Помоги проекту - поделись книгой:
Она пересекла полоску пляжа и оказалась на лестнице. Лестница поднималась к дороге, а за ней на склоне горы рос лес.
Все смотрели на Куку и надеялись, что она окажется в лесу и снова станет дикой. Она была близка к цели. Всеми четырьмя руками обезьянка ловко взбежала по лестнице. За ней волочился поводок. Следом отставали, крича: «Держи!», мальчишка и фотограф.
Кука выскочила на дорогу и остановилась, потому что ехали машины.
Тут какой-то дяденька, шедший по дороге, схватил поводок.
Он вернул беглянку хозяину.
Тот крепко намотал поводок на руку и пошел к морю.
Схватил непослушную за ошейник и кинул в воду.
Животное заверещало, плюхнулось и поплыло по-собачьи к берегу.
Когда оно достигло мелководья, владелец снова швырнул ее на глубину.
Кука опять закричала тонким голоском и снова вернулась на берег. И снова хозяин кинул ее в воду.
Так повторялось раз пять.
Весь пляж жалел шерстяное человекообразное существо.
Наконец повелитель кончил наказание.
Обезьянка отряхнулась, как собака, и легла на камни греться, как это делают после купания люди.
Дети и женщины обступили ее.
Со всех сторон ей протягивали морковку, печеньице, яблоко.
Я дал ей стручок горошка.
Она совсем как человек ловко очистила его и горсточкой быстро отправила горошины одну за одной в рот. Шелуху она отбросила.
Женщины и девочки жалели ее. «Кука, Кука, миленькая», – говорили они и гладили. А одна сказала владельцу: «Зачем вы ее наказываете? Вас бы самого в море так кинуть!»
Хозяин возразил: «Если ее не наказывать, она вам всем тут уши пооткусывает. А мне в тюрьму садиться, да?»
Когда мы уходили с пляжа, уходил и фотограф.
Он поместил Куку в клетку, которая стояла на крыше его машины.
Обезьянка грустно смотрела на море, поплыв по которому можно в конце концов достичь родной Африки.
В центре Москвы, на Тверской, у гостиницы «Националь», где торговцы продают майки с советским гербом, люди закусывали пиццей.
Мне очень хотелось есть, и я взял четвертушку этого итальянского пирога и стаканчик «Пепси».
Вокруг людей, которые стоя пережевывали пиццу, сидели и летали воробьи. Их было очень много.
Один дяденька бросил недоеденный кусочек заморского пирога в пластиковый бак для мусора. Воробьи, конечно, это заметили. Несколько сразу сели на край бака. Потом то один, то другой ныряли вниз и клевали горбушку. Однако никто в баке почему-то не задерживался. Может, они брезговали есть среди мусора и пластиковых стаканчиков. Может, им там не на что было опереться ногами. А может, они предполагали какую-то хитроумную человеческую ловушку и боялись долго оставаться внутри.
Наконец один воробей решился, схватил кусок лапками и вылетел с ним из бака. Пицца была больше его самого. Он полетел, а следом понеслись его собратья.
Кусок был тяжел, и храбрец уронил его. На пиццу сразу бросились семь или восемь воробьев. Тот, кто достал кушанье, взлетел на парапет и грустно смотрел, как внизу пожирают его пиццу. Подлетали все новые едоки, теснились и клевали горбушку и друг друга. Через минуту все было кончено, не осталось ни крошки, а тому, кто вытащил добычу из бака, не досталось ничего.
Я почти доел свою порцию и хотел отдать жесткую горбушку самому смелому, но понял, что потерял его из вида. Все воробьи были на человеческий взгляд одинаковы, и я никак не мог найти наиболее решительного.
Я бросил сухую корочку в бак и поспешил мимо гостиницы, не оглядываясь.
Все люди торопились по своим делам, а неподалеку от отеля просил подаяния человек на костылях.
IV. Девяностые. Очерки
Капитанская точка
Пенсионеры выходят к метро торговать сигаретами. Инженер вечерами развозит на своей машине пассажиров. Способный журналист почти забросил писание статей и продает торты оптом.
Если раньше у каждого из нас было по две жизни – рабочая и домашняя, то теперь у многих появилась третья.
Граждане ее ласково зовут «халтуркой», а ученые именуют «вторичной занятостью».
Капитан ВВС Андрей Петров ждал меня в половине девятого у метро. Мы ехали торговать кроссовками.
Два года назад капитан ощутил, что денежного довольствия, которое выплачивала ему армия, на жизнь явно не хватает. Но дежурства на подмосковном секретном аэродроме отнимали у него двое суток в неделю. Прочие 120 часов оставались в его распоряжении. Глупо было не подрабатывать.
Начал он рекламным агентом. День напролет мотался по Москве, уговаривая клиентов. За лето сносил до дыр крепкие башмаки, но зарабатывал в два-три раза больше, чем на службе.
К осени нашел более впечатляющий, как показалось поначалу, заработок. Лесхоз отвел малому предприятию, которое капитан открыл, делянки и разрешил рубку. Вдохновленный ценами на древесину, что царили на биржах, Петров уже считал будущие барыши.
Нанятые им рабочие свалили четыре тысячи кубометров леса. И тут возникла проблема: как вывезти древесину? «И поил я главного механика, и взятки ему совал – ни в какую», – рассказывал капитан. Недаром лесной начальник был неуступчив. В контракте значилось: древесина, не вывезенная до 1 апреля, переходит в собственность лесхоза.
В итоге капитану удалось продать только сорок кубов местному приходу. Остальные балансы достались лесникам. Вырученных денег хватило едва-едва, чтобы расплатиться с вальщиками. Сам капитан заработал, как он выражался, «хрен целых, хрен десятых».
Зализав раны после впечатляющей неудачи, капитан нанялся страховым агентом. Беготни много, денег мало – скоро он оставил и эту стезю.
Наконец, стал зарабатывать тривиально: доставал оптовые партии товара и продавал его в розницу на вещевых барахолках. Сначала были джинсы «Ливайс», но сшитые в Китае, потом лосины с лейблом «Сделано в Италии», но сварганенные в Польше или в Литве, нынче вот кроссовки.
…Столько народу, стремящегося в Лужники, я видел лишь однажды, перед матчем СССР – ФРГ. Мы встретились с капитаном, и по пути к стадиону он просвещал меня:
– Мы взяли кроссовки оптом по 13,5 «штук» за пару[4].Продавать будем по 18. Станут торговаться – можешь скостить полтыщи, ну, тыщу максимум. Оптовику отдадим и по шестнадцать с половиной. У нас четырнадцать пар, жаль, что размеры неходовые.
– Капитан, все улетит со свистом. Я столько книг по маркетингу прочитал – разрекламирую товар так, что никто не устоит. Я ж покупателя как родного обласкивать буду.
– На покупателей ты должен тратить десять процентов своего внимания. А девяносто – на милицию.
– При чем тут милиция? Здесь же официальный рынок, все торгуют.
– Билет с правом торговли стоит 15 тысяч. Его покупать никакого навара не хватит. Все простой входной билет берут и продают свои вещички. Вот зимой разрешение торговать стоило восемьсот рублей, народ, конечно, раскошеливался, зато милиция очень скучала. Ну и повысили цены…
Мы взяли билеты по пятьдесят рублей, дающие возможность только покупать, и вошли на территорию стадиона. Кое-кто уже торговал, но как-то вяло.
Капитан дал мне одну из сумок.
– Кроссовки «Рибок», правда, «желтой» сборки – сделаны, говорят, в Корее. И все они какие-то недоделанные – то клеем заляпаны, то строчка неровная. А у двух пар одна туфля вообще меньше другой на полразмера. Выбери себе кроссовку поприличней, будешь в руках держать. Да давай ее рассматривать, не бойся, с одной не убежит. И за ментами секи. Как увидишь – сразу прячь кроссовку под куртку. Сейчас, по холодку, они особо шустрят. Часам к двенадцати каждый наберет, чего ему нужно, да и народу будет – не протолкнешься, они и успокоятся.
– Так, может, переждем?
– Оптовики обычно по утрам приходят. Да, сумку между ног зажимай. В прошлую субботу у нас одну скоммуниздили, восемь пар увели… Ну, с Богом!..
Мы встали спиной к спине в неплотный еще ряд торгующих. Я держал кроссовку и (реклама – двигатель торговли!) периодически кричал: «Настоящий «Рибок»! Настоящая кожа! Настоящее качество! Цены снижены!» Немногочисленные покупатели равнодушно проходили мимо. Когда я замечал юношу, тем более рядом с девушкой, добавлял к своим рекламным воплям еще один: «Для настоящих мужчин!»
Стражи порядка накатывались часто, и площадь порой просто кишела фуражками. Мелькали и кепки муниципальной милиции. Тогда кто-то из нас орал: «Атас!» Кроссовки прятались под полами курток, торговый ряд мгновенно рассыпался на группки, мы с капитаном поворачивались лицом друг к другу и начинали мирно беседовать, как бы специально за этим сюда пришли.
Через сорок минут нашей торговли, когда не было продано еще ни одной пары, капитан в очередной раз крикнул: «Атас!» – я лихорадочно спрятал кроссовку под курточку и повернулся к нему. И тут радостный голос произнес:
– А шнурочки-то торчат!
Что думают о феномене вторичной занятости ученые – экономисты и социологи?
Мой первый собеседник – кандидат экономических наук, ведущий научный сотрудник Всероссийского центра по изучению общественного мнения (ВЦИОМ) Зоя Васильевна Куприянова.
– Впечатление, что все вокруг кинулись подрабатывать, – ошибочное. Наши опросы свидетельствуют, что дополнительный заработок имеет лишь каждый пятый трудоспособный россиянин. Причем этот показатель не увеличивается с течением времени (мы начали задавать вопросы о вторичной занятости с 1991 года), а колеблется (плюс-минус 3 процента) вокруг 20 процентов от общего числа опрошенных. К тому же только половина подрабатывающих занимается этим постоянно. Остальные – от случая к случаю.
– Может быть, люди с вами не откровенны?
– Сейчас они откровенны, как никогда… Правда, еще 20 процентов респондентов хотели бы иметь приработок или подыскивают вторую работу. Но говорить-то они говорят, а на деле число тех, кто подрабатывает, не растет. Либо кто-то выбывает из армии «вторично занятых», и они занимают его место, либо намерения остаются намерениями…
– А чем конкретно заняты «халтурщики»?
– Уличной торговлей – примерно 5 процентов трудоспособного населения…
– Стало быть, около четырех миллионов россиян…
– Примерно столько же работают по совместительству по контрактам и договорам и, наконец, оказывают услуги населению – ремонтируют квартиры, аппаратуру, машины, шьют, вяжут… Мы спрашивали о том, что заставляет людей работать после работы. В числе возможных объяснений дали подсказки, например: «занять свободное время» или «для самоутверждения». И конечно – что говорить! – на все эти «самовыражения» падает 8–10 процентов ответов. А главный мотив тех, кто подрабатывает, – деньги.
– Мне кажется, в «полутеневой» экономике вращаются огромные средства. Я подсчитал, что, например, только за последний месяц заплатил 12 тысяч сборщикам мебели, полторы тысячи – машинистке, штуку – частнику, промышлявшему извозом… Сколько, по вашим данным, крутится в стране «левых» денег?
– ВЦИОМ оперирует мнениями людей. Мы знаем только, что они нам ответили. На ваш вопрос средний человек разведет руками.
Однако мы можем утверждать: средний доход от приработка составляет примерно 12 процентов от суммарного дохода опрошенного. Правда, есть люди, которые зарабатывают на дополнительной работе больше, чем на основной. Это, как правило, специалисты высокого класса – профессора, доктора, кандидаты наук: «технари», экономисты, юристы.
– Как вы сами оцениваете вторичную занятость как явление?
– Скорее положительно. Вместо того чтобы ждать, когда вам правительство чего-то даст, вы берете судьбу в свои руки. И если вы здоровы, у вас есть профессия или ремесло, вы сами можете решить свои материальные проблемы, и это прекрасно! Эго совершенно новое явление в нашей жизни. Есть, конечно, и отрицательные моменты – перегрузки в ущерб здоровью, личной жизни… Но сейчас, мне кажется, не такое время на дворе, чтобы эти рассуждения были главными. Нынче самое важное – пережить кризис достойно, не свалиться в нищету.
– А как выглядит социологический портрет «среднестатистического» человека, который подрабатывает?
– Возьмем данные одного из опросов. Согласно ему, вторично заняты 23 процента респондентов. Если попытаться нарисовать типичный портрет «левака», то это чаще мужчина (27 процентов из них имеют побочный заработок); с высшим образованием (32 процента); разведенный или холостой; от 25 до 29 лет (36 процентов) или от 54 до 59 лет (37 процентов); руководитель «второго уровня» – цеха, отдела (38 процентов); живущий на селе или в маленьком городе. Портрет получился условным и противоречивым, как все среднестатистическое.
Милиционер препроводил меня в автобус с задернутыми шторками. Там уже скучала дюжина неудачников – женщины средних лет и молодой парень с лицом, позволяющим сделать вывод о его кавказском происхождении. Обращение было отменно вежливым. Какое-то время посидели, и я прислушивался к диалогу двух стороживших нас сержантов:
– Тебе электронная игра нужна? – интересовался один.
– Еще бы! У меня сын растет.
– Так вон там стоит старушка, – следовало подробное объяснение местоположения продавца. – Понял?
Капитан Андрей не оставил меня. Подошел к автобусу, сунул сквозь форточку три пятитысячные бумажки, сказал: «Не дрейфь!»
Вскоре автобус тронулся и довез нас до отделения, расположенного под одной из трибун. Нас провели в загончик – в «мирное время» гардероб, где даже стояли для нашего удобства складные стулья. Никто не кричал, не бился, не доказывал правоту. Правонарушители скучали.
Я стал наблюдать за внутренней жизнью отделения. Двое сержантов писали рапорты о наших преступлениях. Двое охраняли нас, и один из них, мордатый, со вкусом рассказывал напарнику о своей новой «девятке». Вот прошел лейтенант, похлопывая по ладони пластиковой бутылью заморской фруктовой воды и приговаривая: «После вчерашнего – вещь!» Вот два милиционера привели кавказца, у которого в огромном ящике на тележке лежали пакеты иноземных леденцов – его почему-то не посадили к нам, а прямиком отправили в комнату, где, как я понял, должен был вершиться суд.
Вскоре туда стали по одному запускать попавшихся. Выходили они обратно довольно быстро, оживленные, радостно говорили: «До свидания». Одна тетка даже сказала, уходя, «спасибо». Извечного антагонизма преступников и стражей закона не наблюдалось. Было похоже на игру в «казаки-разбойники».
Передо мной отпустили кавказца с тележкой. Меня вызвали последним.
Милиционер, притулившись в углу за каким-то журнальным столиком, быстро настрочил протокол. Равнодушно повернул его мне:
– Подпишите!
– Я подписывать не буду. Здесь сказано: «Торговал в неразрешенном месте». А я не торговал. Кто докажет?
Сержант удивился, пошел за начальством. Из соседней комнаты пришел милицейский капитан, изумился тому, что рядом с его сумкой лежит пакет импортных леденцов, и с какой-то даже досадой сунул его в сумку.
– Не хочешь подписывать? – отечески спросил он. – Тогда согласно статье такой-то Уголовного кодекса я конфискую твои кроссовки, – он залез в мою сумку, пересчитал, – в количестве семи пар, а завтра явишься к народному судье, и суд решит, торговал ты – не торговал.
Я не сомневался, что редакция найдет хорошего адвоката и «процесс» я, наверное, выиграю, к тому же интересно было пойти в этом деле до конца, но – рисковать чужим товаром почти на сто тысяч?
– Ладно, давайте подпишу.
– Штраф с вас, гражданин, пятнадцать тысяч рублей. Деньги есть?
Я отдал три чужие банкноты. Меня заставили дважды расписаться на квитанции, но корешок почему-то не отдали.
– И учтите: уплата штрафа не дает права на дальнейшую торговлю, – напутствовал меня капитан. – Можете быть свободным.
Поделиться книгой: