Помоги проекту - поделись книгой:
Двигатели прогрелись, и неприятный ранее шум перешёл в сытое урчание, уже не напрягающее слух. Заодно и вибрации как-то незаметно пропали. Стоят оба движочка на стендах, поют свою песню и не дрыгаются. Тут и народ начал понемногу отмирать и переглядываться. Лица у всех довольные. А уж инженеров и техников, когда они показания приборов озвучили, и вовсе аплодисментами, как артистов в театре наградили.
Похлопал и я. Ладоней не жалко, а незнакомые ранее мне специалисты лишний раз обернулись, позволяя их повнимательнее рассмотреть, когда они на месте спокойно стоят.
– Степан, столичных заметил? Я девятерых насчитал, – шепнул я на ухо моему заму по безопасности. Вряд ли нас кто услышит и внимание обратит. Шумно тут у стендов, и со светом не очень хорошо.
– Их тут дюжина. Всех Густавсон привёз. Ещё трое слева стоят, на десять часов смотри, у колонны, – ответил он мне, не меняя выражение лица и подсказывая, где можно увидеть незамеченную мной троицу, – Всех проверили. Это люди Мещерского. Советника Императора. У одного из них есть в сейфе гостиничного номера копии довоенных итальянских чертежей этого двигателя. Каким-то Ивеко он в них значится, с кучей букв и цифр. Ещё там нашлись чертежи совсем маленького двигателя. Обозначен, как Ламборджини на три цилиндра. Мои люди всё сфотографировали. Вечером покажу.
Столичных гостей я вычислил быстро. Наверное они какие-то меры приняли, чтобы стать незаметнее, но не всё так просто. Коренные жители столицы, можно сказать с молоком, хотя нет, откуда у них молоко, с водопроводной хлорированной водой, впитали в себя те принципы и манеры поведения, которые обычному жителю Камышина и в страшном сне не привидятся. Как любой горожанин сходу опознаёт селян, приезжающих в город на праздничные дни, так и столичный ветеран без особого труда отличает провинциалов, приехавших покорять нерезиновую.
Никто во всей Империи так не прострелен модой и не поглощает такого количества модных журналов, как москвичи. В отличии от большинства жителей Камышина, практически любой обитатель столицы знает, что вишнёвый цвет камзола нынче полагается сменить на багряный, и сочетать его лучше не с изумрудным, как было в прошлом году, а со светло - зелёным. На первый взгляд, разница невелика. В глаза эти изменения бросаются только тем, кто знает, на что смотреть. Вроде как форма, она и есть форма. Есть для неё определённые цвета, и достаточно.
Цвета-то есть, но и оттенков много.
Вот по ним-то и видно, кто тут и что.
Если средневзвешанному камышинцу глубоко фиолетово, какой оттенок имеет его камзол, и надо ли ему срочно менять форму и длину носка сапог, то для москвича это один из крайне важных вопросов. Не менее важных, чем причёска, трёхдневная щетина, и усы с бородкой, которые тоже не абы как растут.
Теперь становится понятнее, откуда на заводе такой прогресс, и почему наши инженеры были уверены в успехе. Столичные гости проверенное решение представили. Им, при готовых чертежах уже апробированного удачного двигателя, раньше не хватало всего лишь качественных деталей. В итоге что-то на новых станках смогли сделать, а остальное с помощью магической оснастки до нужных параметров и допусков довели.
Хм, интересно, в этот раз меня тоже в авторах "изобретения" отметят?
В прошлый раз, с МБК, уж больно ловко получилось. От бумажки к бумажке моя роль в его создании всё больше и больше выпячивалась.
Сначала кто-то фамилии по алфавиту расставил, потом Одарённых наверх поместили, а когда я графа получил, так и вовсе на первой позиции оказался.
С автоматической пушкой дело примерно так же обстояло. Кроме того, в производство она пошла, как "Изделие Бережковских верфей номер пять". Тут уж хочешь не хочешь, а поймёшь, чья фамилия главнее.
Странное дело, но никто за такие "подвиги" на меня косо не смотрит, даже мои партнёры. Густавсон так вообще пробормотал что-то, похожее на то, что мне за "авторство" ещё и приплачивать должны, правда не уточнил сколько и за что именно. Я тогда вовремя спросить не догадался, а когда позже поинтересовался, то мерзкий старикашка сделал вид, что не понимает о чём идёт речь.
Правильно его в профессора не приняли... Нельзя так плохо к молодому поколению относиться. Делиться знаниями нужно, пусть и слегка секретными.
Собственно я и сам догадался, что кто-то на самом верху умело мной прикрывается, решая свои вопросы. К примеру, тот же советник Императора.
Начни он в открытую новыми двигателями заниматься, мог и врагов нажить. Не так много у нас в Империи Кланов и заводов, имеющих собственное производство моторов.
Ярославль, Пермь, Уфа, Ковров, Самара, Ижевск, Новгород. Одни названия городов, где крупные моторостроители расположились, чего стоят. В какой из этих городов не ткнись, так или на удельного князя попадёшь, или на целую коалицию местных Кланов нарвёшься. А тем лишний конкурент, да ещё и собирающийся моторы строить получше, чем у них... Порешат, не слишком и задумываясь, если не смогут под себя подмять. Да и Император, если разобраться, в их глазах не большее значение имеет, чем Глава Первого Клана. По крайней мере, так нам рассказывали историю Империи, до появления первого Императора.
Так что с заводом, имеющим собственное производство двигателей, мне повезло. Признаюсь, когда я его покупку задумывал, то и не предполагал, что эта сделка поможет мне относительно безболезненно влиться в ряды моторостроителей. Про существующий завод и так все они знают, а что я двигатели улучшил, так и у остальных не всё на месте стоит. Тоже понемногу что-нибудь да меняют. Короче, никаких претензий ко мне в ближайшее время ни от кого не предвидится. Тихо и спокойно делаю своё дело. К тому же двигатель у меня весьма специфичный. Пока все создатели моторов за мощность и обороты бьются, я всё наоборот делаю. И не потому, что я странный или чересчур умный. Тут опять вмешательство Сущности отмечено. Непонятно пока зачем, но именно предок настоял, чтобы двигатель всего на полутора тысячах оборотов давал максимальный крутящий момент. Это я и озвучил своим партнёрам несколько месяцев назад.
Усольцев тогда было вскинулся, явно собираясь поспорить, но вовремя заметил реакцию Густавсона, который начал задумчиво грызть карандаш. Наш несостоявшийся профессор такое поведение не часто себе позволяет, и как правило, это свидетельствует о его глубоких размышлениях.
– Двигатель мы собираемся ставить в основном на самоходные баржи? – отмерев спустя пару минут, учёный наконец-то перестал портить казённый карандаш.
– Не только. Я сильно заинтересован в дизель - генераторах, – напомнил я ему свои чаяния, побудившие меня не так давно заинтересоваться продаваемым в Камышине предприятием.
– И работать двигатель в таком случае будет без редуктора?
– Полагаю, да, – ответил я Рудольфу Генриховичу, пожимая плечами. Сказать по чести, я ни о каком редукторе тогда и не задумывался, полностью предоставив выбор параметров двигателя Сущности. Но ответь я учёному как-то иначе, и придётся давать объяснения, к которым я на тот момент был абсолютно не готов. Попросту, никаких своих резонов у меня тогда не было.
– Для барж решение спорное, хотя возможное, если рассматривать реверсивный двигатель, а для генераторов, так лучше и не придумаешь. Оборотов немного получается, соответственно на порядок вырастет надёжность и износ деталей значительно снизится. Дорогостоящий, тяжёлый и ломкий редуктор из конструкции исчезнет, – перечислил Густавсон все плюсы будущего дизеля, постукивая карандашом по столу, словно изображал метроном.
– А ещё его можно будет на грузовые дирижабли ставить и на трактора, – дополнил Усольцев, и в этот момент я осознал, что судоремонтный заводик-то мне придётся вскоре расширять... Отголоском этой мысли где-то в голове прозвучал ехидный смешок Сущности.
Побывал я и на Хлебной пристани. Честно скажу, ничего я там не понял. Какой-то невообразимый симбиоз небольшого порта, из восьми причалов, огромных складов, пары десятков двухэтажных домов для проживания артелей, шести кабаков разного пошиба, постоялых дворов, выходящих или на тракт или на железнодорожные тупики. И много каких-то гаражей, судя по размеру способных вместить примерно шесть - семь грузовиков.
На центральной площади этого микрогородка стояли три здания. Управление пристанями, хлебная биржа и банк.
Как тут управляться, чем заниматься и вообще, что тут нужно делать, я откровенно не мог сообразить. Не особо и бумаги помогли, которых оказалось чрезмерно много.
Зато Липатова было просто не узнать. Куда его обычная невозмутимость и купеческая вальяжность подевались. Он торопливо перебирал бумаги, отбрасывал, не дочитывая их до конца, вытирал пот со лба большим клетчатым платком и довольно хекал время от времени.
– И как тут деньги зарабатывать? – спросил я у него, улучшив момент, когда мы остались вдвоём.
– Так вот же... – изумлённо вытаращился он на меня, – Тут за что не возьмись, всё деньги. Аренда зданий, процент от биржевых сделок, оплата причалов. Даже с артелей и то процентики капают. Те же грузчики или возчики, они здесь не просто так работают. Обязаны с хозяином делиться. А кому не нравиться – пошли вон с территории. В городе себе работу поищите.
– И что, все с этим согласны?
– Ещё как согласны. Чуть не каждый месяц мордобой между собой устраивают, если известно становится, что какая артель без очереди клиента выгодного увела. Работы на пристани всегда вдоволь и заработки не сравнить с городскими. Да ещё каждый второй купец готов за срочность приплатить, а это, считай, чистая прибыль артели в карман. Они-то с хозяином только с расценок делятся.
– Та-ак, а расценки откуда берутся? – задал я наивный вопрос, в расчёте подловить купца на несоответствии, которое мне показалось в его объяснениях.
– А их ты назначаешь. Смотришь, какие на других пристанях установлены, с артельными и купцами разговариваешь, ну и выбираешь золотую середину. Чтобы, значит, артель хорошую не обидеть, купца в излишние траты не ввести, и среди остальных пристаней волжских не слишком выпятиться, – ухмыльнулся Липатов, оглаживая свою роскошную бороду.
– Угу, то есть раз в году мне придётся ещё и этим заниматься?
– Не, – замахал купец руками, – Расценки в сезон раза по два по три меняются. Пусть и на немного вроде, но для артели по кругу весьма заметно выходит.
Порывшись в стопке бумаг, купец нашёл нужный лист и подтолкнул его ко мне по столу. Следом за ним ко мне по глади стола последовали ещё листы. Перечни расценок для грузчиков, возчиков, весовщиков и всех остальных. Почти каждый лист заполнен полностью, и весьма убористым подчерком.
– Понятно, – прихлопнул я ладонью очередной листочек, который, скользнув по столу, чуть было не упал на пол, – Прав ты был, Ерофей Константинович. Хлебной пристанью жить нужно. Тогда она полноценно заживёт и сиять будет, как шпиль Адмиралтейства. Сам возьмёшься?
Вопрос я зря задал. Липатов в делах со мной честен, а тут он не удержался, сгустил тучи. Да только я уже не тот наивный деревенский паренёк, что раньше был. Тот может быть и поверил бы, что прежние хозяева сами над расценками корпели, да так, что ночи не спали, голову ломая. А я не верю. Здоровый цинизм мне подсказывает, что были при них специально обученные люди, чтобы такими вопросами заниматься. Оттого и кажется мне, что половина сложностей тут надумана, но в одном купец безусловно прав – Хлебная пристань требует постоянного, практически, ежедневного пригляда и особого, купеческого таланта.
Когда я сказал Липатову, что намерен его видеть на управлении пристанью, то Ерофей Константинович аж в лице изменился. Побагровел, закашлялся, замахал руками, когда я кинулся его по спине стучать, зато отдышавшись, проявил недюжинную прыть.
Несколько минут я наблюдал за ураганом локального значения, возникшем в здании управления. В кабинет постоянно заглядывали какие-то люди, и не увидев купца, опрометью бросались его искать, ориентируясь на зычный купеческий голос. Время от времени залетал и сам купец, лихорадочно выискивая нужную бумагу на столе, и схватив её, снова убегал куда-то снова, ни слова не говоря. Хорошо ещё, мне женщина из приёмной догадалась принести кофе. Не сказать, что он качеством отличный вышел, по мне, так бурда бурдой, но всё равно стало веселее жить.
События начали происходить минут через двадцать, если не больше.
Входящую в кабинет процессию возглавил Ерофей Константинович. Он гордо шёл впереди, сопровождаемый двумя купцами, весьма представительной наружности.
– Извольте ознакомиться с документами, Ваше Сиятельство, – перешёл при посторонних Липатов на официальную форму обращения, – Стряпчие с присяжными и нотариус, если позволите, ждут разрешения на заверение бумаг.
– Что там у вас? – старательно скопировал я манеру разговора своего старосты группы. Умел Шувалов показать высокородную спесь и скуку, разговаривая с простолюдинами.
– Доверительные бумаги на управление имуществом, на получение денег, на совершение сделок, на представительство в государственных органах... – начал было перечислять Липатов, перебирая внушительную стопку бумаг, которую он держал в руках.
– Довольно, – прервал я его, лениво отмахиваясь, – Кладите на стол, и озаботьтесь приличной ручкой, а то тут чёрт знает что, а не самописка.
В цирке, который мы тут с купцом устроили, нет ничего непонятного. Он меня ещё вчера вечером предупредил, что нашёл пару особо разговорчивых купцов, которые весть о смене владельца Хлебной пристани быстрее газет разнесут по городу.
– Господа, господа, там князь Гончаров в гости пожаловать изволил, – услышал я чей-то испуганный голос за дверями.
Так-с. А вот и первые неприятности. По правилам хорошего тона я должен был к князю визит нанести первым делом. Отметиться, так сказать.
– Прошу извинить, господа, мы с Ерофеем Константиновичем гостя должны встретить, – заторопился я к выходу из кабинета, но опоздал. Буквально через несколько секунд князь сам зашёл к нам, слегка потеснив к стене купцов, не успевших вовремя выйти.
– Ба, кого я вижу! Граф Бережков собственной персоной, – улыбаясь, попривествовал меня Гончаров, стремительно входя в комнату, – А то только и слышу новости разные и понять не могу, отчего всё мимо меня проходит. Нехорошо это. Могли бы и на испытания двигателя вашего пригласить. Я вроде, как в компаньонах у вас по тому заводишке значусь.
– Ваше высочество, упрёк безусловно справедлив. Однако позвольте заметить, что испытание было не первое, и скорее всего, что и не последнее. Покажет себя двигатель достойно, да поставим его в серию, тогда и будем в фанфары трубить.
– Хм, ну разве так... А тут что происходит? С утра доложили, что хозяин у Хлебной пристани сменился, и что-то теперь мне подсказывает, что это вы будете. Не так ли?
– Абсолютно верно. По личному распоряжению князя Обдорина в ускоренном темпе вступаю во владение имуществом. Оттого и попасть к вам не успел, за что искренне прошу меня простить, – потупился я, признавая вину.
– Вы это бросьте, обязанностями манкировать, – шутливо пригрозил мне князь, помахав в воздухе пальцем, – Чтобы сегодня же вечером на ужин ко мне явились. Дамы наши по столичным новостям соскучились, да и у меня разговор к вам будет. Но это всё вечером, а пока расскажите, что делать собираетесь? Кус вы не только знатный отхватили, но и ко многому обязывающий. Сами управляться думаете?
– Ерофея Константиновича Липатова собираюсь ставить. Человек он смекалистый, честный и не раз в делах проверен, – отрекомендовал я своего купца князю.
– Липатов... Знаю такого. Плохого пока про него ничего не слышал, – развернулся князь к купцам, а потом приметив, что один из ещё незнакомых мне купцов норовит за спину другого спрятаться, добавил, – В отличие от некоего шельмеца, что сукно с гнильцой пограничникам продавать пытался. А, Ерофеев, правду ли я говорю?
Дородный купчина, пытавшийся было спрятаться за спину своего более мелкого собрата по профессии, чуть помешкав, бухнулся на колени.
– Ваше высочество, нет в том моей вины! Разве что по недосмотру промашка вышла, так и та из-за распутицы, будь она проклята. Сукно с колёс забирали, а поставщик у меня не проверенный случился, из ивановских. Да чтоб я такое сукно... Да не в жисть! – причитал Ерофеев, гулко стуча лбом в толстые половицы пола.
– Ладно. Хватит пол портить. Дважды за одно и то же не наказывают. Но смотри у меня впредь, – постучал князь по столу пальцем, – И да, дайте мне накоротке с графом парой слов перекинуться, а ты, Ерофей Константинович, будь так добр, проследи, чтобы никто уши под дверьми не грел.
Подождав, пока за дверями стихнут шаги и шиканье Липатова станет почти не слышным, князь обернулся ко мне.
– Ну что, граф, знают в столице, что вскоре полыхнёт? – князь пристально глянул мне в глаза, и немного помолчав, продолжил, – А-а, впрочем, не отвечай. Итак знаю, что тебе лишнего говорить не велено. Спасибо, что врать и выдумывать ничего не стал. Я тебе одно скажу, постарайся при следующей встрече с князем Обдориным обмолвиться между делом, что за Камышинское княжество пусть у него голова не болит. Пока я тут правлю, никто супротив Императора здесь даже вякнуть не посмеет. А случись что, сам костьми лягу, а смуте быть не позволю.
Опасаясь что-то ляпнуть невпопад, я лишь согласно кивнул головой, что, впрочем, Гончарова вполне устроило.
– А за пристань не переживай. Поддержим твоего купца. Завтра же шепну своим людям и всё у него будет спокойно. По крайней мере до той поры, пока глупостей не начнёт творить. Тогда уж не обессудь, но спрос с вас обоих будет, – погрозил мне князь пальцем, многозначительно прищурившись.
Ну, вот так... И на купцов князь жути нагнал, и меня предупредил... Мастер, что и говорить.
Ужин, который состоялся в этот же вечер в княжеском доме проходил на удивление спокойно. Особыми расспросами меня дамы не донимали. Видимо, те новости, что их интересовали, в моём изложении оказались чересчур бедны. Ну, понятное же дело, что количество косточек на корсете, принятое в этом сезоне, для меня чуждая информация. Тут я им не помощник. Опять же сплетен никаких великосветских не знаю. А про те приключения, в которых сам участие принял, уж тем более говорить не стану.
Накрыло меня в гостевом зале, куда мы перешли после ужина. Креслица резные там увидал, с парчой на сидениях и на затейливых ножках искусной токарной работы. Да и набалдашники, что на спинках кресел стояли, тоже показались крайне знакомыми. Казалось бы, ну что такого может быть в обычной, пусть и богато отделанной мебели. Вот и я не сразу сообразил. Отметил только, что руку мастера, их изготовившего, я знаю.
Есть в токарных работах по дереву свои особенности. Это я ещё в лицее понял, когда мы на уроках труда всяческие поделки на токарном станке точили. Те же шахматные фигурки, как мы не старались приблизить их к образцу, у всех нас наособицу выходили. У кого форма шарика своя, кто ножку потоньше сделал, кто с основанием намудрил. Наш учитель, так тот и вовсе с одного взгляда различал, кто какие шахматы из его учеников изготовил.
Вот и бросилась кровь мне в лицо, когда я сообразил, где я подобные украшения, в виде офицера шахматного недавно наблюдал. У себя, в "весёлом доме".
Кое-как извинившись, я сбежал в туалетную комнату, чтобы умыться холодной водой. Лицо горело. В зал вернулся не сразу. Постоял немного у тёмного провала большого окна в коридоре, всматриваясь в ночь и успокаиваясь.
– Хорошая работа. Тонко выполнена, – сказал я хозяйке дома, когда вернулся в зал, и выждав время, сделал вид, что любуюсь мебелью.
– Рихарда Генриховича Брюгге гарнитур. У него, что ни возьми, с большой фантазией и любовью выполнено, – просветила меня княгиня, назвав фамилию ранее неведомого мне умельца - краснодеревщика.
Странная штука жизнь. Вроде и суток не прошло, как я пообещал себе, что найду фантазёра - затейника, и вот свела судьба. Узнал, кто он.
Права княгинюшка. С таким полётом фантазии, а в каком-то смысле и с любовью, у Рихарда Генриховича не так-то много соперников будет. Вне всякого сомнения это его изделия у меня по всему "весёлому дому" наблюдаются. Узнаю руку мастера. Те же лошадки разнообразные явно его же работы. На изогнутых полозьях, на пружинах, а то и просто лошадиная голова на палочке, с приделанными сзади крупнозубыми колёсами - шестерёнками. Всё искусно выполнено и ярко раскрашено. Качели, так те просто, как сказочный теремок построены. Одно меня смутило. Для чего на том месте, где малышка сидеть должна, украшения фигурные сделаны. Вроде тех самых офицеров шахматных.
Объяснили мне мои девочки, что те же лошадки на палочке для соревнований предназначены. Насадят воспитательницы нескольких девочек на "украшение", и бегут они враскорячку круг за кругом по залу, розгами подгоняемые, на потеху гостям. А сзади колёсики - шестерёнки грохочут, подпрыгивая и их подбрасывая. Да и остальные изделия брюггевские после "соревнований" не простаивали. За долгий зимний вечер вдосталь моих малышек гости на них укатывали.
Накатившую ярость я тогда слил, пристрелив в подвале пса. Понимал, что не собака виновата, а те, кто её натаскивал, но ничего с собой поделать не мог. Увидел стонущую в кроватке девчульку, которую пёс прошедшей ночью прямо в туалете завалил и изнасиловал, когда она по нужде побежала, и в глазах потемнело.
Добермана я нашёл в самом дальнем углу подвала. Нет, он не прятался. Он просто лежал, уронив на лапы тяжёлую голову. Увидев меня, собака никак не отреагировала, продолжая так же лежать, виновата кося в мою сторону глазами. Уже вытаскивая пистолет, я понял, что этот виноватый взгляд ещё не раз ко мне будет приходить в виде ночных кошмаров, но стрелять стал не раздумывая.
Обязан я был так сделать, если эту малышню действительно за своих считаю. А иначе всё превратится в пустой звук и самообман.
Убийство собаки меня отрезвило. Да, именно убийство, как мне не горько это признавать. И я выступил в роли судьи и палача. Омерзительное ощущение.
Именно тогда, над телом бьющейся в агонии собаки, я поклялся разыскать мастера - фантазёра, принёсшего моим девочкам столько мучений своими изощрёнными выдумками.
Почему именно его? Тут всё понятно. С Мелентьевым и членами его клуба власти и без меня разберутся. К тому же Степан вчера говорил, что воспитательниц - садисток под Новгородом нашли и арестовали, а этот затейник может выйти сухим из воды.
Только не теперь, когда я узнал, кто он.
Уже не первый раз я себя ловлю на несоответствии.
У меня есть дочь, которую я правда пока ещё не видел ни разу. Но почему-то нет у меня к ней той отцовской тяги, о которой в книгах пишут. Скажу больше. Я, как и все парни моего возраста, к любым грудничкам с опаской отношусь. Не знаю, как вести себя с ними, что делать, и если честно, так и на руки мне их брать боязно.
Поговорил я однажды с Джуной, когда лечился. Каким-то тогда я чувствовал себя ущербным, что ли. Вроде, как все люди своих детей чуть ли не с первых дней любят, а у меня что, сердце каменное? Почему не колыхнулось-то?
– Детей своих мы принимаем через собственные страдания и переживания, – загадочно улыбнувшись, сказала мне тогда мудрая восточная женщина, – Не торопись. Придёт и твоё время. Женишься, за жену поволнуешься, пока она ребёнка твоего носит да рожает, а там, глядишь, и малыша примешь. А то и после любовь придёт. Это мать своё дитя, ею выстраданное, с первых минут любит, а у отцов по разному случается. К примеру, меня мой отец первый раз в полтора года на руки взял, когда я первые шаги сделала. Зато потом души во мне не чаял. Больше, чем мать, меня баловал.
Поделиться книгой: