Наступит день

Сертиб вышел из себя.

— Вы еще зелены, сударь! — резко отрезал он. — Я не советовал бы вам повторять, как попугаю, лживые политические лозунги. Имейте свои собственные суждения. Пусть они отвечают требованиям истины и вашей совести. Только тогда я буду вас слушать.

Сертиб повернулся к хозяину чайной.

— Посмотри-ка на дорогу! Не видно ли машины?

Хозяин чайной вышел.

— Господин сертиб, — начал Гусейн Махбуси, и в его голосе зазвучало раболепие, — но разве высказывания его величества не отвечают требованиям истины и совести? Как я слышал, его величество, царь царей, повелитель Ирана Реза-шах Пехлеви считает необходимым стереть имя Азербайджана с карты мира и уничтожить азербайджанский язык. Какое еще может быть иное решение этого вопроса?

Вошел хозяин чайной и доложил:

— Господин сертиб, машины не видно!

Допив рюмку, сертиб отчеканил с еще большей резкостью:

— Послушай, парень! Твои уста вместе со слащавой улыбкой источают яд, и это напоминает горький шербет. Ты и злишься и смеешься в одно и то же время. Будь мужчиной, говори, как мужчина, и, как мужчина, выслушай мнение другого.

Гусейн Махбуси насторожился, и лицо его стало серьезно.

— Я же не сказал ничего особенного, господин сертиб! Я только повторил слова его величества…

— Не порочьте имени его величества! — обрезал его сертиб.

— Я не сомневаюсь, что об этих безобразиях он и понятия не имеет. Все это творится низкими людьми, занимающими разные посты от самых высоких до самых незначительных.

— А Азербайджан? Меня смутили ваши слова об Азербайджане…

— Послушайте, сударь, — вмешался в разговор Явер Азими, — почему смущают вас столь ясные вещи, если нет у вас задних мыслей?

Сертиб выпил еще рюмку коньяку и продолжал:

— Я не азербайджанец. Я такой же перс, как и вы. Но я знаю хорошо, что низкие идеи, которые, как опий, отуманили сознание некоторых людей, рано или поздно приведут нас к несчастью. Азербайджан — жирный кусок. Азербайджан сладкий плод. Быть может, проглотить его нетрудно, но переварить не так-то легко. Нельзя обеспечить свободу и счастье Ирана путем подавления других наций. Это путь самоубийства. Что может быть безрассуднее мысли, что семи-восьмимиллионный народ может поглотить равные себе по численности народы: азербайджанский, курдский, армянский и прочие?

Наступила тяжелая пауза. Сертиб медленно прохаживался по комнате. С глубокой симпатией оглядывал Фридун стройную фигуру этого человека.

Наконец усталость стала брать верх. Фридун повернулся к стене и задремал.

В чайную доносился отдаленный вой шакалов.

— Но почему их нет до сих пор? — с досадой проговорил сертиб, обращаясь к Яверу Азими.

Тот встал и молча вышел из чайной.

Сертиб подошел к столу, налил еще рюмку коньяку, но не выпил: он приподнял голову Гусейна Махбуси, взяв его двумя пальцами за подбородок.

— Вот что, сын мой! Если ты человек честный, подумай над тем, что я тебе сказал; если же шпион, то тебе повезло, как никогда. Напиши и подай! Получишь десять-пятнадцать туманов! Вот и заработок.

Не дожидаясь ответа, сертиб позвал хозяина чайной:

— Не найдется ли у тебя местечка — отдохнуть часок?

— Пожалуйста сюда, господин сертиб! — почтительно ответил хозяин. Хорошая тахта и мягкая постель. — Он приподнял занавеску в конце чайной и отворил дверь, которая оказалась за занавеской: — Эту комнату я держу для таких дорогих гостей, как вы.

— Как только прибудет машина, разбудите меня! — сказал сертиб своим спутникам и закрыл за собой дверь.

Губы Гусейна Махбуси скривились в недоброй усмешке.

— Пускай ждет, кого хочет! Но явится к нему сама смерть… в лице серхенга — подполковника…

Софи Иранперест сощурил глаза и процедил сквозь зубы:

— Не понравились мне речи этого сертиба. Из каких это он Селими? Кто он родом? — спросил он.

— Это тот самый Селими, отца которого его величество придушил в темнице в первый же год восшествия на престол. Тогда этот был еще в Европе, учился.

— Ага!.. Значит, это сын того самого Селими? Его папаша действительно был ярым русофилом!

— Так и есть! Рассказывают, что покойный, даже совершая намаз, обращался лицом не на юг, к Мекке, а на север, к России.

— Знаю, братец, знаю! Он был к тому же заклятым врагом нашего господина Хикмата Исфагани. Хорошо знаю!

— Ваш-то господин, по правде говоря, и был причиной гибели отца сертиба. А теперь поговаривают о том, что свою дочь он собирается выдать за его сына, за этого самого сертиба…

— Да нет же, вздор! Он никогда не выдаст Шамсию за такого нечестивца!

— Пусть и не трудится! У нее имеется другой претендент — серхенг.

Они замолчали.

Гусейн Махбуси опорожнил еще бокал и громко вздохнул.

— Не горюй, парень! — стал утешать его Софи Иранперест. — На то и сертиб, чтобы побраниться. Он имеет на то право. Забудь все!.. Пей до тех пор, пока ноги сами не запляшут!

Софи Иранперест выпил бокал, съел ложку плова и снова налил себе коньяку.

— Ты еще молод парень! — сказал он, вставая. — Ты быстро накаляешься и так же быстро остываешь, потому что не бывал в переделках. А мужи, долго жившие и много видевшие, оставили нам поучительные советы.

Из чаши страданий нам испить пока не дано,

Садитесь вместе, друзья, пить радостное мню!

Ведь следом за жизнью — смерть, отбытие в мир иной,

Тогда и глотка воды нам выпить не суждено…

Опорожнив бокал, Софи Иранперест попытался что-то продекламировать, но дверь, прикрытая занавеской, внезапно отворилась.

— Ради аллаха, дайте немного подремать! Прекратите эту болтовню! резко сказал сертиб и, прислонившись к косяку двери, с минуту смотрел на Софи Иранпереста.

Потом он произнес, подчеркивая каждое слово, рубай Омара Хайяма:

Есть в небесах над нами Первин — могучий бык.

Второй таится в недрах неведомых земных.

Раскрои глаза рассудка: меж этими быками

Ты на земле увидишь табун ослов дурных.

Сказал и захлопнул дверь.

Софи Иранперест насупился и, сев за стол, налил и опорожнил еще бокал коньяку.

— Строгий человек этот сертиб! — пробурчал он.

— Чем крепче уксус, тем опаснее для посуды…

Софи Иранперест принадлежал к числу тех людей, которым вино развязывает язык. Не рискуя декламировать стихи, он говорил теперь тихо, не отрывая глаз от двери, за которой скрылся сертиб.

Казалось, слово не имело никакого смысла и никакой цены для этого человека; утверждая какую-нибудь мысль, он в следующей же фразе опровергал ее; то он оправдывал какое-нибудь явление, то через минуту начинал его порицать. Так он понимал свою обязанность журналиста. И все это он делал так естественно и с такой убежденностью, как будто отсутствие логики и путаницу мыслей считал высшим достоинством. Для него, очевидно, не существовало ни ясных принципов, ни твердых понятий. Всякое положение у него немедленно могло перейти в свою противоположность.

Уставший от этой болтовни, Гусейн Махбуси прервал его то ли с целью переменить разговор, то ли чтобы развлечься:

— Неужели господин Хикмат Исфагани высадил вас посреди дороги, а сам укатил?

— Это жестокий человек! — воскликнул Софи Иранперест. — Велел шоферу остановить машину, а мне выходить вон. Я стал было упираться, тогда он взял меня за плечи и вытолкнул на дорогу.

— А за что?

— Сам виноват! Я, собачий сын, тысячу раз давал себе слово ни в чем не перечить господину. Если скажет — молоко черное, повторять за ним — черное, скажет — белое, значит — белое. Но тут черт дернул меня возразить ему.

— Но о чем же был спор?

— Мистер Гарольд спросил, сколько от Джульфы до Тебриза? Господин ответил: около трехсот километров. А я, чтобы язык мой отсох, не выдержал и вздумал поправить господина: не триста, а всего сто двадцать километров. Господин повторил, что он знает точно — триста. Я возразил опять, что сам читал в справочнике — сто двадцать. Тогда он и выставил меня из машины да еще обругал упрямым ослом.

— Так и высадил, не глядя на ночь, посреди дороги?

— Так и высадил! Вы же меня и подобрали там.

— Ну ладно, допустим, господин Хикмат Исфагани — тегеранец и привык так обходиться с людьми. Но что же мистер Гарольд?..

Софи Иранперест замотал головой.

— Тоже сказал! Эти американцы смотрят на нас, как на дикарей. Они просто забавляются нами. Когда господин высаживал меня из машины, мистер Гарольд покатывался со смеху.

— Да, зрелище было занятное!

— И не говори! — сказал Софи Иранперест. — Хорошо бы покурить опиум! как бы про себя, тихо добавил он. — В такую ночь хочется отдаться мечтам.

— Да, только с опиумом можно скоротать такую ночь, — подтвердил Гусейн Махбуси.

— И зачем мы заночевали здесь? — произнес Софи Иранперест. — Разве нельзя было продолжать путь, а те приехали бы завтра?

— Сертиб хочет, чтобы все вернулись в Тегеран одновременно. Чтобы рапорт был подан совместно во избежание разногласий.

— А что, он симпатизирует ГамидуТамиди?

— Еще как! А ведь тот лишь случайно спасся от виселицы. Гамиди придерживается тех же убеждений, что и покойный отец этого сертиба,

— Если дело попало в министерство внутренних дел, то едва ли Гамиди на этот раз спасет свою шкуру. За собой он потянет и сертиба.

— Для этого достаточно одного неосторожного слова сертиба. Этого слова и ждет его соперник серхенг.

— Мне кажется, что достаточно передать серхенгу о том, что он тут сейчас говорил.

— Да, эти слова лягут тяжким грузом на его голову. Я таки нашел его слабую струнку. Опять заведу с ним разговор и выужу у него еще кое-что. А ты должен мне помочь. Таково поручение серхенга Сефаи.

Заметив вошедшего в чайную Явера Азими, Гусейн Махбуси сказал нарочито громко:

— Выйдите на воздух, господин Софи! Голова у вас разболится… Выйдите на воздух!

Софи Иранперест поднялся и, пошатываясь, вышел из чайной.

— Откуда взялся этот болтун? — пожаловался Гусейн Махбуси. — Голова от него разболелась.

— А кто он такой? — заинтересовался Явер Азими.

— Это редактор газеты Хикмата Исфагани "Седа". Выезжая куда-нибудь, господин всегда берет его с собой, но по дороге нередко выбрасывает. Затем заставляет его рассказывать о своих дорожных приключениях. А этот, как шут, ублажает его всякими небылицами.

Послышался скрип дверцы за занавеской, а затем голос сертиба:

— Ну как? Машины все еще нет?

— Нет, господин сертиб, — покорно ответил Гусейн Махбуси. — Спите спокойно, мы вас разбудим, как только она прибудет.

— Уже третий час! Они давно должны были приехать. Уж не случилось ли с ними чего-нибудь?

— Все может быть, господин сертиб. Путь-то далекий. Возможно, заночевали где-нибудь… Не покушаете ли плова, господин сертиб? Замечательный плов.

Сертиб подошел к столу и неохотно съел несколько ложек плова

— Вы заработались в Тебризе, сертиб — сказал заискивающе Гусейн Махбуси, — Дело оказалось запутанным и трудным.

— Да, вы правы! Мне все еще трудно поверить, чтобы можно было так бессовестно оболгать человека!

— В нашей стране все возможно, сертиб! Проклятая страна! Мало ли у нас людей, которые даже родную мать продадут за грош!