

Нет, нет! Кроме бегства из деревни, у него не было иного выхода. Лишь глупец и трус, не понимающий своих прав и обязанностей перед народом, может вручить свою судьбу в руки подлых законников или жандармов!

Путь избран. Возврат к прошлому невозможен.

В первое же воскресенье по прибытии в Тегеран Фридун отправился по адресу, полученному от Курд Ахмеда, в товарный склад Хикмата Исфагани. Тут было большое оживление. Люди сновали взад и вперед, получали товар, грузили его на автомобили, дроги, повозки. Но Курд Ахмеда на складе не было.

Фридун долго топтался в конторе склада, пока служащий не обратился к нему:

— Какой товар угоден господину?

— Мне надо видеть господина Курд Ахмеда, — смущенно ответил Фридун.

— По приказанию хозяина господин Курд Ахмед отбыл в Басру. Когда вернется, неизвестно.

И вот Фридун. сидел теперь в Тегеране в одном из полуразрушенных домов окраины.

Комната, в которой поселился Фридун, была кое-как приспособлена для жилья.

Фридун разглядывал отсыревшие по углам стены и потолок. В нишах была расставлена всевозможная посуда и домашняя утварь: фаянсовые тарелки, глиняная лампа, заржавленная кружка. Внимание Фридуна привлекла разукрашенная фарфоровая чаша с портретом Насреддин-шаха в овале.

В комнату вошла согбенная старушка и, увидев чашу в руках Фридуна, сказала дрогнувшим голосом:

— Любуешься, сынок? Любуйся, любуйся! Целого мира стоит!.. Только осторожней, не разбей!

Последние слова вырвались у нее помимо воли.

— Не бойся, мать, не разобью! — ответил Фридун и осторожно водворил чашу на прежнее место.

Женщина облегченно вздохнула.

— Правда, сынок, все это суета сует, но все-таки иметь вещь приятно. Если душа дэва заключена в склянке, как говорится в сказках, то моя душа — в этой чаше. Стоит ей разбиться, как я тотчас же испущу дух.

Сквозь низкие окна в комнату ворвались с улицы голоса. Это возвращались с работы ученики из сапожной мастерской. Солнце близилось к закату. Скоро должен был прийти Серхан, сын хозяйки, который возвращался по четвергам именно в это время.

Старуха поправила подушки на тахте и, прищурив добрые глаза, снова повернулась к Фридуну.

— Мечтала я, что будет у меня внук, я вручу ему чашу и тогда спокойно закрою глаза. А невестка не родит. Какие только заговоры и талисманы не пробовала! Ничего не помогает.