Слушай птиц

То есть никак не получалось у Ярослава последить за гнездом в спокойной обстановке. Уже не рад был, что связался. Даже фотоаппарат брать с собой на пост было теперь неохота.

И вот на третий день, а может быть, на пятый – Ярослав как-то не очень за днями следил – все отправились обедать. Прибежала с поста Оксанка, доложила обстановку: мол, всё спокойно, взрослые трясогузки исправно доставляют невидимым птенцам провиант, птенцы пока не вылетали, но наверняка уже вот-вот, потому что их очень-очень хорошо кормят, сразу видно, – ну и так далее. Она умудрялась рассказывать, даже когда глотала, обжигаясь, тёть-Маринин борщ.

– А ещё нам дорогу будут ремонтировать! – ни к селу ни к городу сообщила Оксанка.

– Какую дорогу? – не понял Ярослав.

– Ну, нашу дорогу, старую, – сказала Оксанка беспечно, принимаясь за второе. – Там целую машину привезли этих… мелкие такие серые камешки, вот такусенькие. Как в туристической зоне насыпаны, знаешь?

За окном и правда что-то громыхало и лязгало – в городе так гремела помойная машина по утрам, когда в неё опрокидывали контейнеры с мусором. Из окна потянуло бензином и пылью, и тётя Марина закрыла раму.

Они спокойно доели – борщ, второе и компот, получили по одному шоколадному прянику и занялись каждый своими делами. Тётя Марина укладывала Олежку спать, Оксанка мыла посуду, Олеся вытирала, а Ярослав читал Ольке сказку про «Гусей-лебедей». Но Олька не Олег, она спать даже не думала, а, дослушав историю до конца, потребовала ещё сказку.

После третьей сказки Ярослав был милостиво отпущен и отправился на пост. Но лишь дойдя до места, он наконец-то понял, что ремонт дороги тут очень даже и к селу и к городу…

Развернувшись приподнятым кузовом к забору, по старым кривым колеям на самом малом ходу двигался грузовик, весь в облаке белой пыли. Следом за ним, слева и справа, шли двое в оранжевых жилетах, ровняя лопатами мелкую щебёнку, и там, где раньше прочерчены были две засохшие борозды, разделённые полоской травы, тянулась теперь широкая серая лента мелких камешков…

У самого забора, где находился вход в гнездо, щебёнка была насыпана особенно густо, горка её лезла прямо на доски, и камешки – медленно, очень медленно – скатывались под забор. А по забору металась, надрывно цвиркая, встревоженная трясогузка. Время от времени она пыталась спуститься, кружила над горкой мелкого щебня, возвращалась наверх и снова бежала по забору, хвост её ходил вверх-вниз с сумасшедшей скоростью… А может, Ярославу так казалось, потому что с бешеной скоростью у него стучало сердце, даже мешало дышать… Скоро прилетела и вторая птица, и они вдвоём стали кружить над тем местом, где ещё утром было гнездо.

Ярослав бросился к рабочим, закричал:

– Лопату! Пожалуйста, дайте мне лопату!

Но рабочие не обращали на него внимания, знай себе перекрикивались с водителем на незнакомом языке. Голоса их звучали коротко и резко.

Ярослав помчался в дом, загремел в предбаннике всяким хламом в поисках лопаты, чего-нибудь, но нашёл только красный пластмассовый совок. На шум выглянула тётя Марина и шикнула на Ярослава – мол, тише, Олежка ещё спит! А по лестнице уже поднимался дядя Миша, который с утра уезжал в город по делам и вот вернулся.

Он сразу пошёл с Ярославом, и маленькую сапёрную лопатку ему запросто отыскал в куче резиновых сапог под вешалкой, а красный совок несла Оксанка, которая, конечно, тоже немедленно кинулась на место происшествия. Олеся и Олька увязались следом, просто так, с пустыми руками. Дядя Миша хотел их как-нибудь остановить, отвлечь, да, видно, ничего подходящего не придумал.

Машина уже выгрузилась и уходила в сторону Ангары. Пыль немного осела. От самого поворота и до забора вместо старой раскуроченной грунтовки, заросшей пижмами и иван-чаем, тянулась новенькая серая заплатка.

Оксанка заохала, захлопотала, стала бегать по щебёнке, совсем как несчастные трясогузки, а Олеся сразу плюхнулась на коленки и начала разгребать камешки. Она отгребала их от забора обеими руками, и они стекали в траву белыми струйками, но меньше их от этого не становилось.

Олька, которая всё повторяла за сёстрами, тоже деловито уселась на корточки и стала помогать.

Ярослав посмотрел на дядю Мишу.

– Давно? – спросил тот.

Ярослав вытащил из кармана смартфон, прикинул.

– Часа три. Может, больше.

Дядя Миша отвёл взгляд. Он больше ничего не сказал. Да было и не нужно: Ярослав и так догадался, без слов, что плохи дела.

Он пошёл к девочкам, немножечко их потеснил и стал копать, вонзая сапёрную лопатку в кучу щебня, издающую зловещий шорох.

Вонзал и отбрасывал за плечо как можно дальше, словно от дальности броска зависел успех общего усилия. Оксанка тоже в конце концов перестала бегать и принялась копать. Дядя Миша ушёл, но скоро вернулся с лопатой.

Птицы больше не пытались спуститься, однако всё ещё носились по забору и над ним и кричали. В какой-то момент Ярослав совсем перестал их слышать: раздавались только металлические тычки лопат о камень и сухое шуршание.

Копали все вместе, кажется, целую вечность. Оказалось, щебёнку очень трудно копать, куда труднее, чем землю или песок. Камушки съезжали под собственной тяжестью, и, чтобы добраться до нижней кромки забора, пришлось основательно разгрести их с боков, иначе освобождённое место быстро заваливало опять. Олька отвлеклась, соскучилась и теперь гонялась за бабочками, зато Олеся с каждой минутой трудилась всё яростнее. Оксанка пыталась командовать, но никто не слушал её, поэтому и она в итоге замолкла…

В гнезде оказалось пять птенчиков. Они лежали, свесив головки с большими оранжевыми клювами в разные стороны, словно цветок, завядший в горшке. Серые тонкие пушинки их свалялись и покрылись пылью, едва наметившиеся пёрышки обвисли. Ни один не выжил.

Только тогда Олеся начала плакать. Тихими злыми слезами, крупными, как горошины. За ней Оксанка. А маленькая Оля серьёзно посмотрела на дядю Мишу и потребовала:

– Папа, почини!

Ярославу плакать не хотелось. Хотелось что-нибудь сломать, вырвать с корнем, ударить, швырнуть – сделать какое-нибудь резкое непоправимое движение, лишь бы избавиться от ощущения полного и бесповоротного бессилия, которое почувствовал он, увидев мёртвое гнездо.

Он сбежал ото всех подальше, сразу, и теперь шагал по территории музея, вооружившись длинным гибким прутом. Прут поднимался и опускался со свистом, сшибая высокие стебли иван-чая, ещё не зацветшего, среза́л траву по обочинам дорожки, посыпанной – да, щебёнкой, проклятой щебёнкой, которая пружинила под ногами, замедляя шаг, и оглушительно шуршала. Кровь колотилась у Ярослава в ушах, в висках. Он пинал мыском кроссовки камешки покрупнее, когда они подворачивались на пути, но они утопали в мелких и никуда не летели, точно в насмешку. Ярослав не смотрел по сторонам, а только под ноги, только на свой взлетающий и со свистом опускающийся прут, пока не сломал его о забор.

Лишь тогда он остановился и огляделся. Оказывается, за своими мыслями он дошёл аж до гончарной мастерской. Был будний день, стояла жара под тридцать, и туристов почти не было. На качелях сидела Яна и лениво раскачивалась. Она была в цветастом вылинявшем платье, в котором Ярослав увидел её в день приезда. Платье было ей длинно, и подол почти касался земли. Яна притормаживала одной ногой и бесстрашно везла мыском босоножки по песку, поднимая под качелями пыльное облачко. Во всей её позе читались крайняя лень и скука.

Ярослав хотел проскочить мимо, да не тут-то было.

– Эй, ма-асквич, – окликнула Яна, – куда собрался?

– Не твоё дело! – огрызнулся Ярослав. – Сидишь и сиди!

– А то что? – Яна влезла на сиденье с ногами и присела, давая качелям ход.

– А то ничего! – почти выкрикнул Ярослав.

Ну почему, почему в такой момент, когда никого не хотелось ни видеть, ни слышать, ему попалась именно эта вредная надоеда?!

Качели увеличивали размах с трудом – они были громоздкие, большие, качайся хоть вчетвером, – и протяжно визжали при каждом движении.

– Тяжело-о-о! – капризно сказала Яна и повисла на руках, поджав ноги. – Эй, ма-асквич, раскачай меня!

Ярослав хотел ответить что-нибудь резкое, но вместо этого неожиданно полез на качели и стал зло их раскачивать. Раскачаться действительно оказалось трудно: массивные полбревна на двух верёвочных подвесах никак не хотели набирать амплитуду, верёвка натирала ладони, но ему это было без разницы – наконец-то он нашёл, куда приложить свою дурную энергию, бьющую через край.

Яна, напротив, смотрела насмешливо и с любопытством. На лицо её падала тень, и глаза от этого казались почти чёрными. Она не помогала раскачиваться и не мешала, а замерла, крепко вцепившись в верёвки. От того, как она глазеет, Ярослав почему-то злился ещё сильнее. Он глубоко приседал, подбавляя качелям ходу, а потом резко выпрямлялся. И потихонечку дело пошло: всё шире становился размах, всё тревожнее скрип металлических крюков над головой. Постепенно Янина насмешливая улыбочка делалась всё напряжённей и скоро совсем исчезла. Теперь в глазах зловредной девчонки, к удовольствию Ярослава, читался страх. А качели чем больше раскачивались, тем легче давалось движение и тем меньше требовалось усилий.

– Хватит! – наконец не выдержала Яна. – Останови!

– Фиг! – коротко и зло ответил Ярослав. – Хотела качаться, вот и качайся.

– Останови, придурок! – Глаза Яны налились слезами. – Дебил! Я же упаду!

Теперь она смотрела с ужасом. Длинная юбка развевалась на ветру, облепляя ноги, костяшки пальцев побелели – так крепко она держалась.

– Мы же только начали! – выкрикнул Ярослав и ещё сильнее качнулся.

Яна оглушительно завизжала, зажмурив глаза. Из мастерской выбежали две встревоженные женщины и запричитали: «Мальчик-что-ты-делаешь-прекрати-немедленно!»

И тут его злость достигла предела. Он молча повернулся к орущей Яне спиной и, когда качели пошли вверх и на мгновение замерли в самой высокой точке, прыгнул вперёд.

Ярослав приземлился удачно, на пешеходную дорожку. Лишь слегка ободрал выставленные перед собой ладони о проклятую щебёнку. Но ему было всё равно Поднялся, отряхнул колени, руки и пошагал прочь не оглядываясь. Орали за спиной те две женщины из гончарной мастерской, но он не реагировал. Не видел и того, как невесть откуда прибежавший на крик вислоусый дядечка останавливает перепуганную Яну и помогает ей спуститься на землю. Вся накопившаяся злость неожиданно кончилась вместе с этим прыжком, а на её место пришла равнодушная усталость. Этих птичек нельзя было спасти – он знал с самого начала. Догадался по дяди-Мишиному взгляду… Но тогда зачем? Зачем дядя Миша копал со всеми вместе? Почему сразу не объяснил, что всё бесполезно?

Он спросил об этом только утром, проворочавшись полночи без сна и так и не придумав ответа. Специально подкараулил дядю на крыльце, чтобы девчонки не слышали. А тот ответил странное. Он сказал:

– Видишь ли, Ярослав, иногда необходимо делать даже бесполезные вещи. Потому что надежда всё равно есть – ровно до той минуты, пока ты не убедился в обратном.

– Но те птенцы… разве у них был шанс? – спросил Ярослав.

– У таких не было. Даже если бы мы успели вытащить их живыми, мы не смогли бы их выкормить, а родители не узнали бы своё бывшее гнездо, ведь птицы совсем не так устроены, как человек, их память работает иначе.

– Но тогда зачем?

– Мы ведь заранее не знали, что это за птенцы. У них были неплохие шансы, будь они дней на пять постарше, понимаешь? Птицы растут быстро, тоже совсем не так, как люди. Для них неделя – целая вечность… К счастью, свою беду они воспринимают тоже не как мы. Ты вот всё помнишь, а они уже нет. Пройдёт совсем немного времени – и они выведут новое потомство.

– Плохо, что люди так не умеют… – вздохнул Ярослав.

Ему было жаль птенцов, и в голове никак не укладывалось, что родные мама с папой, оказывается, уже забыли о них.

– Может быть, наоборот… – сказал дядя Миша. – Если бы мы так же легко, как птицы, забывали о смерти, мы бы, пожалуй, давно поубивали друг друга.

Глава 11

Пока Ярослав боролся с бессилием своими мальчишескими средствами, вымещая его в резких движениях и стремительной ходьбе, девчонки, оказывается, устроили погибшим птенчикам похороны. Гнездо обернули большим клетчатым носовым платком дяди Миши и уложили в старую коробку из-под кубиков. Выкопали, как полагается, ямку в земле у корней, насколько смогли глубокую, опустили туда коробку, и каждый, кто присутствовал при этом, бросил в ямку по горсточке сухой тёплой земли.

А народу собралось много: новость о погибших трясогузках практически мгновенно узнали все ученики тёти Марины. И неудивительно: Оксанка сама не поленилась всех обежать и рассказать в самых ужасных подробностях об этом происшествии. Это был её способ бороться с бессилием: как Ярослав выгонял его через движение, так Оксанка выбалтывала его каждому встречному и поперечному. И уже к следующему утру печальная тяжесть её оставила, а под кустом вырос аккуратненький могильный холмик, который был возведён под строгим Оксанкиным руководством. Даже крест поставили, склеив прозрачным скотчем палочки от эскимо. А на ветках над могилой птенцов каждый повязал цветную тряпочку или ленту.

Всё это и обнаружил Ярослав, когда на следующий день ноги сами принесли его к злополучному забору. А ещё рядом с холмиком в траве лежали несколько десятикопеечных монеток, ириска в прилипшем фантике, возвышалась пирамидка из камней, а на кресте висел неумело сплетённый венок. Оксанка деловито обкладывала птичью могилу белыми камушками, выбирая те, что покрупнее, и на вопросительный взгляд Ярослава объяснила:

– Вот, решила оградку обустроить.

Слова были не Оксанкиными, а будто какой-нибудь старой бабушки.

Олька и Олеся и с ними ещё одна девочка, такая же беленькая и мелкая, чьё имя Ярослав не помнил, принесли полевых цветов, но Оксанка тут же их сгребла и переложила в другом порядке, парочку забраковав и отбросив. Олеся надула губы.

– А тряпочки зачем? – спросил Ярослав.

– Бурхан! – важно ответила Оксанка. – Ты что, и бурхана не знаешь?

Ну и тон у неё при этом был – как у училки по английскому, когда кто-нибудь забывает самое простое слово вроде «тарелки» или «тетради».

– Не знаю! – сказал Ярослав с вызовом. – Ну и что?

Оксанка отвернулась, презрительно скривив губы. Весь её вид говорил о том, что Ярослав – тёмный человек, ничего не смыслящий в окружающем мире.

Ярослав не стал спорить и оправдываться, а, завернув за угол дома, потихонечку набрал в поисковой строке смартфона «бурхан» и стал читать, что это за штука такая. Сразу ему вывалилось несколько взаимоисключающих значений: были тут и священная гора, и божество, и Будда, и высший государственный титул, и мужское имя. Только хуже запутался. Вечером пришлось идти с вопросом к дяде Мише, и тот объяснил, что в их местности бурханами называют места, священные для бурят.

– А они зачем вообще нужны, бурханы? Это, что ли, такое бурятское кладбище, да? – спросил Ярослав.

– Кладбище? Почему кладбище? – Дядя Миша задумчиво потеребил бороду. – Вроде нет. Просто святилище. Подробнее я и сам толком не знаю. Как-то не интересовался никогда. Если в двух словах, это такое место, где обитают духи-покровители народа. Надо их радовать, приносить подарки. Обычно на бурханах оставляют гостинчики какие-нибудь из еды, монетки, лоскутки к веточкам привязывают. Правильно ли это – я не знаю.

И тут Ярослав наконец-то понял: ну вот же оно, вот! Вот что самое странное в дяде Мише! Он, взрослый человек, совершенно спокойно говорил: «Я не знаю». Запросто признавался, что у него нет ответа на какой-нибудь вопрос! Он даже плечами пожимал, когда сомневался. И сейчас пожал. Пальцы его заплетали в бороде маленькую светлую косичку, и Ярослав не был уверен, что дядя Миша делает это сознательно.

– Дядь Миш, – осторожно спросил Ярослав, – а ты правда учёный?

– Честное слово даю, – улыбнулся дядя Миша. – Кандидат биологических наук, если тебе интересно.

В отличие от дяди Миши родители Ярослава никогда ни в чём не сомневались. Они говорили уверенным тоном: «Надо сделать то-то и то-то», «Ты должен…», «Уважающий себя человек обязан…» На любой вопрос у них был готов ответ. Иногда это было всего лишь «мне некогда» или «не приставай с глупостями», но всякий раз Ярославу давали понять, что если не отвечают, то это не от незнания – просто тема не стоит разговора. Он, если подумать, ни разу не разговаривал с папой и мамой так, как сейчас мог поговорить с дядей Мишей или тётей Мариной.