Помоги проекту - поделись книгой:
То была, собственно, разведка боем, а вот планомерное наступление развернулось спустя…
«До моего появления в Совете о большевиках имелось самое нелепое представление, — одна за другой, четкие, едкие может вывести профессиональная рука чертежника, выстраивались строчки. — Я целых 2 дня затратил на заседания Совета рабочих и солдатских депутатов гор. Брянска. Готовились к съезду. Выступал с контрдокладами о войне и Временном правительстве. Предложенная мной резолюция собрала до 20 голосов из общего числа 110 — 115… 27 — 28 мая присутствовал на уездном съезде рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Мне удалось развернуть нашу позицию. В общем, сейчас организуем кампанию перевыборов и Советы и вместо 3 молчаливых большевиков надеемся как среди рабочих, так и особенно среди солдат значительно увеличить свою фракцию».
Солнце уже выглянуло из-за синего крыла леса, предвещая жаркий день.
Игнат оглядел дворик — покосившийся сарайчик, где когда-то держали поросенка, три старых яблони с узловатыми сучьями. Все знакомое с детства и все будто чужое. А в давние времена пространство за стеной дома, заросшее густой травой у забора, казалось таинственным царством, куда можно было спрятаться с книжкой и не выходить, как бы ни окликали отец или мать, пока не будет перевернута последняя страница.
С каждым, наверное, прожитым годом двор становился все прозаичнее и меньше по размеру, пока не превратился, как сейчас, в крохотное пространство, которое можно вдоль и поперек измерить двумя десятками шагов.
Но все равно облик родного людиновского уголка вызывал приятные чувства.
Да, на чем он остановился? Чуть подробнее хотел написать в своем отчете о том, что еще удалось сделать в самом Брянске.
«Ввиду чудовищных представлений о большевиках я прочел в Брянске 4 доклада о задачах нашей партии, популяризируя постановления Всероссийской конференции. Присутствовало каждый раз от 300 до 800 человек. И одну лекцию… об империализме, присутствовало др 400 человек… Прочел рабочим арсенала (было 300 чел.) доклад «О задачах профессионального движения»… Провел 2 митинга-лекции. Присутствовало от 300 до 600 человек. Развернул нашу муниципальную платформу. Выступаем самостоятельно. Перепечатали 2 листка по поводу выборов в самоуправление… Собираем связи с окрестными организациями. Вместе с Бежицким комитетом организуем губернскую конференцию. Пока имеем связи с 11 — 12 организациями по Орловской губернии. Предприняли объезды по уезду и губернии. В общем организация крепнет и сразу охватывает все стороны современной жизни».
Теперь надо о Бежице и Мальцевщине… Вспомнил, как у иных товарищей в Москве при словах «Брянский промышленный район» возникало представление только об одном крупном городе Орловской губернии. А Брянск — лишь своеобразный административный центр, а главные заводы — вокруг него. Это обстоятельство говорит и о высокой концентрации пролетариата в целом большом крае, который по территории не меньше иной губернии, и об определенных сложностях в охвате огромного отряда рабочего класса единым руководством.
Посему в отчете решил выделить отдельный самостоятельный раздел:
Записал о Паровозной Радице и ее вагоностроительном заводе: организация объединенная, скорее иитернационалистская, не более ста человек. Затем о хрустальной фабрике в Дятькове, где семьсот — восемьсот рабочих и организация до ста человек — смешанная, по с уклоном к большевикам. И в этих населенных пунктах за неполные два месяца сумел побывать и там прочесть лекции.
Ну-с, теперь остается перейти к Людинову, куда как раз он этой ночью приехал и где сидит сейчас во дворе родительского дома и составляет этот самый отчет…
Нет, все-таки надо бы сейчас, пока еще не очень жарко, пробежаться к Ломпади и искупаться…
— Игнаша? Ага, вот ты где! — Тонкие руки Нюрочки плотно обвились вокруг шеи, горячая щека прижалась к его лицу. — А я, дуреха, проснулась, глянула — тебя в комнате нет. И, знаешь, испугалась даже…
Игнат обнял сестру и хотел поднять ее к себе на спину, как делал с ней маленькой, но расхохотался:
— Какая же ты большая, Hюра! Настоящая барышня…
— Да, стала большая, — повторила она, — и прибавь: красивая.
Она стояла перед ним стройная, одинакового с ним роста. Кожа на лице, как и у него, чистая и светлая, глаза такие же серые и только пышные волосы, заплетенные в длинную тяжелую косу, были светлее, чем у него, и отливали настоящим золотом.
— Ну-ну, не задавайся, — произнес Игнат. — Тебе еще рано кокетничать, — четырнадцатый год только.
— А что, разве быть красивой в четырнадцать зазорно? Погляди, погляди на меня. Ничего не замечаешь? А воротничок? Ты ведь сам мне его вчера подарил и сказал, что он мне пойдет. Правда, я в нем нарядная?
На платье выделялся белый кружевной воротничок. Игнат сам выбрал его в Москве в галантерейной лавке и сейчас очень обрадовался, что подарок понравился сестре.
Дарить ей подарки повелось с самых ее ранних лет. Когда-то это были куклы, потом платья, когда стала школьницей — обязательно книги…
Два года назад, когда Игнат жил в Петрограде, Нюрочка приезжала к нему во время летних каникул, и он на Невском купил ей нарядное пальто с капюшоном. Их сестра Дуня, у которой Нюрочка остановилась, чуть помоложе Игната, но уже замужем и потому хозяйственная и практичная, даже попеняла брату:
— У самого на определенном месте брюки скоро станут, как решето, а такими деньгами бросаешься.
— Спасибо, что напомнила, брюки с получки куплю. Но Нюрочке хочу устроить праздник… Разве ты за неё не рада?
В те дни они вдвоем заходили в кондитерские, пили там чай с вкусными сухариками и пирожными, побывали в Литовском народном доме, где слушали Шаляпина и других знаменитых артистов, бродили вдоль Невы и декламировали стихи.
Когда Нюрочка только училась читать, она изумлялась, сколько стихов знает наизусть брат. Но он не просто декламировал любимых поэтов, а всегда устраивал из чтения увлекательную игру. Вот они вышли из дому, в его руке ее ладошка, сестра старается поспеть в такт его широким шагам, а в небе отдаленный раскат, и он, Игнат, тут же — тютчевское: «Люблю грозу в начале мая, когда весенний первый гром…» Зимой, когда закрутит, — наготове пушкинское: «Буря мглою небо кроет…» Пойдут к поезду встречать отца, Нюрочка уже знает, что Игнат вспомнит некрасовские строчки о железной дороге. Но не просто будет иллюстрация к пейзажу, а вспомнятся те самые стихи, как на косточках народных ложились в землю рельсы и шпалы. Бродить же по Петрограду — значит на каждом шагу вспоминать и вспоминать Пушкина: и «адмиралтейскую иглу», и «Невы державное теченье, береговой ее гранит…»
Он не мог тогда поселить Нюрочку у себя, потому что ютился в маленькой каморке, где стол, стул и кровать, да и подпольщику это было бы опасно. Но для младшей сестры он нашел время, чтобы быть с ней чаще. А когда уезжала домой кроме нарядного пальто, о котором говорила, что второго такого не сыщешь не только в Людинове, но даже в Брянске, Игнат вручил ей и книги — стихи их любимых поэтов.
Тогда, в пятнадцатом году, в Питер приезжала и мама, внезапно тяжело заболевшая. Игнат и Евдокия показывали ее хорошим докторам, но помочь ей было уже нельзя. Возвратившись домой, она вскоре умерла. Перед тем как отойти, тихо сказала: не так докторов, как напоследок Игната хотела повидать. Боялась, что снова заберут его и они уже не свидятся…
Сейчас в людиновском доме, кроме отца, у Нюрочки не было никого из близких. Брат Алексей, чуть постарше ее, учился в Дятькове и там жил. И потому несказанный счастьем оказался приезд Игната, которого она любила, как ей казалось, больше всех на свете.
Помнила, что, как только научилась ходить, они с Игнатом стали неразлучными — не отпускала дома его ни на шаг, ревела, когда он уходил в училище ли, к друзьям. И потом, когда подросла, старалась не расставаться с ним, если он шел даже на собрания или маевки…
Нюра, снова обняв Игната, вдруг заметила на чурбачке записную книжку и карандаш и смутилась:
— Ты занимаешься, Игната? Ой, прости, что помешала… А помнишь, когда я была совсем-совсем маленькая, а ты делал дома уроки, я залезала к тебе под стол и играла в школу…
— И, подражая мне, брала с собой школьный завтрак — кусочек хлеба и четыре или пять малюсеньких кубиков сала, — добавил Игнат.
На крыльце появился отец:
— Никак опять вдвоем что замышляете? — усы пышные, в разные стороны, в глазах, окруженных сеточкой морщин, добрая усмешка.
Нюрочка прыскает в кулак, вспомнив, как они в середине апреля вместе с Игнатом невольно разыграли отца.
Игнат появился в Людинове неожиданно Из Новониколаевска, когда его освободила революция, успел послать открытку, что едет в Питер. Оттуда — вторую: жив, здоров, скоро объявлюсь. Но когда «скоро» — не сообщил. И вот Нюрочка спешит домой из училища и глазам не горит — Игнат перед нею! А как поверить, когда разглядеть мешают, слезы. Идут домой в обнимку, и уже у двери Нюрочка озорно предлагает: «Войду одна, сяду за стол и — отцу: «А почему Игнату не наливаете?..» Так и сказала. у отца — ложка из рук. Мигом догадался — и на крыльцо: «Игнат, сын!..»
Иван Васильевич усмехается, вспоминая розыгрыш. На плечах железнодорожная тужурка — собрался на смену. С апреля — всего второй приезд Игната в родительский дом, нет у него свободного дня, чтобы в гости по-домашнему, без спешки. Потому до поздней ночи проговорили, в основном о том, как пойдет дальше жизнь. У отца — уйма «почему», и так и эдак бы, на его взгляд, следует кое-что в производстве менять, но, может, пока не время?.. Понимает, какую ношу принял на себя Игнат: только бы здоровье не подвело… Потому и просьба: выбраться хоть на несколько дней, в отцовском дому отвести душу… И Нюрочке — счастье бы…
Но, может, не родным стал уже дом, когда в нем — новая хозяйка? Так ведь как отцу одному, когда и Нюрочка, и Алешка, считай, на руках, да и самому только за пятьдесят перевалило…
Не второй матерью Нюрочке привел Иван Васильевич; в дом Анну Михайловну, расторопную, средних лет, из бывшего купеческого звания хозяйку, себе — помощницей и женой.
Что Игнат может сказать? Отца отлично понимает. Дело житейское. Одно только вдруг перевернет душу, когда прижмется Нюрочка к отцу — ив голосе дрожь: «Не зови ее, как меня… Можешь Анной… Только не как меня…»
Соколов шагает споро. Волосы спутались от жары на лбу, косоворотка расстегнута.
— Вечерком, на зорьке, махнем на Ломпадь? У меня теперь своя, двухвесельная, с килем!.. С ребятами построили. Да ты должен их знать — Захаров да Васек Поляков… В твоем кружке начинали. Ну, так как насчет зорьки?..
— Спасибо, Михаил, но не смогу. В Брянск надо сегодня же возвращаться, а потом в Москву, на бюро с отчетом. Тут, знаешь, одно дело у меня в голове закрутилось… Лучше расскажи, что вам за два месяца удалось?
— С восьмичасовым рабочим днем в заводе поздравь, — ' на ходу бросает Соколов. — Но, скажу тебе, умора была. Цирк!
— Что, капиталисты встали поперек?
— Э-э, не так-то все просто оказалось! Поначалу все наоборот: против были меки, а заводское начальство — ни гу-гу. Дескать, делайте, как знаете, а мы, мол, умываем руки. И, представь, умыли-таки, сволочи! Рабочий день мы сократили с двенадцати часов до восьми, и резко упали заработки рабочих.
Игнат остановился:
— Расценки-то остались прежними?
— Ага! — подхватил Соколов. — Получилось: меньше рабочих часов — меньше и в кармане. Но самое главное — дирекция завода, потирая ладошки, — пальцем на нас: вот они, смутьяны, большевички, которые вас к разору привели… Понимаешь, какую штуку проклятые с нами сыграли?
- И вы — в кусты?
— Ага, испужались, прямо, знаешь, в штаны от страха… — захохотал Михаил. И серьезно: — Я - по цехам. Так, мол, и так. Давайте от профсоюзной организации создадим комиссию из самых сознательных рабочих, а не из горлопанов и тех, что из-за угла… Создадим комиссию — и в бухгалтерию! Не зря, понимаешь, я в бухгалтерии когда-то начинал рассыльным, И что ж выяснили? За все годы войны выпуск снарядов, мин и другой армейской продукции на нашем заводе вырос чуть ли не в пять раз, а оплата за изготовление всех этих снастей не прибавилась ни на копейку! Куда пошла прибыль, кто ее прикарманил? Ну и началось такое, что пришлось начальству платить рабочим сполна…
Снова, как и утром, обрадованно подумал: вырос Михаил… И тут же возникла мысль, что ровным счетом ничего нельзя сделать одному, если не разбудить, не привести в движение энергию других.
Этот вывод он в первую очередь а старался донести до сознания людей, выступая перед ними с докладами, встречаясь на собраниях. Вывод этот был самым главным в работе всей партии, в деятельности ее ответственных организаторов и пропагандистов.
Об этом и Ленин писал сразу же после Апрельской Всероссийской конференции, обращаясь к самым широким слоям рабочих: «…если вместе с капиталистами вы могли победить в несколько дней, простым взрывом народного возмущения, то для победы против капиталистов и над ними необходимо не только это. Для такой победы, для взятия власти рабочими и беднейшими крестьянами, для удержания ее, для умелого использования ее необходима организация, организация и организация… Работайте над организацией ежедневно и ежечасно, работайте сами, этой работы нельзя передоверить никому. Добивайтесь такой работы, чтобы полное доверие масс к передовым рабочим. складывалось постепенно, прочно, неразрушимо. Вот основное содержание всех решений нашей конференции. Вот главный урок всего хода революции. Вот единственный залог успеха…»
И теперь, разговаривая с Михаилом, Игнат напомнил. ему этот главный урок и удовлетворенно еще раз отметил, что людиновские большевики расширяют и уверенно завоевывают доверие масс, направляя их на решение самых жизненных, самых насущных задач революции. Когда рабочие сплачиваются в конкретной работе, в борьбе за свои права, а не следуют одним лишь словесным призывам, тогда они действительно становятся организованной и непобедимой силой.
Но не только на заводе помогают большевики сплачиваться, наезжают и в окрестные деревни. Сам Михаил побывал уже на станции Куява, откуда недавно в комитет пришло письмо: «При нашей станции — деревенька, а меньшевики грозятся всех мужиков записать в свою партию». Поехал, объяснил, кто — за трудовой народ, а кто — пособник буржуев, хотя и кричит о свободе.
— Стали мужики просить записать их в нашу, большевистскую партию, — сказал Соколов. — Сейчас на комитете решили: объехать все окрестные села, помочь беднякам создать свои большевистские организации.
— Курс на округу — верный, — подтвердил Игнат. — Но, думаю, одними ближними соседями вам не обойтись. На Калугу прицел!
— На губернию? Ну, ты и хватил! — хмыкнул Михаил. И тут же: — А что, скажешь, кишка тонка? Брянск и Бежица повели ведь за собой всю Орловскую губернию, почему мы, людиновцы, так не можем у себя, в Калужской? Только как и с чего начать?
Уже подошли к дому, где помещался комитет. Сели на ступеньки. Игнат стал рассуждать. Орел и Калуга — не пролетарские города. Потому там почти нет большевиков. Исходя из создавшейся ситуации, Орловскую губернскую конференцию РСДРП (б) будут собирать Брянский и Бежицкий комитеты. Начали уже объезд уездов, из Москвы на днях он заедет в Орел. Им же, людиновцам, следует связаться с Калугой и тоже вести дело к тому, чтобы начать сбор губернских партийных сил.
— Чем смогу — помогу сам, — пообещал Игнат. — С Брянского завода, думаю, охотно приедут наши товарищи, если понадобится… Осилим?.. — И — с подмигом: — А может, все-таки махнем на Ломпадь? Прямо сейчас?
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Странную особенность подметил за собой Митя — некое раздвоение личности. Ну, раздвоение, наверное, сильно сказано, но недоумение при оценке отдельных событий — это точно.
С самого детства он знал, что именно рабочие люди, такие, как в его родной Бежице, создают все богатства на земле, которыми, увы, владеют другие. И потому всем жаром сердца разделял убежденность Шуры, Михаила Иванова, Шоханова и других бежицких большевиков, которые не уставали на всех собраниях и митингах говорить о том, что только власть рабочих принесет истинную свободу народу.
В обществе старшего брата Митя вообще чувствовал себя уверенно. Достаточно было одного Шуриного слова, одной его реплики, например, в разговоре с отцом, чтобы Митя сразу принял сторону брата.
Но выступал Уханов в зале каменного училища, и сотни людей — рабочих, таких же, как Митя, учащихся — ему аплодировали. И возникало в Митиной голове это самое недоумение: а так ли уж во всем Уханов не прав?
— Мы протягиваем большевикам руку и говорим: давайте прекратим словесные распри и будем дружно, сообща укреплять революционные свободы, завоеванные народом, — обращался к собравшимся Уханов. — Однако большевики, такие же социалисты, как и мы, не видят it нас союзников. В представителях черной, желтой расы они готовы видеть соратников и единомышленников, а в нас, своих кровных согражданах и товарищах по революционной борьбе, они видят злейших врагов. Так кто же распыляет силы революции, кто безнадежно ее предает, растаптывая принцип единства, священный лозунг, провозглашенный Марксом и Энгельсом, «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»?..
Может, действительно что-то есть в этом понятии «русская революционная демократия», и нельзя его сбрасывать со счетов? Но вот же сначала бежацкие, затем брянские большевики решительно отмежевались от меньшевиков и создали свои, самостоятельные партийные организации.
Митя не раз слышал, как Фокин повторял слова Ленина, сказанные на Всероссийской конференции: «Нам говорят: вы себя изолировали, вы наговорили страшных слов о коммунизме, напугали буржуа до родимчика… Пусть!.. Да, мы в меньшинстве. Ну что же! В это время угара шовинизма быть социалистом — быть в меньшинстве, а быть в большинстве — значит быть шовинистом…»
— Значит, не на жизнь, а на смерть? — спрашивал Митя Шуру. — И никаких примирений не может быть?
— Только так! А ты считаешь, что Ленин не прав? Тогда припомни один-единственный вчерашний день, и ты безошибочно ответишь себе, можно ли примириться с политикой соглашателей…
Вчера после восьми вечера Ванюша Забелин и Митя сменились с поста у дверей дома социалистических организаций. Теперь можно было сдать винтовку и идти домой — оба жили рядом, но разводящий передал распоряжение явиться к Уханову.
Исполком Совета рабочих депутатов размещался тут же, в одной из комнат бывшего особняка Буковцева — наверное, самой большой, которая директору завода служила гостиной.
Уханов, как и положено, сидел на председательском месте, а заместители Александр Медведев и Чернявский — по краям стола. Тут же находились члены исполкома Владычкин и Гончаров, а Иванов Михаил расположился в уголке.
Уханов протянул Мите и Ване по стопке бумажек и пояснил:
— Это распоряжение Совета о выселении семей, злостно не желающих вносить квартирную плату. Пойдете по адресам и предупредите: в случае невыполнения — именем революционной власти… Тут указан срок…
Шура громыхнул стулом так, что тот упал на пол.
— Рабочий Совет выкидывает на улицу… рабочих! Можно ли придумать более безумное издевательство?
— Что, продолжение дискуссии? — фыркнул Владычкин. Он сидел поодаль, утонув в массивном кожаном кресле. — Как бы ни назывался Совет — рабочим, революционным, народным, прежде всего он должен стоять на страже порядка и законности, а не поощрять анархию. — Породистое, с крупным обвислым носом и темными мешками под глазами лицо социалиста-революционера Владычкина выразило крайнюю степень брезгливости.
Суетливый, юркий меньшевик Чернявский примирительно поднял руку:
— Оставим препирательства. Это наше решение прошло большинством голосов. Но разве не мы, Совет, еще недавно выносили постановление — переселить из антисанитарийных бараков рабочие семьи? Это был действительно акт гуманизма. Но, простите, квартирную плату никто не отменял.
— Но она непомерна для рабочего кармана! — перебил Шура.
Иванов набычился и кивнул ребятам с повязками членов рабочей милиции:
— Айда на улицу!
Сбежал с крыльца, похлопал по деревянной кобура маузера:
— Вот на каком языке надо с вами разговаривать, господа соглашатели! Погодите, придет время… — И — Мите с Ванюшей: — Давайте повестки! Глядите, что я с ними делаю…
Послюнявил огрызок карандаша и на оборотной стороне извещения накарябал: «На основании революционного сознания произвести выселение не могу».
— Проверь, гимназия, ошибок нет? А то мы с Ванюшкой по сравнению с тобой всего-навсего ремеслуху кончали, — озорно подмигнул. — Давайте-ка на каждой повестке — такую же резолюцию. И завтра этим господам-социалистам вернете. Пусть злятся, а рабочую совесть марать не будем…
Вспомнив этот вечер, Митя неожиданно спросил:
— У тебя есть «Капитал»?
— Так сразу и «Капитал»? — хмыкнул Шура. — Однако самому разобраться в серьезной литературе давно пора. А то указываешь в анкетках: «Знание языков — немецкий, французский, латынь. Читаю, пишу», а подчас тебе приходится объяснять азы, как неграмотному мастеровому… Этот сверток помнишь?
На дне ящика письменного стола, который выдвинул Шура, — завернутые в клеенку, уже изрядно пожелтевшие газеты и брошюры.
Память тут же подсказала: когда в девятьсот двенадцатом году брат уезжал в Питер поступать в Технологический институт, он вытащил во дворе из-за поленницы дров этот сверток и, прежде чем закопать в огороде, показал Мите и Алексею:
— Если вдруг придет какой человек и спросит кого из нас: «Ну, как поживаете, медвежата?» — откопаете и передадите ему.
Никто не объявился с паролем, и сверток пролежал нетронутым много лет.
Шура развернул клеенку, вытащил зачитанную, с бурыми разводами сырости брошюру, напоминающую школьную тетрадку, на обложке которой было напечатано: «Н. Ленин. «Две тактики социал-демократии в демократической революции». Женева, 1905 г.»
Поделиться книгой: