Помоги проекту - поделись книгой:
— И как, помогает? — с сомнением спросил «сосед».
— Еще как. За ручку прощаются.
— Куда катится мир! — сокрушился «сосед». — Лет двадцать назад за такое шарлатанство тебя бы до смерти забили ногами.
— Кто? Эти чахлогрудые? Вряд ли, — ответил Виталик не без самоуверенности. — Во-первых, они пацифисты по причине хрупкой конституции, не забывай. А во-вторых, каждый второй из этой камарильи тоже ни черта не читал. — Виталик метко бросил окурок в специальную консервную банку, стоящую на подоконнике, и вернулся в дом.
Алхимик по-прежнему щелкает клавиатурой пулеметно. Ксанта, где-то в эпицентре своих переживаний, очевидно испытала экстаз и лежит теперь, уткнувшись лицом в плед. Обтянутые лосинками блестящие полушария тектонически вздрагивают. Правда, читать все равно не хочется больше, а хочется размышлять, пользуясь воспоминаниями как кинохроникой, перечитывать собственные мысли недельной давности. Это не всегда доставляет радость. Бывает, что спустя недели или даже месяцы до тебя только доходит, что в таком-то и таком-то случае следовало сказать то-то и то-то, а ты сказал другое, и это менее остроумно. Поступить надо было по-другому, иную позу подобрать, иные интонации... Такой вот невеселый разбор полетов. И ни к чему это — ситуации почти не повторяются, а жаль...
Есть еще одна любимая тема для размышлений. Ее зовут Эштвен. Это что-то означает по-эльфийски, очевидно — что-то хорошее, чистое, как лунный морозный воздух, как синие звездные лучи. Звезды, если к ним не приближаться, не корябают тебя острым холодком — издали они чудо как хороши.
Эштвен тоже поет под гитару, тоже носит бисерные хайратнички, и чудные плащи у нее — один зеленый, другой темно-фиолетовый с муаром. Она у горла скрепляет плащ красивой брошью — серебряным листом, осыпанным золотой пыльцой. Ступни ее узки, кисти тоже — длинны, узки и нервны. Волосы темные, вьются крупно. Глаза сумасшедшие, улыбка сумасшедшая — видны длинные клыки, остренькие. Улыбнется, глазами блеснет — не человек!
Ну, положим, не слишком умна. Но — талантлива, одарена бесспорно. И молода — заканчивает одиннадцатый класс.
Виталик легендарно в нее влюблен. Легенда эта муссируется с удовольствием — любовь недостойного к объекту. Воздыхания конюшего о прекрасной графине.
Все понимают, что бедолага Виталик — не при делах, что кроме пустого взгляда и случайного рукопожатия, поданного как милостыня, по рассеянности, — ему ничего не обломится. Но все восхищены.
Насмешливые толки, окружавшие эту бедную, не нужную никому любовь, были двояки. Большая часть свидетелей этого предполагала, что все «понарошку». Человек, видите ли, не может так натурально бледнеть при звуке одного только имени, если он разве что не книжный герой или «понарошку». Но были и такие — Виталик это знал наверняка, — кто поглядывал искоса в несуществующий лорнет, говорил сквозь зубы: «Мнэ-э... ну что... Любовь из скотов иногда делает... мнэ... людей. Может быть... э... и тут что-нибудь похожее произойдет. В конце концов, этот юноша во что-нибудь... мнэ... выродится. Может быть...»
Сам Виталик, обычно отдающий себе отчет во всеобщей нереальности, тут несколько терялся. И ситуация не разрешалась ничем — соблазнить Эштвен не удавалось, не думать о ней — тоже не удавалось. Смотреть, как она в пароксизме наивной радости совершенно невинно садится на колени к какому-нибудь тусовочному герою, было совершенно невыносимо. Виталик начал совершать глупости. Временами он становился непозволительно нелеп.
— Сколько раз тебе говорить! — в ужасе сопереживал «сосед». — Читать вслух стихи собственного сочинения — неприлично. Для этого нужно слыть поэтом, а ты им не слывешь и выглядишь глупо, как любой узурпатор.
— Но ведь мои стихи хороши!.. — защищался Виталик.
— Тогда — тем более! Нс поэту, а туркестанскому гопнику, вроде тебя, плохие стихи еще простятся, а хорошие — никогда!
— Больше не буду, — чуть не плача обещал Виталик, но врал.
Когда Виталику становилось очень уж паршиво, он вечерами пробирался к дому, где живет Эштвен, и долго стоял под ее окнами (седьмой этаж, крайние слева). На него лениво сыпался снег с блестками, и похож был Виталик на оперного Ленского в сцене перед дуэлью.
Он думал: какое из трех прямоугольников — окно ее спальни? Наверное, голубоватое... или зеленое? Может, то, что гаснет позже всех? Ах, если бы это было оно, каждый раз — разное... Но гасло и это последнее окно, и Виталик, хрустя снегом, брел до автобусной остановки.
Он закрывал глаза и опять видел этот призрачный свет, льющийся не с седьмого этажа — с седьмого неба, где ангелы и меланхоличная лютня — волшебный инструмент, на котором играют эльфы. Пусть на кухне среди неубранной посуды эльф довольствуется дребезжащей гитарой с наклейкой «Грушенка-95» на деке. Зато в звездных пространствах ему лютня всегда подпоет.
И гулкий автобус, урча, подбрасывал Виталика в своем пустом нутре, и горела где-то в заснеженном небе огромная синяя надпись «Экспоцентр» на крыше невидимого дома. Невыносимо, невыносимо ощущать свою глупость, знать, что ты — объект насмешек для ничтожества, для лицемерных болванов. Невыносимо беситься от бессилия, ломать паяца и кривясь подыгрывать пошлякам. Но виноваты не они, а ты — взявшийся играть по их правилам. Когда ты появился здесь, все прочие роли были уже разобраны. Тебе предложили эту — ну так играй. Играй, иначе от тебя не останется даже дыма. Играй, потому что ты существуешь только отплясывая в их хороводе. Ты — даже меньше, чем тень. Если ты не напомнишь о себе в течение суток — ты исчезнешь, дружок. А они — они пребудут всегда. Они питаются друг от друга, сношают друг друга, убивают друг друга исподтишка — это их мир. А ты здесь совершенно случайно, посему — берегись. Если тебя раскусят, то не будут вышибать на мороз — нет. Тебя просто сожрут. Накинутся, как голодные упыри, и сожрут.
Развлекая себя подобными мыслями, Виталик слушал заунывное пение модема и высказывания Алхимика, например:
— Что это за доходяга ломится на «две-четыреста»?
Иногда Алхимик запрокидывался на спину, падая на узенький диванчик, болтал в воздухе своими ляжками и издавал страшные звуки. Потом он вдруг спросил:
— А правда, Виталик, что ты теперь постоянный любовник Эварсель?
— Кто это говорит?
— Да так, в воздухе носится.
— До чего же странные вещи носятся в воздухе. Как только меня раньше не называли, — лениво отвечает Виталик. — Ветреный любовник, пылкий любовник, страстный любовник... Называли даже хорошим, но постоянным? Это определенно что-то новенькое.
Довольный Алхимик громогласно смеется. Ксанта крупно содрогается всеми своими шарами и полусферами и протяжно голосит:
— Вита-а-алик...
Алхимик снова машет в воздухе ногой. Виталик смотрит на нее зачарованно — эта нога блестит, будто лакированная, безволосая, холеная, с аппетитным розовым жирком под ровной кожей — гигантская нога младенца-великана.
Человек в костюме милиционера. Кажется, тут провисает темпоритм. Очень много заторможенной психомоторики и рефлексии.
Женщина в костюме учительницы. Это безусловно, мировоззрение автора. Теперь любой непрофессионализм в искусстве можно объяснить мировоззрением!
Человек в костюме пенсионера. Где обещанные голые бабы?
Женщина в костюме учительницы. Ну если вам уже невтерпеж, то извольте...
Входит Настенька. Настроение у нее самое ни на есть боевое. Еще с порога она начинает кричать:
— Где Виталик? Где он? Где ты, с-сука?
— Я не сука, — спокойно ответил Виталик. — Я скорее кобель.
— Уга-га-га-го-га! — взорвался Алхимик.
— Кобель? — Настенька падает рядом с Виталиком и вцепляется ему в горло. Стейнбек летит в угол возле шкафа и ложится на чей-то одинокий носок, сиреневый и скучный.
— Ты почему не позвонил? Почему ты не позвонил, гад?
— Я не мог, — хрипит Виталик. — Допоздна какой-то «точка 63» качал почту на черепашьей скорости.
— А от метро? А из автомата?
— Он вчера штаны постирал, ему не выйти было, — отвечает Ксанта, поднимается и идет на кухню. Ей присоединиться к эльфам — раз плюнуть. Она сама — внебрачный сын Феанора.
— Штаны? У тебя единственные штаны?
— Увы мне, — вздохнул Виталик. — Приличные — одни.
— Да какой же ты герой? У тебя штаны с дырой! — декламирует Настенька. — Мог бы и в неприличных. Сити и не такое сожрет.
Алхимик ржет так, будто вот-вот родит.
— Словом, тебе на меня наплевать, — подвела итоги Настенька. — Впрочем, я тоже вчера не скучала. Слушай! Вчера внезапно приехал Сергей Геннадьевич Середа!
— Да ну?!
— Приехал, посидел на кухне... Рогожин растерялся, побежал в магазин за выпивкой, а Середа взял и уехал обратно.
— Странный человек.
— «Физтех», батенька. Рогожин даже не удивился. Так что мы вчера пили «Каберне», а потом занялись сексом.
— Середа рассказал что-нибудь интересное?
— Нет, он все возится со своим прожектом. Пробует достучаться до антимира. Одевается шиворот-навыворот и решает уравнения задом наперед. Черт с ним. Ты знаешь, я рассказала Рогожину о нас с тобой.
— Зачем?
— Глупый вопрос. Запомни — у меня нет от мужа секретов.
— Ну и что Рогожин?
— Купил мне две дюжины презервативов.
— Какой он... заботливый, — каменея, сказал Виталик.
— Не смей думать плохо о моем муже, — оскалилась Настенька. — Ты его не стоишь! Он — «физтех», а ты — кто?
— А я — хрен с горы. Но ты почему-то ко мне бегаешь.
— Сама не знаю почему. — Настенька принялась к Виталику льнуть. Когда она ластилась, то сразу делалась какой-то удивительно трогательной. Становилась похожей на котенка, который по шкодной своей натуре упал в чан с вареньем и, будучи вытащен оттуда за шкирку, висит — худой и длинный, с виноватым выражением морды.
— Понимаешь, — сказала она, задирая юбку, — ты в постели хорош. Бывают, конечно, и лучше — но ты хорош. И заботлив. И с тобой мне здорово. — Она стянула трусы с колготкам, скатала их в колобок и засунула под подушку.
— Но... — сказал Виталик.
— Ты что это? Бунт на корабле?
— Не здесь же! — Виталик показал глазами в сторону Алхимика.
— Смотрите, стыдливый какой! В первый раз небось не стыдился?
И верно. Первый раз был среди бела дня, через сутки после приснопамятного укуса.
В комнате находился некто Агасфер, а возле компьютера возлежал на своем диванчике Хозяин. Агасфер, понимающе улыбаясь, читал какую-то оккультную книгу. Неясно было, к чему относилась его улыбка — к тайным знаниям, содержащимся в книге, или же к явному торжеству молодой плоти над приличиями.
В разгар собственно действа Виталик поймал себя на том, что, совершая движения, он смотрит не в лицо партнерши, а — повернув голову — на лысину Агасфера, блистающую меленькими капельками. Это было смешно. Смешна была и Настенька, грешившая как пчела — деловито. Но (играй по правилам!) Виталик не рассмеялся. Это, наверное, стоило бы ему жизни.
Настенька рассупонила его и довольно быстро привела в нужное состояние.
— А еще, — сказала она, надеваясь сверху, — ты какой-то... странный. Будто я трахаюсь с инопланетянином.
— Интересно, — бормотал Виталик.
— Ну да. Дорого бы я дала, чтобы узнать, о чем ты на самом деле думаешь в такие минуты?
Виталик облился холодеющим потом. Физиономия «соседа» проступила на потолке, ехидная и ханжеская одновременно. «Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу...»
Виталик заставил себя смотреть на Настю. Ее лицо, висящее над ним, серьезно-сосредоточенное, стало казаться ему фантастической маской.
«Э нет, шалишь! — мелькнуло у него. — Я-то самый что ни на есть человек, а вот ты...»
Потом они пошли курить.
«Сложно, наверное, быть стервой», — думал Виталик, поглядывая, как Настенька давится мелкими и злыми затяжками. За окном снова кувыркалась метель-метелица, и стало вдруг Виталику уютно и хорошо. Теперь он сам был как вампир, наевшийся чего-то живого. Виталик, правда, знал: это только иллюзия насыщения, самообман, на который охотно идет человеческое естество, разбуженное тоской. Но хоть на время экзистенция его сыта и не будет требовать пищи.
— Снег идет, — тихо сказала Настенька, рисуя пальцем на стекле какие-то крючки. — Ты замечал, что в любое время года, неважно, что на небе ясно, здесь, из этого окна, всегда видно, что идет снег?
— Не успел заметить. Я же здесь недолго живу.
— Ну, заметишь еще.
Виталик поглядывает па нее искоса и видит, как под ровным выпуклым лобиком начинает червячком шевелиться мысль. Этого червячка Виталик от души опасался. Обыкновенно он толкал Настеньку на какую-либо злую шалость или заставлял в беспричинной ярости скрежетать зубами и плевать ядовитые слова, адресованные всему свету. Так, ни с того ни с сего она могла начать говорить о своей ненависти к неграм, вьетнамцам или иным «инородцам». У нее самой в крови были буряты, Виталик однажды об этом напомнил — и был вздрючен. Или жестоко, без повода, она хамила какому-нибудь посетителю квартиры. Тогда, нарвавшись па отпор, она кидалась к Виталику и принималась орать:
— Всякая мразь меня оскорбляет, а ты молчишь? Ты — не мужик!..
Ее страшно колотило в эти минуты, она трясла головой, ощерив зубы. В опасной близости от чужих глаз она взмахивала когтями, а гневный крик рождался где-то в утробе, кипя и клокоча.
Крепко ухватив ее за запястья, Виталик начинал говорить успокаивающе, он неизменно ее перебарывал — нужно было аккуратно освободить ее волосы, собранные в хвост на затылке. Настенька так туго затягивала на волосах аптечную резинку, что глаза у нее делались раскосыми. И когда резинка с треском соскакивала и волосы, освободившись, падали, Дикая Женщина, размякнув, вдруг повисала на его руках. Умиротворялась. Виталику это давалось очень тяжело. После того как Настенька — умиротворенная — уходила, его долго сотрясала нервная дрожь.
— Хочешь, я пошлю ее на... — говорил Хозяин.
— Тебя же предупреждали, — сурово говорила Уна, что было безусловным враньем — не предупреждал его никто.
«Я не сдамся, я не сдамся, — бормотал он, — не сдамся, это — позор. Мне же видно, что я могу одолеть, — и я одолею...»
Сейчас Дикая Женщина мучительно искала, обо что бы ей зацепиться. Червячок ворочался туго, и все это было настолько откровенно, что Виталику хотелось расхохотаться ей в лицо.
«Но мне жаль ее, — думал он. — И я смогу помочь ей. Я раскрою ей глаза. Она же считает, что без вывертов ее перестанут любить. Они же все этого боятся — облезет загадочное оперение, сползет экзотический лак — и останется простота. Простота же, по их мнению, гораздо хуже воровства. Простой человек должен сваи заколачивать, на него и внимание обратить срамно».
— И ведь что наиболее пакостно-то, — рассуждал Виталик со своим приятелем Ложкиным. — Сидит где-то гад и их этой мутотени обучает. Я так ясно вижу этого гада, что встречу случайно в толпе — узнаю. Вот сидит гад и учит: женщина без изюминки годится только щи варить. А ты, ежели не хочешь щи варить, будь неожиданной, будь сумасшедшей. Удивляй. Посмелее, почуднее, не бойся. Устрой в обществе пару скандалов, вылей кому-нибудь за шиворот тарелку супу, желательно — без оснований. Прогуляйся несколько раз по карнизу в голом виде — и весь мир у твоих ног. Десятки, сотни мудаков будут за тебя сражаться с мудацким упорством.
Да. Очевидно, Настенька подогревает этими выходками интерес к своей персоне. Но я непременно должен внушить Дикой Женщине, что она — «прекрасна без извилин», что ей вовсе не нужно шипеть и ломаться. И так хороша.
Теперь он сам уже не слишком отчетливо понимает, зачем ему это нужно. Случайно, совершенно случайно Виталик разглядел в Дикой Женщине Испуганную Девчонку и вообразил, что ей требуется его помощь. Где же была ошибка?
Ко всему прочему сладковатое чувство вины, возникшее авансом, прибавляло пикантности. Очень хорошо было известно Виталику, что долгих отношений с чужою женой он не хочет, следовательно — приручив Дикую Женщину придется потом от нее избавляться, и это будет сцена, скандал, многодневная истерика...
Виталик в страхе бросает на нее робкие взгляды, а она все никак не взрывается. Наш герой дергается в тоске, как смертник под заклинившим ножом старой гильотины — ну давай же, падла, ну давай...
Поделиться книгой: