Сезон ведьмы

Харви еще острее почувствовал себя идиотом.

Ник опять помолчал – на этот раз дольше, чем прежде. Потом тихо добавил:

– Но звучит здорово.

Харви, приободрившись, кивнул:

– Да. А тебе знакомо чувство, как будто тебя что-то сильно ранит, и ты не понимаешь почему и не знаешь, как соединить одно с другим, чтобы получился смысл?

Ник прикусил губу:

– Я стараюсь во всем разобраться. Но… не всегда удается.

– А мне почти никогда, – честно признался Харви. – Но иногда я иду в школу, вижу одну девчонку, и вдруг все, что было покрыто мраком, становится кристально ясным. Или вхожу в дом, и кажется, будто случилось что-то плохое, и вдруг вижу своего брата. Или иду через лес, подхожу к дому той девчонки, дверь открывается, и мне уже все равно – туман на улице или дождь. Все вокруг становится совершенно четким и обретает смысл. Все сияет.

Харви умолк, думая о брате. Было что-то такое, что давно его тревожило, однако Харви по характеру не способен долго грустить. Он изо всех сил постарался вспомнить, что же это такое, напрягся так, что голова заболела, но так и не вспомнил.

Из голоса Ника исчезла мягкость, от которой он, похоже, слегка терялся, и вернулся привычный цинизм.

– А, девчонка?

– Не просто девчонка, – поправил его Харви. – А одна-единственная.

– Девчонок на свете много, – заметил Ник. – Я бы на твоем месте не стал себя ограничивать. Раз уж мы заговорили о чудесах этого мира, в нем полным-полно очень симпатичных…

– Они на нее не похожи, – возразил Харви. – Эта девчонка способна изменить мир. Любовь придает смысл всей вселенной. Надо быть глупцом, чтобы отказаться от ключа ко всем тайнам мироздания.

– Значит, она тебе нравится, потому что дает тебе ответ на все вопросы?

– Она и есть ответ, – сказал Харви. – И дело не в том, дает она мне что-нибудь или нет.

Вдруг какой-то маленький мальчишка дернул Харви за широкие потрепанные джинсы. На лице у него было написано: я уже устал ждать, сколько можно вести какие-то глупые разговоры о любви?

– Прости, – спохватился Харви. – Чего ты хочешь?

Малыш сразу приободрился.

– Тигра!

Харви стал рисовать у него на лице большое оранжевое пятно и широкие черные штрихи.

– Слышь, смертный, ты всегда с незнакомцами так разговариваешь? – тихо спросил Ник. Из его голоса опять исчезла резкость.

– Нет, – рассеянно ответил Харви. – Я вообще побаиваюсь разговаривать с незнакомцами.

– Ты же мог мне такую лапшу на уши навешать! – воскликнул Ник. – Углубился в философские рассуждения о каких-то там чувствах… Обычно я с людьми или занимаюсь сексом, или проклинаю их, делов-то…

Харви слушал вполуха, углубившись в рисование тигра, но вдруг осознал, что этот странный тип произнес при ребенке слово «секс». Он бросил на Ника возмущенный взгляд.

– А что такого? – спросил Ник, вроде бы даже уязвленный. – Это же здорово. Приятно. Мне нравится. Просто ты не понимаешь. У некоторых людей сердца жесткие и холодные, как высоченная каменная стена.

– Прости, – сказал Харви, – но все это чушь. Сердца – это не стены. Можно выстроить стену вокруг сердца, если не хочешь, чтобы тебя ранили, только это очень грустно. Ведь тогда у тебя не будет вообще никаких чувств.

Ник прикусил губу.

– Ч… чувства? У меня их давно не было. Но в жизни… Я, кажется, имел какие-то… чувства. Ведь я же способен говорить о них.

Он отвел глаза и стал аккуратно складывать раскиданные эскизы. Харви смягчился. Сейчас, в таком чудесном расположении духа, он не мог долго сердиться. Ужас и тревога, страхи и сомнения легко соскальзывали с блестящей глади его разума. Харви наложил последние штрихи – тигр получился отменный – и стал вполголоса напевать.

– Да ты, кажется… и вправду счастлив. – Голос Ника снова зазвучал растерянно.

– Да, – подтвердил Харви. Отступил на шаг и показал малышу его тигриное лицо в зеркале. У него за спиной Ник что-то прошептал – Харви не расслышал.

В зеркало ударили солнечные лучи. Тигриное лицо получилось даже лучше, чем Харви рассчитывал. Оно было как настоящее – настолько, что на миг Харви даже почудилось, будто нарисованные усы дернулись.

Малыш расплылся в восхищенной улыбке. Он не верил своим глазам. Харви усмехнулся в ответ и тихонько рыкнул. Опустил зеркало, и на мгновение в нем отразился Ник. Он как раз подмигнул малышу и как-то таинственно улыбнулся. И улыбка была совсем незлая. А может, и вообще все его улыбки были незлыми, подумал Харви, погруженный в чувство всеобъемлющей теплоты ко всему на свете.

Харви часто бывал пугливым или подозрительным. Но он этого не хотел. Так уж само получалось. А сейчас вдруг понял, как это исправить.

Может, Ник просто одинок или несчастлив. И Харви тепло улыбнулся парню.

Нику это заметно понравилось.

– Какие красивые эскизы. Много рисуешь?

– Всегда, когда есть возможность. – Вопрос захватил Харви врасплох, но он был признателен за этот внезапный интерес. – Когда отец не видит.

Ник одобрительно кивнул:

– Мне нравятся бунтовщики.

– А ты рисуешь?

– Не так. Символы для ритуалов и тому подобное. Для школы, – пояснил он. – Для уроков повышенной сложности.

– Ах, повышенной, – протянул Харви. – Да ты, видать, ботаник.

Едва он произнес это слово, как сразу понял, что невежливо называть ботаниками людей, с которыми только что познакомился. Томми часто звал так его самого, и Харви это нравилось. У Томми получалось мягко, по-доброму. Харви надеялся, что и у него не прозвучало как грубость.

Ник, все так же улыбаясь, провел рукой по черным волосам.

– Как скажешь, увалень деревенский.

У Харви не было друзей среди мальчишек, и он плохо знал, что можно им говорить, а чего нельзя. Обычно ребята в школе смеялись над ним за любовь к рисованию, за то, что он дружит только с девчонками, за то, что не любит болтать о футболе. Харви всегда подозревал: если в нем действительно есть какой-то изъян, видимый отцу, то и ребята тоже его замечают.

И вдруг ему с надеждой подумалось: хорошо было бы иметь хоть одного друга среди ребят.

– Любишь футбол? – спросил Харви.

– А что такое футбол? – растерянно заморгал Ник.

– Вот и я точно так же к нему отношусь, – усмехнулся Харви.

Детская очередь, казавшаяся бесконечной, наконец почти иссякла, и по всей ярмарке сновали малыши с красивыми узорами или фантастическими рисунками на лицах. С ними ярмарка выглядела гораздо ярче, и Харви подумал, что и самим малышам стало светлей и радостней. Об этом Харви и мечтал – добавить в окружающий мир немного света. Небо стало темнеть, но благодаря этому горизонт окрасился чистым золотом.

Харви казалось, что с его глаз слетели все тени страха и сомнений, и все, куда ни кинь взгляд, засияло.

У чертова колеса Сабрина разговаривала с учительницей. Сумерки довольно быстро накрыли поляну, и чертово колесо маняще засияло во тьме тонким ободком огней. На легком ветерке они плясали по светлым локонам Сабрины, спотыкаясь лишь на узкой темной полоске ее ободка для волос. Харви заметил, как девушка украдкой бросила взгляд на палатку и поняла, что очередь рассеялась. Значит, он скоро придет.

– Это она, – сказал Харви Нику. – Единственная девушка на свете. Сабрина. Правда, она самая красивая под небесами?

В голосе Ника прорезалась хрипотца.

– Черт возьми, да. – Он нетерпеливо побарабанил пальцами по прилавку. – Значит, вот она какая, знаменитая Сабрина. Так я и думал.

Харви озадаченно нахмурился, но его отвлекла внезапная вспышка света. Малышка с бабочкой на лице вместе с сестрой села в кабинку чертова колеса. Кабинка дернулась и пришла в движение, вокруг нее расцвели разноцветные огоньки, сложившись в силуэт бабочки с распростертыми крыльями. Постепенно крылья перетекли в рубиново-красную розу с раскрывающимися лепестками.

Переливчатое отражение упало на Сабрину, и она словно попала в луч прожектора. Ее гладкая прическа вдруг окрасилась темным багрянцем. Роза превратилась в вечернюю звезду с семью хрустальными лучами, крутящимися вместе с колесом, а золотые волосы стали снежно-белыми. Харви изумленно ахнул и потянулся за карандашами. Так иногда случалось – Сабрина словно преображала мир, просто находясь в нем. Его девушка – волшебница.

Он хотел взять бумагу, но в этот миг его взгляд упал на Ника. Тот поднял руки, словно обрамляя звезду длинными пальцами. Глаза Ника были широко распахнуты, и тьма в них наполнялась ослепительно-белым светом.

Харви восторженно выдохнул:

– Вот это да! Просто волшебство.

Он коснулся карандашом бумаги и быстро набросал Сабрину под чертовым колесом, уделив особое внимание полету цветных точек по белому листу, превращая ничто в отражение красоты.

Ник слегка кашлянул.

– Поделишься?

– Чем? – До Харви не сразу дошло, о чем говорит Ник; сообразив, он придвинул к нему миску с шариками жвачки. – Конечно.

Ник с медленно расплывающейся довольной улыбкой взял шарик.

– Отлично.

Над ярмаркой, там, где темно-синий купол неба, спускаясь к горизонту, перетекал в зеленый, медный, а затем золотой, внезапно и неслышно, как цветы в тени, распустились фейерверки. Искрящиеся красные лучи рассекали тьму, как кровавые звезды.

– Боже мой! – воскликнул потрясенный Харви.

– Он тут совершенно ни при чем, – пробормотал Ник. – Не понимаю, за что ему надо возносить хвалу.

Харви засмотрелся на мерцающие переливы цвета. К красным розам добавились тонкие линии желтых одуванчиков, белые сгустки перекати-поля, ярко-синие крапинки незабудок, зеленые петли листвы. Ночное небо было словно гость, пришедший нежданно с букетом огненных цветов.

– На прошлогодней ярмарке ничего подобного не было, – проговорил Харви. – Какая красота. – Теперь он понял, что даже в темном лесу иногда распускаются цветы, неожиданные и ослепительно-яркие. Как же он раньше этого не замечал?

– Ты рисуешь картину, и тебе это нравится. – Голос Ника звучал радостно. – Но это ерунда. Я могу сделать так, что все это чертово колесо слетит с опор и покатится по ярмарке, освещая все вокруг.

Харви оторвался от рисунка.

– Если чертово колесо слетит с опор и покатится по ярмарке, то…

Лицо Ника вспыхнуло энтузиазмом. Он зачем-то засучил рукава.

– Это будет великолепно и артистично?

– Погибнет много людей. Это будет…

– Сумбурно? – скривился Ник.

– Ужасная трагедия!

– Да, верно. – Ник разочарованно опустил рукава. – Как хорошо, что этого не случилось.

Харви кивнул, на миг ужаснувшись хищным фантазиям Ника. Холодок неловкости быстро миновал – в последнее время все тревоги рассеиваются так быстро, словно их легкой рукой стирает художник, который рисует картину его жизни, не допуская нарушающих гармонию ошибок. Ник, должно быть, подобно Сабрине, горячо и необъяснимо любит фильмы ужасов. От этой мысли Харви посветлел.

– Хочешь, пойдем, познакомлю с Сабриной? – предложил Харви.

Ник мгновенно просиял:

– С удовольствием. Дай подумаю об этом минутку.

Харви кивнул:

– Мы никуда не торопимся.

Он убрал карандаши, краски и бумагу, в счастливой дымке размышляя о фильмах ужасов и о свиданиях пара на пару. Ему часто приходило в голову: хорошо было бы найти хорошего умного парня для Роз. Успев немного познакомиться с Ником, Харви понимал, что отец Роз не одобрит такой дружбы, но, может быть, это не так уж важно.

– Слушай, у тебя есть девушка?

– Может и не быть, – беззаботно отозвался Ник. – Если надо.

– Это как? – нахмурился Харви.

Ник всхлипнул, словно стараясь не заплакать.

– Не бери в голову. Тебя ждет Сабрина.

Ее имя пробудило в душе Харви смутное воспоминание. В душе зародилось подозрение, но вскоре оно тоже ускользнуло сквозь пальцы, и его захватил необоримый порыв откинуть тревоги и радоваться жизни. Он подумал о Сабрине еще раз и постарался уже не отвлекаться.

– Ты сказал, – медленно произнес Харви, – «значит, вот она какая, знаменитая Сабрина». Что это значит? Чем она знаменита?

– Не сходи с ума, – ответил Ник. – Я же не виноват, что ты ничего не знаешь.

– Черт возьми, что все это значит?

Он и сам понял, как резко прозвучал его собственный голос, словно предупреждая об опасности. Палатка превратилась в тесную ловушку, полную теней. Ник встал с табуретки. Казалось бы, бояться нечего, Харви был выше Ника, однако в этом парне таилась угроза. Он двинулся на Харви, нацеливаясь, как хищник, и тот отшатнулся. С лица Ника словно свалилась маска, в глазах полыхнула тьма, и Харви замер от ужаса. Как же он глуп! «Никакой это не друг», – подумал он с леденящей уверенностью. Перед ним стоит исконный враг.