Самозванец. Повести и рассказы

1-й человек в костюме интеллектуала. Правдиво, но не остроумно.

2-й человек в костюме интеллектуала. Правда оттого и не популярна, что напоминает неудачную шутку.

Женщина без костюма. Удивительно, но мне нисколько не жаль эту... Наденьку?.. Вареньку?..

Человек в костюме пенсионера. Я бы всех этих вертихвосток... всех перепорол.

Женщина без костюма (задумчиво). По голой ж..?

Человек в костюме пенсионера. Непременно по голой.

Человек в трико. Эй, в партере, развлекаться будете в антракте.

Явление третье

А Настеньке взорваться так и не удалось — пришел с работы Агасфер, а за ним следом — Шура Морозов.

Агасфер похож на грудного ребенка, весь торс которого зарос седоватой волосней. Голова его точно как у младенца, если не считать бороды и усов. Усы у него пегие, седой клок торчит под ноздрей омерзительно — похож издали на соплю.

Агасфер — человек тишайший и поведения приятного: вежлив, обходителен, скромен. Он старше всех тут живущих — ему за пятьдесят. Что за вихрь вырвал его с корнями из тихой сонной Перми и зашвырнул сюда?

Вот с Шурой все ясно: Шура — хирург. Аспирант. Через месяц ему защищать кандидатскую. Он основателен, широк и ликом суров. У него полные губы, увенчанные аккуратными усами, и приказчичья челка редких, но толстых и сильных волос. Когда он сердится, у него округляются глаза, усы топорщатся, и Шура делается похож на кота из диснеевского сериала про писклявых спасателей.

Иногда по вечерам они играют в преферанс: Уна, Шура и Виталик. Виталик играет хуже всех. Уна воображает, что играет лучше всех. Но лучше всех играет Шура, и поэтому Уна очень часто закатывает скандалы. Она топочет ногами, швыряет в пол свою кружку с изолированной ручкой, мечет карты во все стороны и убегает в слезах... Но вообще преферанс — это уютнейшее занятие. За окнами метель-метелица, а в кухне — чаек, подсвечник, разграфленный лист с гигантской горой на Виталика и его же микроскопическими вистами. Эх, на эту кухоньку еще бы кремовые шторы да белогвардейский романсик — увы... Окно занавешено российским триколором из дешевой синтетики. Иногда какой-нибудь гость спрашивает у Хозяина — отчего такая странная занавеска?

— Оттого, — объясняет Хозяин, роясь в плавках, — что я — патриот!

И вопрошавший, глядя в его ясные глаза, чувствует себя идиотом.

Итак, пришли Агасфер и Шура. Настенька вдруг как-то смущенно углубилась в себя и через несколько минут засобиралась домой.

— Завтра вечером непременно позвони, сволочь, — ласково напомнила она, нырнула в свою сиреневую дубленку и удалилась.

Шура на кухне пил чай, болезненно щурясь. Крепкая рабочая усталость держала его в тисках и поднималась паром над головой. Только после третьей кружки она его отпустила.

— Уф-ф... — сказал Шура. — Сугубо...

Это его любимое словцо. Он произносит его сочно, всегда оттеняя каким-нибудь тонким смыслом.

Он изгнал с кухни эльфов, и теперь эльфы сиротливо ютятся на «едине» — это отдельная комната, занятая Уной на правах коменданта. Там желтенькие занавески на окнах, узенькая кровать и исполинский шифонер, в пространных недрах которого, среди чемоданов и чьих-то вещей гуляет пыльное эхо.

Иногда Уна милостиво позволяет Виталику оккупировать эту комнату на часок-другой с целью «уединения» с какой-нибудь дамой. Просто так околачиваться там, как это сейчас делают эльфы, строжайше запрещено. Уна вернется вот-вот, и от эльфов полетят клочки по закоулочкам. Рассуждая об этом, Виталик и Шура злорадно посмеиваются.

Шура тоже не любит «дивнюков». «Дивнюки» — это люди, заблудившиеся в «отражениях». Здесь, среди нас, они — случайные гости, задержавшиеся навсегда вследствие трагической ошибки. От этого их взгляд устремлен куда-то в подпространство. Девушки-«дивнючки» через одну подвержены трансвестизму. Если ты видишь хрупкую особу, в очах которой отражаются иные миры, — не спеши говорить ей комплименты и строить глазки: можешь нарваться на могучего воина, последнего из эдьфов-нолдор, или на принца в изгнании. Виталику как-то удалось охмурить такого эльфийского принца. Наутро, золотистая от девичьего стыда, нежная и хрупкая, Он сказал: «Ох, вот я и стал педерастом!»

Уже восемь часов пополудни, и сумрак за окнами чернильно-синий. На карнизах — кондитерские сугробы, все в блестках.

Стул под могучим туловищем Шуры Морозова нежно поскрипывает. На кухню сомнамбулически забрел расстроенный чем-то Агасфер. Он держал в руках фланелевые кальсоны и печально смотрел на них.

— Ты представляешь, — рассказывал Шуре Виталик, — на что я угробил целый день? Дивные решили сварить себе макароны...

Шура слушает, лениво шевеля усом.

— Они взяли две пачки макарон из наших запасов, отличнейших, надо сказать, макарон. И бросили их в кастрюлю с холодной водой. После чего довели до кипения. Но так увлеклись валинорскими страстями, что напрочь о своей затее забыли. И когда я прибежал на запах, то обнаружил, что они сварили полкастрюли чудеснейшего клейстера. Но это не все. Этот клейстер они вылили не в унитаз, как я им велел, а в раковину. В результате трубу запечатало намертво. Хорошо еще, что здесь сифон снимается.

Отсмеявшись, Шура довольным голосом произносит:

— Сугубо. Идем курить.

И они идут курить.

Они стоят и курят, переговариваясь тихо. Хороший человек — Шура Морозов. Он тоже иногда хитрит, прикидываясь «особым» — может себя за энергета выдать при случае. Но делает он это из интересов сатирических и, вдоволь подурачив жертву, ядовито ее кусает.

Шура болезненно влюблен в Уну, что-то там между ними было, но Уна — существо полигамное, и у них нс срослось. А зря — Шура добр, не беден, подает надежды как специалист. Партия выгодная.

Если копнуть глубже, то вылезет на свете еще одно обстоятельство, и копнувший сообразит: не в полигамии дело, нет. Просто Шура допустил с Уной ту же ошибку, что и Виталик с Эштвен, — первым проявил инициативу. Женщины склада крутого не допускают, чтобы по отношению к ним кто-либо проявлял инициативу. «Это я, я должна быть охотником, — мыслят они. — Я должна решать». Шурке бы затаиться, холоду напустить, на глазах у Уны закрутить бы с другой — но честен Шура Морозов и не любит всех этих индейских хитростей, презирает их. Бедняга! Посему этот жалкий провал он с горькой усмешкой объясняет своим умением играть в преферанс.

У Виталика есть общие с Шурой смешные мужские секреты. Иногда по вечерам они выбираются погулять в метель. Берут в палатке у метро по бутылочке «Балтики-6» и, тихонько попивая, беседуют... или молчат.

Шура Морозов — минчанин. Он уверен, что ненавидит Москву — но знает и любит ее. Вдвоем они часто гуляют возле грандиозного котлована в самом центре города. Через полтора года здесь будет отгрохан чудовищный по своей величине торговый центр. Но пока это только котлован, на дне которого суетятся маленькие экскаваторы.

Еще не возвысилось над Москвой-рекой страшное металлическое пугало, еще в лесах купола «воскресшего» храма, но на Поклонной уже нарезан аккуратными дольками, как краковская колбаса, побежденный Змий, подле него уже привстал в стременах Георгий с копьем наготове, как опереточный грузин с шампуром. И жуткого вида опорная балка вдета в причинное место висящей над ними Ники. И друзья неспешно бредут сквозь подсвеченную метель, ощущая собственной кожей пульс Москвы, ее вечный аппетит, ее жадную мощь.

Есть города, похожие на стариков или больных, сидящих на сложной диете, — трудно прийтись им по вкусу. Такой город прикусит тебя сухим немощным ртом, кисло скривится и, пожевав для виду, выплюнет. Москва же сожрет все. Все переварит, все проглотит. Обитатель самого задрипанного Семисрачинска с его многовековой историей неудач и недоразумений, прибывая сюда ЖИТЬ, пропитывается московским желудочным соком мгновенно. Он делается спесив и ретив, он подбирает с тротуаров пачки денег и делает из них конфетти для ежедневного карнавала. Он начинает уважать свои права и учит жизни своих родных по телефону или письменно. И горе ему, если судьба вернет его обратно в Семисрачинск! Ему придется заново учиться ходить.

Виталик Москву обожал, как обожают дорогую распутную женщину, обирающую одних любовников и кормящую других. Он и ему подобные мелкими вошками ползают по ее царственному телу, полные ее кровью, нераздельные с нею. Аминь!

Хорошо также взять под опеку приехавшую из провинции Машу или Дашу и, прохаживаясь по набережной Москвы-реки с видом хозяина, трактовать о преимуществах молодости. Хорошо быть беззаботным и сильным — можно позволять себе откровенность хотя бы изредка. А главное — ты сам впадаешь в натуральную эйфорию при виде этих благословенных ночных огней. Пусть бесятся снобы — Виталику нравится сталинский ампир. Он влюблен в «Рабочего и Колхозницу». Главное здание университета потрясает его до дрожи в коленях. Стоя с задранной головой у подножия этого монстра, он рыдал от восторга.

Но и тут наш герой по неопытности влип в двусмысленное положение. Во-первых, он все-таки не москвич. И провинциальная Маша или Даша, познакомившись с коренным москвичем, скажем — с Ложкиным, быстро это понимала. А во-вторых, в «продвинутых» слоях молодежи принято Москву ругательски ругать, а боготворить другой город, где белые ночи, свинцовое небо, рококо, классицизм и модерн. Виталик был там дважды и в обоих случаях возвращался оттуда больным и обезумевшим.

— Безусловно, в этом что-то есть, — рассказывал он Шуре. — Но я едва не свихнулся! Сплошные галлюцинации, видения и наваждения. Я приехал туда с герлицей по трассе, автостопом. Всю дорогу ужасно ее хотел. А она хотела кетамина. И так вдохновенно об этом говорила, что мне стало дурно... Весь Невский проспект казался мне усыпанным битыми шприцами, а в Фонтанке тек калипсол вместо воды. Или еще какая-нибудь дрянь. А кругом — одни психи. И у каждого — мания на все случаи жизни. Бр-р-р...

— Ты перечисляешь вещи, за которые этот город и любят многие, — отвечал Шура.

— Но я не хочу жить в Бедламе!

Шура на это замечание саркастически приподнимал бровь, и Виталик смущенно осекался.

Как бы там ни было, чувства своего к Москве он не изменил, и город, будто понимая это, всегда находил для Виталика несколько теплых слов на своем языке — языке ночных огней, уличного шума и молчаливой мимики домов.

Человек в костюме писателя. Физиология города прописана из рук вон плохо. А где вокзальная грязь? Где бомжи? Где атмосфера рвачества и урбанистическая одышка?

1-й интеллектуал. Вот и хорошо, что мало физиологии. Надоело!

2- й интеллектуал (толкая его локтем). Не срамись!

1-й интеллектуал. А мне плевать. Я— рассерженный молодой человек. Мне надоело анатомировать отбросы. Я, может быть, желаю заниматься нормальным сексом с нормальной женщиной, а не нюхать грязь между пальцами ног пьяной замарашки!

2- й интеллектуал. Фу, как ты... неэкзистенциален.

Явление четвертое

Пока Шура и Виталик курили, действующих лиц поприбавилось. Вернулась Уна в растрепанных чувствах, и дивнюки разбежались панически. Потом пришел Дэн — могучий юноша с таким крепким рукопожатием, что, испытывая его на себе, Виталик всякий раз приседал.

А следом за ним явился великий русский поэт Бурнин. Он был пьян и по обыкновению с разбитой рожей. Бормоча распухшими губами: «Гондоны! Пиндосы! Я... их мамочку!»— Бурнин упал на лежбище и, распространяя сложный аромат тяжелого дня, затих.

Шура понюхал воздух, сказал «сугубо!» и сел читать на кухне, где Агасфер продолжал меланхолически созерцать свои кальсоны.

Бурнин — единственное существо, которому дозволено появляться на Квартире в нетрезвом виде. Это будет продолжаться до одного шумного скандала: однажды, остановленный милицией, Бурнин назовет вместо своих паспортные данные Хозяина. И Хозяину придет по почте квитанция из медвытрезвителя. Хозяин же — человек непьющий абсолютно. Поэтому скандал выйдет грандиозный, и Бурнин вылетит из Квартиры, прижимая к груди самое ценное свое сокровище — гитару работы мастера Жилина.

Есть у Бурнина и другие диковинки, например печатная машинка «Ромашка» с электроприводом, памятью на несколько страниц и другими особенностями. Она сама умеет печатать уже введенный текст. Ощущение жутковатое — Бурнин ходит по кухне, кривясь мятой физиономией, а машина сама печатает. Страсти!

На машинке Бурнин печатает прозу собственного изготовления. Это — мемуары. Воспоминания о котелках и подворотнях, где пил Бурнин, где пел Бурнин, где Бурнин сладко страдал за правду и в похмельных судорогах ругал советскую власть.

Как-то раз, во время очередного сеанса самопечатания, Бурнин вдруг яростно вырвал лист из каретки, гневно скомкал его и выбросил в форточку, приплясывая и ругаясь. А ругаться он умел так грязно, что в воздухе повисала черная паутина копоти. Шура и Виталик, бывшие сему свидетелями, спросили, в чем дело. Бурнин сказал, что машинка взбунтовалась и вместо его нетленного текста воспроизвела какую-то х...ню. Шура предположил, что несчастная «Ромашка» просто не выдержала красот бурнинского стиля и в пику прогрессивному творцу отпечатала по памяти страницу из «Войны и мира». Бурнин обматерил друзей и ушел куда-то пьянствовать.

Вернулся он через три дня с какой-то черноволосой и толстой дурой. Дура сидела на кухне и читала Тома Вулфа. Потом Бурнин пропал, а дуру пришлось из Квартиры выколупывать за нарушение санитарного режима. Она не желала мыться, не смывала за собой в сортире и оставляла на обеденном столе огромные клубки вычесанных волос, черных и сальных. К тому же она умудрилась вымазать гречневой кашей стену над плитой. Виталик пытался заставить ее стену вымыть, но дура отмахивалась Вулфом и обзывала Виталика мажором и конформистской сволочью. Виталик нажаловался Уне, и от дуры все же отделались. Бур-нин, вернувшись через неделю, о ней даже и не вспомнил.

В трезвые мгновения жизни Бурнин был зол, но умен и интересен. Виталик им не пренебрегал. Но в данный момент неподвижное тело поэта заполняло собой всю квартиру и было, если можно так сказать, некстати.

Алхимик — тоже непьющий — оглядел обстановку и произнес:

— Да, его невозможно назвать «бездыханным». Дых — налицо!

И демонически загрохотал.

Виталик остро и мучительно завидовал толстокожести и оптимизму Алхимика. Решительно в любом жизненном пассаже Алхимик находил повод поржать — рот его распахивался как можно шире, пшеничные усы лезли на виски, а глаза, и без того тесно слепленные, прямо-таки наскакивали друг на друга, и из них градом сыпались крупные слезы.

Виталик вошел в кухню. Ему предстояло еще чистить картошку.

— Я, наверное, пойду ночевать к какой-нибудь женщине, — сказал он Шуре. — В комнате невозможно. Это какой-то змей-горыныч.

— Да-а, — согласился Шура, выпучивая глаза. — Все равно что спать под самогонным аппаратом.

Картошку Виталик брал из мешка под столом. Быстрее, чем за неделю, тридцатикилограммовый мешок наполовину съелся. Картошка, впрочем, была паршивая. Каждая третья картофелина, почищенная и избавленная от метастазов, напоминала пасхальное яйцо работы Фаберже.

Шура распекал Агасфера:

— Ну что вы гипнотизируете ваше исподнее?! Этак, батенька, и чекалдыкнуться можно. Уже сорок минут на них смотрите. Что с вами?

— Со мной все в порядке... Просто я сегодня очень устал... — тихонько говорит Агасфер и всхлипывает.

— И чем же вы занимались сегодня? Умственным трудом? — ядовито спрашивает Шура.

— Я очень хочу домой, — говорит вдруг Агасфер. — Впрочем, вам этого не понять... я...

Повисает неловкая тишина. Чтобы не видеть, как Агасфер плачет, Виталик не отрывает глаз от бурой картофелины.

А чего не едете? Езжайте себе домой. Возвращайтесь на свою работу и живите. Познакомьтесь со вдовицей какой-нибудь, а? Она вам рубашки гладить будет, брюки чинить. Пироги печь на день рождения. Когда у вас день рождения? Возвращайтесь, дорогой Агасфер, к нормальной жизни, староваты вы для приключений. Ну какой из вас столичный лев — прожигатель жизни? Вы черт знает на что стали похожи... кальсоны эти... вы дичаете!..

— В мае мой день рождения, в мае! — вскрикивает Агасфер тихим бабьим голосом и, зарыв лицо в кальсоны, убегает...

— А что я такого сказал? — разводит Шура руками. — Я же правду сказал, а он... Нервные все стали.

За стенкой, на «едине», Уна беседовала с Дэном. Их отношения были абсолютно платоническими, ибо Дэн трепетно любил некую замужнюю даму, а она была замужем за мудаком, но была этому мудаку, в худших традициях, верна и обменивалась с Дэном при встречах долгими взглядами, полными тоски и боли. Дэн — человек безусловно красивый. Он красив невероятной самодисциплиной, сердечной приоткрытостью и стальной принципиальностью. Он настоящий паладин. Рядом с ним начинаешь страдать двумя десятками комплексов сразу. Дэн это знает и ему неловко.

Уна желает заполучить Дэна страстно — он манит ее, как Джомолунгма — альпиниста. В дело идут все средства — от игривых гримас до внезапных обмороков. «Но увы — не для вас этот Эверест, не для вас», — думает Виталик, наблюдая со стороны. Черт знает почему, но Виталик радуется Дэновой непокоренности как собственному достижению. А Морозов тонкостей игры не понимает и ревнует ребячески.

На ужин будет пюре. К нему, отдельно — для себя, — Уна поджарит пару рыбных котлет. У нее больной желудок, и ей нужно хорошо и регулярно кушать. Деньги на продукты берутся из общего котла, который складывается из добычи обитателей Квартиры и пожертвований богатых гостей. Обязанность вышибать из гостей пожертвования тоже лежит на Виталике. Он взял пару уроков у Уны и совершенствует технику. Раз в неделю Уна с Виталиком едут на рынок при речном вокзале и там основательно отовариваются.

Дежурные закупки производятся в супермаркете «Магистраль». Хрупкая маленькая Уна с лицом трагической королевы ходит между стеллажей и указывает на нужный товар. Виталик с холуйским видом кладет его в корзину. Уна расплачивается и дотошно изучает длинный чек. В голове у нее калькулятор. Уна часто находит ошибки в счете и заставляет кассиршу пересчитывать. Очередь сзади томится и изнывает. Ну что с того, что кассирша ошиблась на пару тысяч в пользу магазина?

Люди ходят в супермаркеты не за продуктами, а в целях самовыражения. Они усладительно долго выгружают из корзин красочные банки и упаковки со снедью, кладут на черную движущуюся поверхность — кайф-то какой! Еще, еще и еще... Пусть все видят, чего и сколько мы купили.

Но у Уны — свое самовыражение. Доказав свою правоту, Уна испытывает наслаждение. Таким образом, почти каждое посещение «Магистрали» оборачивается для нее триумфом. Неудивительно, что ей нравится сюда ходить.

В непроглядном мраке за окнами мельтешит метель-метелица, и пора подумать о том, к которой из дам устремит сегодня Виталик свои стопы.

«Которую в Мадриде отыскивать мы будем?» — бормочет Виталик про себя. Он побрился морозовской бритвой, смочил щеки бурнинским одеколоном, надел свежую рубашку, галстук, причесался и, попрощавшись со всеми до завтра, решил покурить напоследок перед тем, как нырять в неизвестность и метель. Он подсчитал наличность — целых шестнадцать тысяч! Хватало и на дорогу, и на курево, и на жетон автомата. Очень неплохо. А в груди уже прорастало вдохновение, определиться же с целью можно было и по дороге.

Но тут...

Человек в трико. Явление пятое — отродье проклятое!

Явление пятое

...перед Виталиком предстала весьма странная особа. Вглядываясь в эту особу, Виталик вспомнил слова Хозяина: «Если вы увидите у меня мальчика лет тринадцати, имейте в виду: это женщина тридцати лет отроду. И зовут ее —

Кирри».

Вне всякого сомнения, это была Кирри. Она созерцала Виталика с нахальным любопытством. Рожа сорванца и драчуна, покрытая веснушками, ухмылялась.

— Хозяина нет, — сказал Виталик.

— Я знаю, — отвечала Кирри голосом пятиклассника, симулирующего ангину. — Я потому и пришла, что его нет. Я — к тебе. Ты — Виталик?

— Се муа, — сказал Виталик, кланяясь.