Дочь любимой женщины (сборник)

– Но ты же сказал, что на это время карта в моем полном распоряжении, так? Чтоб я ни в чем себе не отказывала! Так или не так? Нет, ты скажи! Так?

– Ну вот ты и распорядилась, – спокойно и негромко сказал он. – У тебя, то есть у нас с тобой, могла быть квартира в Берлине и домик на море в Италии. Да и черт с ним, с домиком. У тебя могла бы быть красивая, веселая жизнь в окружении интересных людей. Да и черт с ними, с интересными людьми! У нас с тобой могла быть семья. Но ты распорядилась иначе. Вместо всего этого ты получила… сколько там? Семь тысяч евро с хвостиком, – он хмыкнул. – Ну и ладно. Тоже деньги, да.

Он попытался улыбнуться, хотя ему было очень тяжело все это говорить.

– Я так и знала! – сказала она. – Я так и знала…

У нее дрогнул голос. Казалось, она сейчас заплачет.

Ему вдруг захотелось ее обнять, поцеловать в макушку, сказать, что он пошутил, что чепуха-ерунда-чушь-забудь. Но он сдержался.

Достал из шкафа бутылку хорошего вина, поставил на столик бокалы. Вытащил пробку.

– Давай выпьем, – сказал он. Налил себе и ей.

– Что так мало? – спросила она, потому что он налил треть бокала, как полагается.

– Извини, – сказал он. – Налей себе сама, сколько тебе нравится.

Она налила почти доверху.

Выпила залпом. Взяла конфету.

Господи, почему он раньше этого не замечал – что она пьет как не пойми кто? Ах, да. Раньше они пили вино в ресторане, там наливал официант. Треть бокала, как положено, чтоб ощутить аромат. Да, раза три они пили вино дома, у него дома – он разливал. Настроение было хорошее, спокойное. А тут она волнуется.

– Раз пошла такая пьянка, – сказал он. – Тогда скажи мне, ты что, ночью вставала и бегала в банкомат? В лобби? Два раза? В час ночи и в пять утра?

– Да, – сказала она. – Я ставила будильник. На айфоне.

– Молодец, – сказал он. – Наливай, не стесняйся!

Она налила себе еще один почти полный бокал и мстительно сказала:

– А я не сама бегала, понял?

– Понял, – сказал он. – Но я уж не буду тебя расспрашивать.

– А и не надо! – сказала она и выпила. – Тем более ты все понял. Ты понял?

Он отхлебнул вина и сказал:

– Ну что ж, удачная поездка. Во всех смыслах. Поздравляю.

– Да иди ты! – она махнула рукой. – Мне надо было завершить с ним отношения. А он полное говно оказался. Что я ему поручала ночью и утром рано снимать, он к себе складывал, говорил «потом, как приедем, отдам». В общем, слямзил. Две штуки спер, сука. Спасибо, карточку отдал. Все вы, мужики, говно…

– О, да! – захохотал он. – За карточку, конечно, спасибо!

Она все-таки заплакала, уронив голову.

Он посмотрел, как красиво вздрагивают ее красивые плечи, и подумал что-то умное и гуманное о «базовом доверии», которого у нее нет и никогда не было; о «недолюбленности», то есть о нежных материнских объятиях, которых ей не досталось; о бедном детстве в маленьком городке; о неодолимом желании схватить все, что съедобно, отгрызть кусок, убежать в уголок и там съесть, давясь. Что это на самом деле хуже болезни. Это не порок, а горе и беда. Тут надо не насмехаться, не бросать, а помогать. Любить, ласкать, укреплять в ней все хорошее и доброе.

Ему снова на секунду захотелось обнять ее, утешить. Может быть, даже извиниться и посвятить свою жизнь ей. Воспитанию ее чувств. Она ведь такая красивая. Осторожно и аккуратно счищать с нее эту ужасную коросту бесстыжей вороватой хищности.

Но только на миг.

Она, наверное, почувствовала эту его мысль, потому что взглянула на него исподлобья, взглядом просительным и жалким, вроде бы любящим и виноватым, но вместе с тем цепким и очень внимательным.

Он перевел дыхание и подумал, что жениться на ней – это все равно что жениться на крысе… Нет. Слишком обидно для крысы. Крысы вон какие симпатяги бывают, у племянницы Даши есть крыса Алиса и крыс Никодим…

Все равно что жениться на моллюске, вот.

– Допьем? – сказал он, разливая в бокалы остатки вина.

– Ура, – сказала она. – Спасибо. За всё! – и громко засмеялась.

– И тебе, – совершенно серьезно ответил он.

* * *

В связи с этим жестоким романом под названием «Деньги» мои читатели мне написали:

1. Это он сам все нарочно затеял, чтобы с ней расстаться!

2. Если бы он ее по-настоящему любил, он бы ее простил!

3. А вот хорошо бы такой финал: она расстегивает сумочку и достает пачку купюр: «Вот твои семь тысяч евро. Я тебя просто испытывала! А ты не выдержал испытания». И в морду ему кинуть!

Отвечаю: не годится.

1. У них не те отношения, чтобы надо было что-то «затевать», тем более такие утонченные провокации. Они не муж и жена, не любовники с многолетним стажем. Раз – и расстались.

2. Ах, ах, ах! Если она вороватая жлобка – что же он тогда любил? Что было предметом любви? Неужели красивое тело? Но за свои деньги он может нанять себе красивое, хорошо воспитанное тело. Нет, друзья. Мы любим именно человека, душу, простите за выражение. Наш герой влюбился не в фигуру и лицо, а в душу. Потому и дал ей карточку, когда она поехала за границу: пусть тебе, душа моя, будет хорошо. А когда эта душа оказывается подлой и неверной – мы разлюбляем. Вот и он разлюбил.

И еще. «Если бы любил, простил бы воровство». Боюсь, это из той же оперы, когда он ее бьет, а она его «прощает, потому что любит». Избави бог!

3. Ничего ужаснее, аморальнее и подлее таких вот «испытаний» нет на свете. Когда на парня с девушкой вдруг накидываются трое – а потом выясняется, что это девушка его «испытывала», или когда парень подсылает девушке приятеля-красавца, щедрого и ловкого ухажера, специально, чтобы ее «испытать». Фу!

Вообще это слишком широкий простор для самооправданий: я тебе не изменяла, а тебя испытывала; я не пропивал последнее, а тебя испытывал. Не верю!

* * *

А еще один совсем мелкий вопрос:

4. Откуда у нее там мужчина взялся?

Кто-то мне написал: «Это он сам ей подослал, чтобы избавиться от нее». Ну, по этому пункту см. ответ на вопрос № 1. Не нужны ему такие интриги.

Да, но откуда у нее там вдруг мужик? Как то есть откуда? Это ее бывший любовник. Они сейчас находятся в периоде выхода из отношений. Сейчас это модно. Не просто «привет-пока, не звони мне больше!» – а непременно завершить отношения. Она за этим и поехала, чтоб завершить отношения в ходе этой поездки. А тут вдруг выскочил этот богатый поклонник с банковской карточкой, пропади она пропадом!

Вывод: если роман про деньги, он обязательно будет очень жестокий.

Жизнь прекрасна

F 22.03 (паранойяльная шизофрения с бредом отношений)

Алексею Григорьевичу пришло письмо на его регулярный мейл. Не в Фейсбук, не в Вотсап, а прямиком на электронную почту. От Марины, младшей подруги и сотрудницы его жены.

«Алексей Григорьевич, простите за это письмо, – писала Марина, – но уже пора. Алексей Григорьевич, просто Алексей, мой самый дорогой и прекрасный человек, прости, я перейду на “ты”. Я хочу сказать тебе самые главные слова, вот так, сразу, без предупреждений и рассуждений. Я тебя люблю. Уже много лет. Наверное, с первого дня, когда тебя увидела на десятой годовщине вашей свадьбы, был большой банкет, меня Наталья Игнатьевна пригласила, я тогда начала работать в ее отделе. Конечно, я не могла и подумать, чтобы попытаться нарушить счастье и покой вашей семьи, да и кто я тогда была, девчонка, мне было двадцать четыре, а вам с Натальей уже по тридцать шесть. Потом мы с Н.И. подружились, я стала бывать у вас, и по делам, а иногда Н.И. приглашала меня просто в гости, и это было для меня счастьем и мучением одновременно. Я радовалась каждому твоему взгляду, я коллекционировала твои рукопожатия, вспоминала, какие они – теплые, мягкие, крепкие, иногда, как мне казалось, нежные. Выйдя от вас, я прижимала свою руку к губам и чуть не плакала от радости и несбыточного желания.

Алеша! Милый! Вот прошло пятнадцать лет. Я уже не так молода, но и ты тем более. Я, как и раньше, не хочу и не буду нарушать вашего счастья, тем более что за эти годы я по-настоящему сблизилась с Н.И., она замечательный, прекрасный человек, но больше скрываться я не могу и не буду. Я хочу, чтобы ты знал: я жду тебя всегда. Я одна, и я люблю тебя. У меня хороший уютный дом, и боже! Как я была бы счастлива. Но нет. Я не зову тебя, я не имею права, но я только сообщаю тебе, прости за такое сухое слово. Сообщаю, что есть женщина, которая тебя ждет. Это – я.

Не маши руками, не говори “никогда!”. Я знаю, что ты любишь Н.И., дай тебе бог. Но жизнь порой готовит странные сюрпризы, о которых мы не можем догадаться. Я знаю Н.И. уже много лет и вижу то, что ты, наверное, не видишь: она сложный и тяжелый человек. Она очень закрытый человек. Она – как тот тихий омут, в котором водятся черти. Она может вдруг принять самое ужасное решение. Я не уверена, что ты все про нее знаешь. Про ее жизнь, которая может быть надежно скрыта от твоих глаз.

Умоляю тебя, не показывай это письмо ей. Ты, как верный и любящий муж, тут же захочешь сообщить Наталье Игнатьевне. Не делай этого! Очень тебя прошу. Потому что это испортит все. Наши с ней отношения, а они мне важны и нужны, и твои с ней отношения тоже. Она начнет на тебя поглядывать с подозрением. Ваша жизнь превратится в ад ревности и слежки. Но главное не в этом. Главное – если ты покажешь это письмо Н.И., ты предашь меня. Предашь женщину, которая тебе доверилась. А за это наказывает Бог! Жестоко и непреклонно. Я этого не хочу. Не хочу, чтобы ты тяжело заболел или попал под машину. Живи, мой любимый, и храни мою тайну.

Всегда твоя, М.».

– Наташа! – громко позвал Алексей Григорьевич. – Наташа! Иди-ка сюда!

Жена вошла в его кабинет, он чуть отодвинулся от стола и показал ей экран компьютера.

– Занятные у тебя подруги, – сказал он. – Вот, изволите ли видеть. Только что пришло.

Он не курсором, а мизинцем брезгливо коснулся экрана там, где дата и время отправки письма – 21.47.

Она прочитала, вздохнула, потрепала мужа по затылку.

– Несчастная девка, – сказала она.

– Ага, девочка сорока с лишним лет…

– Сорока еще нет, – засмеялась Наталья Игнатьевна. – Но все равно несчастная. Вроде умная, и даже вроде красивая, но какая-то душевно кривобокая, ты меня извини, что я так о своей подруге.

– Красиво сказано! – усмехнулся он. – Жестко!

– Ну хорошо, влюбилась в мужа начальницы, – продолжала та. – Так либо объяснись как надо, иди ва-банк, либо молчи, скрывайся и таи… От этого у нее с карьерой ни черта не выходит. Уж я ее тяну, хочу ей помочь, а она никак. То заболеет не вовремя, то отчет задержит, то вдруг оказывается, что загранпаспорта у нее нет… Как будто сопротивляется, честное слово.

– Да, – сказал Алексей Григорьевич. – И какие-то тонкие намеки…

Он курсором выделил слова «Я не уверена, что ты все про нее знаешь. Про ее жизнь, которая может быть надежно скрыта от твоих глаз».

– Дурочка! – вздохнула Наталья Игнатьевна. – Беспроигрышный ход: «смотри в оба» и все такое. А в случае чего: «А я чего? а я ничего!» Ну что ты на меня так смотришь? – вдруг возмутилась она. – Зерно сомнений? О чем ты думаешь? А? Отвечай! Я же вся у тебя на ладони, мы даже в магазин вместе ездим!

– Наташа, – обнял ее Алексей Григорьевич. – Да бог с тобой. Натусечка моя золотая, я тебя обожаю, я знаю, как ты меня любишь… Слушай, уволь ее к черту, а?

– Хм. Нет. Как-то жестоко. Нелепо. Признание слабости.

– Да какое признание? – вскричал Алексей Григорьевич. – Она же ничего никогда не узнает! Придерись к чему-ни-то и уволь.

– Леша! – серьезно сказала Наталья Игнатьевна. – Я сама буду это знать. Я сама буду знать, что моя дура подчиненная втрескалась в моего мужа, написала ему любовную записочку, а я ее за это уволила. Я сама себя уважать перестану.

– Тогда лучше играть в открытую. Поговори с ней. Скажи, что я тебе показал письмо. Объясни ей все на пальцах.

* * *

Наталья Игнатьевна и Марина сидели в кафе.

– Экзамен выдержал, – говорила Наталья Игнатьевна. – Показал тут же. Вот буквально через одну минуту. Спасибо, Мариночка.

– И ничего не заподозрил? Не клюнул на вашу «скрытую жизнь»?

– Конечно, среагировал. Но – скорее осуждая тебя за интриганство. А так – ни-ни. Любовь и полное доверие.

– Я, конечно, не смею давать советов, – Марина скромно улыбнулась, – но…

– Что «но»?

– Но я бы на вашем месте бросила эту историю с Вергасовым. Вергасов – мужик интересный, но крайне ненадежный. Любит выпить. Слишком сентиментальный. Может в любой момент напиться и пойти каяться перед старым другом, то есть перед вашим мужем. А ваш муж любит вас по-настоящему. Теперь я это точно вижу.

– Я подумаю, – совершенно серьезно сказала Наталья Игнатьевна.

* * *

Алексей Григорьевич заправлял на бензоколонке свой большой и удобный внедорожник.

С другой стороны, к соседнему шлангу, причалила маленькая скромная корейская машинка. Вышла Марина, открыла бензобак, сунула шланг.

– Наталья мне все доложила, – сказала она, хохоча. – У тебя пятерка по супружеской верности!

– Отлично, отлично, – ответил он. – Только мне кажется, ты слишком заигралась. По тонкому льду, как это… По слишком тонкому, нет?

– Так веселее! – сказала она. – Я ее предупредила насчет Вергасова.

– Ну, это ты зря… Ладно. Сегодня где всегда?

– Ага! – она поставила шланг на место, села в машину.

* * *

«Паранойя, как и было сказано, – думал Алексей Григорьевич, выезжая с бензоколонки. – Все всех подозревают, обвиняют, проверяют, уличают. Ужас и тоска.

Хотя нет. Почему тоска? Никакой тоски! Смотрите, какая погода, какое небо, какие деревья, какие красивые дома, какие веселые и нарядные люди! Июнь месяц! Лето впереди! Дочка вчера получила диплом, и не чего-нибудь, а Сеченовской академии, бывшего Первого медицинского. Врач. Настоящая серьезная надежная профессия, это же счастье отцу и матери!

Работа движется, монография пишется, собака ластится, кошка мурлычет, на даче цветет садовая земляника, жена красивая и умная, квартира удобная, машина триста лошадей, на бензин хватает. Жизнь прекрасна. Марина милая и верная, а Вергасов – самый настоящий алкаш, хоть и академик. Вот он как раз звонит…»

– Да, Николай Харитонович!

– Слушай, Григорьич, – мрачно сказал Вергасов. – Есть разговор. Надо посидеть.

– Харитоныч! – фамильярно ответил Алексей Григорьевич. – Давай в другой раз!