Помоги проекту - поделись книгой:
Я вышел. Настроение было препаршивое.
Вокруг стадиона заметно прибыло и торгующих, и покупателей. Я долго пробирался в толпе, прежде чем отыскал своего работодателя. Он не стал меня ругать за невнимательность, сказал только: «Не боись, отыграемся. Я уже одну пару толкнул», – и поставил в строй спиной к себе.
Соседи по ряду спросили, какой штраф я заплатил. Узнав, что пятнадцать, сказали: значит, залупался. Мог бы и пятью «штуками» отделаться.
Терять было нечего, надо хотя бы вернуть другу деньги, и я закричал еще энергичнее: «Настоящий «Рибок»! Цены снижены! Настоящая кожа!»
Андрей подсказал: «Держи кроссовку «лейблом» к покупателям и помахивай ею. Это ж психология – даже кошка на движущийся предмет прыгает».
И тут же клюнуло. Покупатель придирчиво осмотрел обувку, ощупал, потом померил. И отсчитал восемнадцать тыщ, не торгуясь.
Удача ходит косяками. Подле меня остановился юноша, стал рассматривать кроссовку. Видно было, что ему и хочется, и колется. Он мерил, потом мял в руках, нюхал, снова мерил… Я обхаживал его, словно сына, постелил для него на асфальт газетку. Грубо льстил, расхваливая товар, и сулил сексуальных побед благодаря обновке… Куда там до меня любому лавочнику с Брайтон-Бич! Долг Андрею придавал вдохновения. Наконец юноша сделал попытку поторговаться, я сразу уступил полтыщи, и он наконец-то отсчитал деньги.
Нескончаемой чередой двигались мимо покупатели. Внимательно вглядывались в товар, что без всякой системы предлагался тут. По левую руку от меня раздраженная чем-то дамочка продавала плащ. Уверяла всех, что американский. Справа торговали китайскими комбинезончиками: жена демонстрировала вещи, а муж служил вешалкой и дозорным на случай милиции. Двое парнишек с едва проклюнувшимися усиками сбывали футболки. «Бельгия! Бельгия!» – кричали они лживыми голосами.
Андрей продал еще пару, толкнул меня:
– Мы уже в плюсе!
– Помнишь преферансную примету? Не считай висты, пока «пуля» не закрыта.
– И впрямь, не сглазить бы…
Сглазил! Очередная облава, и вот уже милиционер схватил Андрюху за локоть и влечет через толпу к автобусу.
Черт, вот напасть! Это я ему, что ли, несчастье приношу?
Жарило солнце, хотелось пить, и шершавый язык безо всякого вдохновения ворочался, присыхая к небу: «Настоящая кожа – для настоящих мужчин…»
Второй специалист, с которым я встретился, – доктор экономических наук, профессор, заведующая сектором Института экономики РАН Инга Сергеевна Маслова.
– Итак, Инга Сергеевна, около четырех миллионов россиян торгуют на улицах, еще примерно двенадцать миллионов подрабатывают каким-то иным способом. Отчего это явление, на ваш взгляд, возникло?
– Ответ лежит на поверхности. Зарплаты не хватает, чтобы воспроизводить рабочую силу. Невозможно жить на уровне, который был привычным. Где только подворачивается работа, человек ее хватает. И дальше будет хуже, потому что кончаются запасы, купленные еще по прежним ценам, изнашиваются предметы длительного пользования: постельное белье, мебель, холодильники, одежда, телевизоры…
– Есть ли что-то положительное в этом явлении – вторичной занятости?
– Мы сейчас наблюдаем «эффект разрушенного зоопарка»: раньше все жили по клеткам, и кому-то клали в кормушку мясо, кому-то – пшено. Теперь действует «закон джунглей»: ест тот, кто сильнее, энергичнее, изобретательнее. Сказав «а» – рынок, надо говорить и «бэ» – конкуренция. Нужны самые разнообразные ее формы: и между производителями, и между людьми – за рабочие места, и между предпринимателями – за рабочую силу… Вторичная занятость способствует конкуренции. Моя дача – рядом с заводскими, я часто с рабочими беседую. Они не отказываются ни от какого дела. Нужно спилить дерево – найдете вальщика. Надо заготовить дрова – пожалуйста… Но и оборотная сторона у этого явления есть. Люди изнашиваются, меньше уделяют внимания самообразованию, творчеству, которое было привычно для россиян. Не читают, не ходят в театры, музеи… Меняется отношение к основной работе. Люди панически бросаются в полутеневую экономику. Работают плохо и здесь, и там. Стремятся надуть, прикрываясь тем, что везде платят мало. А рынок немыслим с таким безответственным отношением к делу. Такая ситуация, как у нас теперь, характерна лишь для инфляционной, кризисной экономики. Пышно расцвел индивидуальный эгоизм, рассчитывающий не на созидание, а на перераспределение.
Жара. Толпа. Покупатели текут мимо черепашьим шагом, протискиваясь меж рядами продавцов. Попить негде. Да и не отойдешь: коллеги сомкнутся, назад не пустят. Уже четыре часа торгуем, и хорошо, если не в убытке окажемся… Что же Андрюхи так долго нет? Вот он! Пробирается сквозь толпу.
– Ну, сколько слупили?
– Ни-че-го!
– Как это?
– Я говорю сержанту: начальник, бомба в одну воронку два раза не попадает – вы ж моего напарника брали. Фамилию твою называю, лицо твое описываю… Он смотрит: да, был такой, с кроссовками, штраф платил… Ладно, мне говорит, ступай… Хороший человек.
Уже веселее. Но все равно стоять на этом солнцепеке. А каково в дождь? В слякоть? Зимой? Кваску бы…
И тут приходит мое спасение – в лице оптовика Марса из Казани. Они коротко торгуются с Андреем, и татарин покупает все оставшиеся десять пар по шестнадцать тысяч каждую. Мы отходим в чахлый скверик, где спят, питаются и справляют малую нужду продавцы и покупатели. Марс деловито отсчитывает 160 тысяч и почти не глядя бросает в свою немыслимых размеров торбу кроссовки. Все ушли, все: и с плохой строчкой, и заляпанные клеем, и непарные! Привет, казанские потребители! Я еле сдерживаюсь, так мне хочется запрыгать.
Когда Марс удаляется со своим гигантским саквояжем матрацной расцветки, Андрей достает из набрюшной сумки деньги, калькулятор и считает барыши. Выясняется, что мы заработали, с учетом милицейской мзды, по 13 200 рублей на брата. Неслабо…
– Если меньше 20 тыщ на каждого – неудачный день. Больше 30 – очень удачный, – резюмирует капитан. – Эх, если б не менты!.. Ну, ничего.
И он идет менять вырученное на доллары. Его мечта – купить машину. Подержанную, естественно. О новой он не помышляет.
После я угощаю работодателя пивом. Мы располагаемся в запыленном и загаженном сквере у метро. Настроение – как после сданного «на халяву» экзамена. И шальные деньги не задерживаются в кармане.
Идет неспешный разговор.
– Я рассчитывал к лету майора получить – не дали.
– Расстроился?
– Я больше расстраиваюсь при мысли, что скоро кроссовки кончатся. Чем тогда торговать?
– Где вы их взяли-то?
– Какой-то приятель майора Кузьмича в Калуге на складе держит. Вообще удивительно: не очень знакомому человеку дали под честное слово сто пар – больше чем на миллион… А потом мы те сто продали, деньги отдали – еще взяли… Жаль, уже остатки подгребаем.
– Хочешь, я тебе достану партию настоящих французских духов – «Суар де Пари», по 7,5 «штуки» флакон?
– Нет, спасибо, здесь такой товар не пойдет. Тут нужно что-то броское, яркое, с фирменным «лейблом», но дешевое. То есть поддельное. Вот если б ты мне нашел партию польских духов, на которых было бы написано «ПАРИЖ», и по две «штуки» флакон – такое на толкучке на «ура».
– Слава Богу, этот рынок наступил, когда нам еще не по пятьдесят и не по сорок – можем как-то приспособиться.
– Да, мой отец, полковник, привык всю жизнь нас, семью, кормить. Для него шоком было, что пришлось денег на дачу у меня одалживать. А знаешь, мне так стыдно, что я здесь торгую. Иной раз думаешь: а вдруг пойдет режиссер нашего театра студенческого, который, бывало, говорил мне: «Ты, Андрюха, актер милостью Божьей! В тебе столько органики!» И Славка – он ведь уже доцент…
– Да брось ты! Я ничуть не стыдился. Работа как работа.
По скверику бродят старушки, мальчишки и цыганки, подбирают порожнюю тару и выпрашивают деньги. Они похожи на птиц, что питаются мясом из зубов крокодилов. А сами-то «крокодилы»? Они едят отбросы, что шутя сваливают официанты за борт парохода. «Официанты», средние бизнесмены, берут за взятки кредиты и покупают оптом в Азии некондиционное барахло.
А настоящие хозяева кутят в суперресторане теплохода и походя, в одну ночь, определяют ставки налогов и валютный курс и небрежно отстегивают на чай «официантам».
И все дальше уплывает иллюминированная сказка, где музыка и огни. А мы остаемся в грязном скверике, закиданном сальными бумажками, в этом импровизированном клубе мелких торговцев.
Неподалеку от нас уселись тетки – перегружают в чудовищные, как рояли, сумки банки с растворимым кофе.
– Как торговали?
– Мы покупали. В Астрахань кофе везем.
Девушка пьет пиво и курит длинную коричневую сигарету.
Приглашаем ее к «своему столику» и через полчаса узнаем, что торгует она здесь по выходным, продает вьетнамское тряпье и безделушки, которые привозят «челноки», от милиции откупается своим товаром. Сама уроженка Челябинска. В столице живет в общежитии, по основной профессии – медсестра, весь рабочий день на ногах у операционного стола, 16 тысяч зарплата… Увлекается психологией, однако разговор ей интересен, только когда речь идет о ценах, продажах, выручке. При отвлеченных темах она скучает.
(Первый вопрос, который задает россиянин соседу, вернувшемуся из другого города: «Как там с продуктами? Какие цены?» Представляете, Антон Павлович встречает в Ялте Алексея Максимовича и: «А почем у вас в Нижнем колбаса?» Впрочем, это к предмету статьи не относится.)
Дома, с наслаждением приняв душ, я перечитываю почему-то бунинские «Окаянные дни». Глаза невольно отмечают
«24 марта (1918 г.) Серьезная сухая дама и девочка в очках. Торгуют на улице папиросами…
7 июня (1919 г.) Был в книжном магазине Ивасенки. ‹…› И вот являются биндюжники, красноармейцы и забирают. Что попало: Шекспира, книгу о бетонных трубах, русское государственное право. Берут по установленной дешевой цене и надеются сбывать по дорогой.
20 июня (1919 г.) На базаре целые толпы торгующих старыми вещами, сидящих прямо на камнях, на навозе, и только кое-где кучки гнилых овощей и картошек».
Андрей напрасно боялся, что, как он торгует, увидит наш бывший однокурсник, ныне доцент.
Позже я узнал, что в то время, когда мы продавали в Лужниках кроссовки, доцент ездил в Китай. Кожаные куртки скупал.
Самая, самая
В Липецкой области живут самые красивые россиянки. Столетия назад, дескать, здесь, на южных рубежах Руси, селились отборные ратники – и жен выбирали себе под стать. И дети от них – красавцы и красавицы. И внуки, и прапраправнуки с прапраправнучками…
Сотрудницы Липецкого краеведческого музея, несмотря на обилие знаний о родных местах, о такой легенде не слышали, хотя были ею польщены. И мы тоже, вглядываясь на улицах города в липчанок, решили, что они – обычные. Точнее, столь же красивые, как и по всей России.
Русские женщины прекрасны. А теперь их увозят от нас.
И хоть Липецк в стороне от «караванных путей», за последний год здесь зарегистрировали двадцать международных браков (никто, кстати, не знакомился через амурные агентства – всех судьба свела). Уехали наши девушки в Италию, Германию, Америку… Даже в Японию и Тунис. На девятнадцать покинувших Родину женщин приходится один мужчина – на него польстилась болгарка.
Возможно, кто-то завидует судьбе «ресторанной девушки», которая в середине семидесятых проторила дорожку на Запад: выскочила в свои неполные девятнадцать после недельного знакомства за пятидесятилетнего немца, а теперь ностальгической бюргершей приезжает со взрослой дочерью на Родину… Другие, пусть не зная, но сердцем чувствуя пословицу «Без корня и полынь не растет», остаются дома и выходят за Алексеев, Дмитриев, Иванов и рожают нам Алешенек, Димочек, Ванечек…
Рожают, несмотря на цены, экологию и мужское пьянство, несмотря на статистику, что предрекает шесть разводов на каждые десять свадеб, несмотря на безденежье и бесквартирье.
Да и когда женщине на Руси «за мужем жить» и рожать было легко?
Уж никак не в 1944-м. Тогда обожженный, полуослепший «сталинский сокол», орденоносец Виктор Хрусталев, в летной школе учивший мастерству своих «соколят», влюбился в Надю из сберкассы, и поженились они в обеденный перерыв, и после «росписи» каждый пошел на свою работу. Минуло полвека, и золотую свадьбу играют – сыновья рядом, внуки.
Каждая любовь необыкновенна. И каждая семья, перефразируя Толстого, и счастлива, и несчастлива по-своему.
Она так хотела детей! А как он хотел сына! Но они прожили десять лет – врачи, обследования, знахарки…
Решили усыновить мальчика, прямо из роддома, «отказного». Справки, комиссии; взяли самого слабенького – недоношенного. Выхаживали, обкладывая теплыми бутылочками и прислушиваясь ночами к его дыханию. Они спасли его. И вот когда мальчик уже стоял, смеялся и говорил «мама», она… забеременела.
Бог наградил за самоотверженность и доброту? Теперь в семье два сына-погодка, похожих почему-то друг на друга.
Он влюбился в нее в седьмом классе. Она была его учительницей, ей минуло сорок, и сын ее был его ровесником. Но она была стройная, красивая и веселая, а ее влюбленность в работу он по ошибке принимал за влюбленность в учеников.
Он написал ей записку с объяснением: «Неудачная шутка!» На «огоньке» в девятом классе пригласил танцевать; как-то пришел к ней домой с цветами. Не выгонишь – чай усадила пить.
Потом он ушел в армию, служил на Байконуре, забрасывал письмами. А когда приехал в отпуск, они подали заявление в загс…
Вот такие невыдуманные любовные истории происходят на липецкой земле нынче. Любовь не изменилась – да и как могла перемениться?! – за последний век, последнее тысячелетие.
Он увидел ее, двадцативосьмилетнюю, заждавшуюся любви. Сразу понял – судьба. Они обвенчались тут же, в Липецке, не спрашивая благословения родителей. Когда предстали пред очами его отца, столь грозный вид был у свекра, что она упала в обморок.
А вскоре муж бросил ее, оставил с маленькой дочкой на руках, прокутив ее достояние.
Обычная история?
Но только время действия – семидесятые годы восемнадцатого века, а действующие лица нечаянно связали своими судьбами два славнейших имени нашей истории: грозный свекор, пред которым «она» грохнулась в обморок, – Арап Петра Великого; маленькая дочка, которую оставил на руках матери беспутный отец, – Надежда Осиповна Ганнибал, будущая мать Пушкина.
А вот еще один любовный сюжет, случившийся на той же липецкой земле.
Подросток на летних вакациях влюбился в кузину. Были прогулки по парку, касание рук, ночное сидение на балконе… В восторге от яркого чувства мальчик вырезает на молодом топольке свои инициалы.
Почти через сто лет различат этот вензель на состарившемся тополе.
Но штука вся в том, что тот подросток не только ножичком на коре мог выразить чувства, но и пером на бумаге: «Как немой, смотрел я на тебя с обычною печалью. Не помнишь ты тот миг, как я, под длинной шалью сокрывши голову, на грудь тебе склонил…» За эти – и тысячи других – строки можно простить вырезанный на дереве вензель «М. Л.» – Михаил Лермонтов.
Женщина – покровительница земли русской. В ее честь, в день ее Казанской иконы липчане отмечают в начале ноября День Матери.
Через века, через тысячелетия Россию пронизывает любовь – всепрощающая и щемящая, как изображение заступницы нашей земли.
Перезвоны
Долетев до Екатеринбурга, мы проехали еще сто километров до Каменска-Уральского, города, где живут 210 тысяч человек и работают заводы – алюминиевый, цветных металлов, радио, трубный, металлургический.
В центре Каменска-Уральского – трамплин.
Сразу за площадью, где высится державное здание с поникшим от дождя российским флагом, – овраг; с обрыва виден старый город: домики с палисадами и две недоразрушенные церкви. А по склону овраг, и на дне его – слой красной глины: бурый железняк, спутник железной руды. Ей и обязан своим рождением Каменск (с 1940 года – Каменск-Уральский). Мне об этом рассказал Владимир Петрович Шевалев. Семидесятилетний учитель географии знает в городе каждый камень – в буквальном смысле. Минералогией он увлекся, когда ему было двенадцать, а в город приехал шестнадцатилетним.
Надев сапоги и дождевик, он показывал город, а с ним увязались трое учеников. Им, десятилетним, пока еще интересны камни.
Остановились на берегу Каменки. Неожиданно быстро для своих лет Шевалев нагнулся, поднял обычный камень, отглаженный водой.
Поделиться книгой: