Помоги проекту - поделись книгой:
«Ночь принадлежит духам» — предостерегала пословица. Негостеприимное вечернее царство, с его жуткими видениями, пугающими звуками и ядовитыми испарениями, влекло к себе полчища демонов и духов, которых драматург эпохи Стюартов Джон Флетчер именовал «отродьем черным мрака»
Конечно, ночь лучше всего соответствовала дьявольским замыслам. Ночной мрак очень напоминал ад — вечный дом Сатаны, где пламя не давало света и «мерзейший дым» слепил глаза «душными испарениями». Отвергнув свет Божиего слова, дьявол окружил себя тьмой, в буквальном и переносном смысле. Одна лишь ночь усиливала его мощь и вдохновляла его дух. Человек же ни в какое другое время не был столь уязвим, слеп и одинок, как ночью, когда его можно было легко застигнуть врасплох27. В самом деле, темнота стала нечестивым царством Сатаны на земле, его темной провинцией, откуда велась нескончаемая война против царства Христова. Полчища Сатаны включали отряды демонов, бесов, домовых и ведьм, и все они для живших в ту эпоху людей были столь же реальны, сколь и их предводитель. «Мир Тьмы, — предупреждал правовед сэр Мэтью Хейл в 1693 году, — иногда поражает нас жуткими формами, гнусными запахами, мерзкими вкусами и другим оружием ангелов зла». Темное могущество демонов было чудовищно. Являясь людям в «различных видах», сообщал кальвинистский проповедник Джеймс Кафхилл, они «лишают их покоя, когда те бодрствуют; тревожат их сон; калечат их члены; забирают здоровье; поражают болезнями»28.
Как и повсюду в Европе, в топографии практически любого британского селения отражался потусторонний мир. Многочисленные места, названные в честь самого князя тьмы, служили традиционным предостережением в равной степени местным жителям и неосмотрительным странникам. Так, было хорошо известно, что в «Дьявольских ложбинах» возле шотландского прихода Таннадайс Сатана однажды «оставил поразительные свидетельства своего присутствия и могущества». В деревне в Эссексе дерзкий дьявол сбросил церковный шпиль, который прихожане воздвигли днем. Несмотря на предложение одного джентльмена закупить новые материалы, никто так и не осмелился взяться за восстановительные работы. Нечисть населяла не только дома, демоны обитали в прудах, лесах и церковных дворах. «Эти места так пугают в ночное время, — писал французский правовед Пьер Ле Луайе в 1605 году, — особенно простолюдинов». Столетие спустя некий автор в журнале
Там, где ученые авторитеты мыслили общими категориями, народное сознание наделяло демонов индивидуальными чертами. Сельские жители были осведомлены о злобных выходках местных духов, известных в Англии под такими именами, как Йоркский Баргест, Долговязая Марджери и Джинни Зеленые Зубы. Среди общепризнанных истязателей были волшебные существа. В Англии их так называемым королем был Робин Добрый Малый; он имел репутацию обманщика, и в числе его выходок было то, что он уводил ночных путников с дороги в болота и чащи. В этом персонаже черпал вдохновение Шекспир, создавая образ эльфа Пака в пьесе «Сон в летнюю ночь» (ок. 1595)30. С эльфами были тесно связаны блуждающие огоньки, озорные бесы, что распространяли по ночам над болотами свет, который люди, на свою беду, ошибочно принимали за пламя фонаря. «Фонарь дьявола»
Феи и эльфы трактовались по-разному: как призраки или падшие ангелы; некоторые из них считались добрыми, зато другие уносили в качестве добычи домашний скот, урожай и даже маленьких детей. «Честные люди, — если можно доверять свидетельству некоего путешественника, посетившеего Уэльс, — до смерти боятся этих маленьких человечков». Как сообщал Томас Кэмпбелл в 1777 году, в Ирландии «доверчивость широко раскрыла рот и охотно проглотила всю эту эльфийскую мифологию». Ни одна часть Британских островов не была свободна от какой-нибудь нечисти — брауни[9], пикси[10] или других мифологических персонажей. Говорили, что добби[11], обитавшие возле башен и мостов, нападают, сидя верхом на лошадях. Дуэргары, крайне зловредный вид эльфов, обитали в северных районах Англии, в Нортумберленде, а шайка келпи в Шотландии сбивала людей с толку у рек и переправ. Практически каждый европейский народ верил в существование подобного маленького народца, устраивающего злобные выходки по ночам. Фолиоты[12], тролли или эльфы — их силы намного превосходили лилипутские размеры. «Если обращаться с ними неподобающе, — писал путешественник в Вестфалии, — эти могущественные маленькие духи жестоко мстят — они украдут, исковеркают и разрушат все, что попадется им под руку»32.
Столь же распространены были и бестелесные духи умерших людей. Привидения, называемые также фантомами, призраками, видениями, по ночам часто принимали вид, который имели в земной жизни. Но считалось, что иногда они могли одеваться в белое и принимать форму животных. Поскольку, согласно христианской традиции, выход на свет божий был для них закрыт, они почти всегда являлись после наступления сумерек. «Господь дал день живым, — заметил Титмар Мерзебургский, — а ночь — мертвым». Некоторые неупокоенные души несли вести о приближающейся смерти. Другие были самоубийцами, приговоренными к вечному странствию между миром живых и загробным царством. Порой призраки возвращались с того света в места, где некогда жили, чтобы исправить ранее совершенные несправедливости. В 1718 году Джеймс Уитни из Траубриджа, по слухам, дважды видел у своей кровати призрак умершей подруги, которую он когда-то бросил. «Он дважды — рассказывал сосед, — в разное время хорошо увидел призрак своей бывшей возлюбленной в том платье, которое она носила во время его ухаживаний; она смотрела на него со строгим выражением лица и исчезла, а его свеча тут же погасла»33.
Многие общины страдали от многократных появлений призраков, как это было в случае с привидением из Багбэри в Шропшире или уилтширским Псом из Уилтона. Фантомы являлись столь часто в деревне Блэкберн в графстве Дарэм, жаловался епископ Френсис Пилкингтон в 1564 году, что никто из представителей власти не решался усомниться в их подлинности. Обычным местом обитания призраков были оживленные днем перекрестки, ведь они часто служили местом захоронения самоубийц. Призрак ткача, наложившего на себя руки в Эксетере в 1726 году, неоднократно являлся на перекрестках. «Можно с уверенностью утверждать, — писали в газете, — что молодая женщина по соседству, увидев его тень, была так напугана и потрясена», что умерла два дня спустя. Иногда казалось, что опасность подстерегает повсюду. Даже городской житель Пепис опасался, что в его лондонском доме может обитать привидение. Фольклорист XVIII века Джон Бранд вспоминал, как мальчиком слышал множество историй о ночном призраке, который скитался по улицам Ньюкасла-на-Тайне в обличье злобного мастифа34.
Другими обитателями ночного царства были банши в Ирландии, чьи гнетущие завывания предвещали смерть; ар-каннеры
Но, конечно, в эпоху раннего Нового времени во всем христианском мире считалось, что наибольшую опасность представляют ведьмы; эта идея оставила свой трагический след в истории — «охота на ведьм» велась с целью полного их истребления. Вслед за паникой, имевшей место в начале XV века, последовала волна судебных расследований и казней, захватившая XVI и XVII века, и избежали ее лишь некоторые части Европы, главным образом Италия, Испания и Португалия. Наиболее лихорадочно «охота на ведьм» шла в Юго-Западной Германии, Швейцарии, во Франции и в Шотландии. В Англии в 1542 году колдовство стало преступлением, карающимся смертной казнью. В XVI веке достаточно высокий уровень преследований отмечался в графстве Эссекс, но наивысшей силы они достигли в середине 1640-х в Восточной Англии, когда казнили почти 200 человек. Невозможно подсчитать точное число европейцев, приговоренных к смерти по обвинению в ведовстве. До 30 тысяч человек могли лишиться жизни в период с XV по XVII век. Судя по отчетам современников, чаще всего обвинения предъявлялись одиноким небогатым и немолодым женщинам, перебивавшимся чем Бог пошлет и ведущим обособленное существование. Мало того что эти женщины пребывали в нужде, их к тому же считали злобными. «Сии жалкие создания, — писал в 1584 году Реджинальд Скот, — внушают окружающим такую ненависть и такой ужас, что никто не осмеливается обидеть их или отказать в их просьбах». Перед их кознями были беззащитны зерно, скот и даже погода. Рассказывали, что в Амстердаме на одну горничную напали четыре странно одетые женщины, забросали ее кирпичами, при этом они постоянно повторяли: «Мухи на твое лицо!»36.
Разумеется, в самой идее существования ведьм и других ночных демонов не было ничего нового. Бесчисленные упоминания о «внешней тьме» и «тени смерти» в раннехристианских текстах лишь укрепляли древние представления о ночи. В IV веке отец церкви, святой Василий Великий, писал, что некоторые рассматривали «мрак как злую силу или, скорее, как само зло». Неудивительно, что большая часть событий в «Беовульфе» (VIII в.), одном из самых кровожадных произведений староанглийской литературы, происходит ночью. А главный злодей эпоса, Грендель — «этот громаднейший из ночных кошмаров, что выпадал на долю его народа», — яростное чудовище, которое ждет, пока темнота не поглотит окрестности, чтобы отправиться на поиск новых жертв37. И все же Западная Европа не была подвержена всепоглощающей тревоге даже перед лицом самых жутких сверхъестественных созданий вплоть до позднего Средневековья, когда ночное время стало, по выражению французского историка Робера Мюшамбле, до крайности демонизированным
Однако к тому времени Сатана уже превратился в грозную персону. Дьявол больше не был лишь досадной помехой, ныне он рассматривался христианскими богословами как могущественный противник Бога в борьбе добра и зла. Сатана привлекал к себе на службу полчища ведьм, каждая из которых заключала торжественное соглашение с князем тьмы. Обретая тем самым могущество, ведьмы устраивали ночные сборища, первоначально именовавшиеся «синагоги», а впоследствии — «шабаш», для совершения обрядов поклонения дьяволу. Помимо того что в дьявольских ритуалах они предавались разврату, ведьмы еще и пожирали маленьких детей — их плоть давала способность летать. В 1610 году женщина из Эйкса, обвиняемая в ведовстве, описывала шабаш так: «Иногда они ели плоть маленьких детей, которые были убиты и зажарены на другой синагоге, а иногда младенцев приносили еще живыми, ведьмы похищали их из домов». Ведьмы были виновны не только в причинении вреда магией своим соседям (
В Англии, Нидерландах и отдельных районах Скандинавии беспокойство по поводу ночных шабашей никогда не распространялось слишком широко. Тому было множество причин, начиная с последствий Реформации и заканчивая своеобразием английской судебной системы: ведьмам ставились в вину конкретные злодеяния, но не участие в демонических собраниях. При этом в глазах англичан они по-прежнему оставались агентами Сатаны и в этой ипостаси вызывали большой страх. Один историк метко заметил, что «в Англии ведьм вешали, в то время как на континенте их сжигали» — и сжигали по распоряжению светской власти или клерикалов, хотя народ, пребывающий в страхе перед ведьмами, зачастую предпочитал английский способ казни. Обвинения в ереси редко звучали в английских судах, но аресты стали настолько обычным делом, что на протяжении XVI и XVII веков жертвами колдовских чар были признаны несколько тысяч умерших или погибших, а также многие потерявшие зрение, искалеченные или бесплодные люди. Из приходских книг Ламплафа (графство Камберленд) за период с 1658 по 1662 год следует, что из 55 смертей, не вызванных «преклонным возрастом», как минимум семь человек были «заколдованы», еще четверо были «испуганы до смерти эльфами», один был «заведен на водопой блуждающим огоньком» и три «старые женщины», осужденные за ведовство, были «утоплены»40.
Существует ли разумное объяснение оголтелой «охоте на ведьм» в Европе? Хотя исследования в этой области концентрируются на определении специфических условий и обстоятельств, в которых получила развитие «охота на ведьм», большое внимание уделяется изучению общих тенденций — таких как религиозные конфликты, изменения в законодательной системе и развитие книгопечатания. Общество того времени переживало стремительные, многочисленные и разнообразные перемены, отразившие развал феодальной системы, что, естественно, порождало сильную тревогу. Особенно с конца XV века войны, голод, природные катаклизмы, эпидемии чумы неизменно усиливали чувство подавленности у людей, и без того постоянно противостоящих разным бедствиям. Беспомощные, неспособные планировать свою жизнь, они стремились обнаружить виновников своих несчастий и персонифицировать их — Сатану и его приспешников. Немало таких «злодеев» находили среди одиноких нищих, странствующих по стране. Зажатые в тисках отчаяния, общины проецировали свои тревоги на самых уязвимых членов общества. В 1737 году очевидец писал о повальном голоде в Польше: «Это бедствие так подавило дух людей в Каминеце, что они воображают, будто по ночам по улицам ходят привидения и призраки мертвых, убивая всех, до кого дотронутся или с кем заговорят». Разумеется, злые духи являлись чаще всего
Редкие скептики открыто насмехались над идеей существования демонических существ. Они настаивали, что за большей частью рассказов о сверхъестественном стоят скрипящие двери и плохо подогнанные оконные рамы, а лешие представляют собой не что иное, как далекое свечение болотных газов. Реджинальд Скот в трактате «Разоблачение колдовства» (
Меньше пей да домой поскорей.
То, что запуганные суевериями люди принимали за злодеяния вредных духов, зачастую было просто ночными происшествиями. Возможно, причины таких бедствий, как утопление, поломка экипажа или неудачные падения, искали именно во встречах со сверхъестественным. В Западной Англии, например, о жертвах несчастных случаев, «вызванных» блуждающими огоньками, говорили: «Уведен пикси». «Когда страх, плохая видимость и предчувствия человека сходятся вместе, чтобы обмануть его, — писал Тайльпье, — он может повстречать какое угодно и сколь угодно странное видение»45.
Обжитая человеком еще с XI века, большая часть Европейского континента в доиндустриальную эпоху продолжала оставаться опасной и при дневном свете. Сегодня лес покрывает 21 процент территории Италии, а в 1500 году эта доля составляла 50 процентов, хотя полуостров считался одним из самых густонаселенных на континенте. Крутые склоны холмов, бурные потоки и густой подлесок пересекали пастбища, луга и деревни. Даже там, где земля была расчищена под сельскохозяйственные угодья, пни и канавы оставляли шрамы на усыпанной камнями почве. Зияли глубокие ямы от вырезанных на топливо больших кусков торфа. В некоторых районах Англии, Уэльса и Шотландии поверхность земли была испещрена действующими или заброшенными шахтами, каменоломнями и угольными карьерами, причиняющими «общественное неудобство, так как жизнь людей часто подвергается опасности», как сетовал один шотландский священник46. Немногим лучше были и дороги. Даже в середине XVIII века сэр Джон Парнелл жаловался: «Едва ли можно предпринять путешествие, чтобы при этом не преодолевать чрезвычайно неудобные, если не сказать опасные участки дороги, даже в самых равнинных районах Англии»47.
Плохая ночная видимость в сочетании с опасностями, которые таила в себе местность, — такова была формула бедствий. Автор XVII века Исаак Уоттс замечал, что случаи, когда «путешественники становились жертвами предательских ночных теней», были бесчисленными. Усугубляло ситуацию и то, что поздней ночью человек в наименьшей степени способен справляться с разного рода проблемами не только из-за желания спать, но и из-за изменений в химических процессах организма. Бдительность и рефлексы, как правило, ухудшаются. Игнорируя «приказ» природы спать, писал флорентийский философ Марсилио Фичино, «человек, без сомнения, борется с порядком мироздания и в особенности с самим собой»48. Темной ночью даже уверенные в себе местные жители могли ошибиться дорогой, оступиться и упасть в яму или овраг. В 1739 году в Абердиншире пятнадцатилетняя девушка погибла, так как отклонилась от своего обычного маршрута, который проходил через церковный двор, и упала в свежевырытую могилу. Житель графства Йоркшир Артур Джессоп, возвращаясь холодным декабрьским вечером от соседей домой, потерял равновесие и рухнул в каменоломню. Ночь была «настолько чрезвычайно темной», что и другие люди тоже «потерялись и не могли найти дороги», записывал Джессоп в дневнике. Отделавшись синяками и ранами на ноге и спине, он избежал травм, которыми, по обыкновению, пестрели отчеты коронеров[13], — таких как раздробление черепа и сломанные кости. Уильям Коу в 1721 году хвастался, что после десятилетий ночных прогулок остался невредим и не имел ни одного перелома. И все же этот саффолкский фермер был знаком с ночными шишками и царапинами: он не только поскальзывался и запинался, но и падал с лошади, а однажды упал даже с крутого обрыва. Иногда природный ландшафт поглощал своих жертв, не оставляя следов. Так, например, в 1682 году житель Уэйкфилда Джеймс Уилкинсон замешкался по дороге домой и таинственным образом исчез. Он жаждал выпить несколько кружек эля и проигнорировал совет друга «перейти болото, пока еще не слишком темно». Уилкинсон так и не добрался до дому. Недели поисков «по всему болоту, в шахтах и в реке», записал преподобный Хейвуд, были «напрасными»49.
Не приходится сомневаться, что алкоголь, смазочный материал жизни в ту эпоху, часто вносил свою лепту в статистику несчастных случаев. Эль, пиво и вино, доступные в любое время, в рабочие часы и на досуге, текли рекой как в тавернах, так и в частных жилищах. Несмотря на дороговизну, уровень дневного потребления эля в Англии был особенно высок в низших и средних социальных слоях, причем не только у взрослых, но и у детей. Согласно частичной переписи 1577 года, в Англии насчитывалось 24 тысячи пивных, что составляло примерно один паб на 140 жителей. Более того, пиво по обе стороны Атлантики со временем становилось все дешевле и все крепче. В 1736 году одна газета в Новой Англии опубликовала список синонимов к слову «пьянство». Среди более чем двухсот выражений были такие, как «не знает дороги домой» и «видит две луны сразу», описывающие пьяниц, бредущих домой поздно вечером50.
Тогда, как и сейчас, люди были более подвержены интоксикации в поздние часы. Согласно клиническим исследованиям, с десяти часов вечера до восьми утра желудок и печень, как правило, перерабатывают алкоголь более медленно, чем в любое другое время, тем самым дольше удерживая его в организме51. Неудивительно, что при ослаблении видимости и бдительности за пирушками следовали несчастные случаи. В 1635 году человек по имени Керри остановился в пивной на пути в Манчестер, чтобы выпить с друзьями. Когда хозяйка наконец отказала им в очередной порции, он «поклялся, что этим вечером выпьет 10 дюжин пинт», и отправился на поиск другого заведения «далеко в ночь» — только чтобы упасть в яму и утонуть. Луи-Себастьян Мерсье описывал так «эскадроны пьяниц», поздно вечером «бредущих нетвердой походкой» из пригородов в Париж: «Напрасно полуслепой ведет слепого, каждый шаг таит опасность, обоих ожидает канава или, скорее, колеса». Человек мог сломать шею, но что еще хуже — потерять сознание и, брошенный на произвол судьбы, погибнуть. Пьяный работник из Дерби упал в канаву и так громко храпел, что его приняли за бешеного пса и подстрелили52.
Неизбежны были и случаи утопления. Перевернутые лодки и аварии в доках вносили существенный вклад в статистику происшествий как днем, так и ночью. В темноте моряки часто неверно оценивали силу волнений на море и могли не заметить камни, пока в них не врезалось судно. Порой привычный маршрут оказывался попросту невозможным. К примеру, герцог Нортумберленд едва не утонул, когда один из слуг загнал лошадей с экипажа с крутого берега в реку. Дождливым вечером 1733 года близ Хоршэма, в Пенсильвании, из рук молодой женщины, переходившей через бурный поток по бревну, водой был смыт младенец. По другой версии, лошадь, которую женщина вела под уздцы, увлекла мать и дитя в воду53. Передвижение ночью на лошадях часто представляло опасность. И не только потому, что всадники были уже усталыми, а дороги — плохими, но и потому, что сами лошади испытывали страх. Иоганн Вольфганг Гёте так описывал дорогу вдоль итальянского побережья: «Это было место, где произошло много несчастных случаев, особенно ночью, когда лошади шарахались от каждого шороха»54.
Городские улицы были не менее опасными, чем в сельской местности. К 1700 году население городов, каждый из которых насчитывал как минимум 5 тысяч жителей, составляло 15 процентов от 5-миллионного населения Англии, и эта пропорция чуть превышала норму в целом по Западной Европе. На фоне столицы, Лондона, который мог похвастаться 575 тысячами жителей, все провинциальные центры с населением от 12 до 30 тысяч казались маленькими. К тому времени крупномасштабная урбанизация уже изменила облик большей части континентальной Европы, от итальянского полуострова до Скандинавии55. Города в основном напоминали кроличьи садки — узкие, тесные, темные и кривые улицы и переулки. Фасады верхних этажей, нависающие над проходами внизу, препятствовали проникновению солнечного и лунного света. Уже в начале XVII века дома в Амстердаме возвышались на четыре этажа. Прямые широкие улицы станут обычным явлением в градостроительстве лишь в XVIII веке56.
При отсутствии достаточно мощных уличных фонарей темнота словно бы восстанавливала господство дикой природы в городах.
Лишь в XVIII веке отцы городов приступили к мощению улиц, но результаты были неоднозначными. Предпочитаемые ими каменные дорожные покрытия обеспечивали защиту от грязи и пыли, но быстро разрушались и становились неровными. Пребывая в состоянии непрекращающегося ремонта, эти мостовые заделывались разными рабочими, разными материалами и в разное время. Подобным образом обстояли дела в большинстве городов. «Не найти ни одного ровного тротуара для прогулки», — жаловался некто в Женеве в 1766 году. Хуже того, на улицы и пешеходные дорожки сваливали кучи гниющего мусора, через который пешеходы были вынуждены с трудом пробираться. Один критик писал о «печальных происшествиях», вызванных «ухабистыми, неровными или побитыми мостовыми, особенно когда те покрыты грязью, так что их практически не видно осмотрительным пешеходам днем, а уж ночью и подавно». Неудобство от заваленных отходами улиц было повсеместным для Европы, и единственным заметным исключением были нидерландские города — голландцы пользовались заслуженной репутацией блюстителей чистоты. В 1693 году в английском городке Прескот каждый четвертый домовладелец был оштрафован за сваленные перед фасадом дома кучи мусора58.
Печально известны были потоки мочи и экскрементов, обрушивавшиеся по ночам на улицы из открытых окон и дверей. Опустошение «ночной вазы» на улицу было обычным делом. Страдая от скученности и несовершенства канализационных систем, многие города (некоторые вплоть до конца XVIII века) мирились с этой практикой или, по крайней мере, закрывали на нее глаза. Французская поговорка гласила: «Воняет, как грязь в Париже», а житель Мадрида XVII века сообщал: «Было подсчитано, что ежедневно на улицах распространяются ароматы более чем 10 тысяч куч дерьма». Скверную репутацию имели Лиссабон, Флоренция и Венеция, но жители Эдинбурга достигли вершин дурной славы за то, что превратили свои улицы в сточные канавы. Даниель Дефо защищал их привычки, отмечая, что в городе высокие здания, что он перенаселен и что жителям было позволено выбрасывать отходы только после десяти часов вечера, по сигналу барабана, выкрикнув прохожим предостережение «Гарди-лу!» («Осторожно, вода!»). Жители Марселя также обязаны были трижды предупреждать прохожих, хотя в расположенном неподалеку Авиньоне бремя ответственности было возложено на самих пешеходов, «так что, — возмущался приезжий, — это вы обязаны кричать „Гаре! Гаре!" („Осторожно! Осторожно!"), когда идете по улицам ночью»59.
Даже собственный дом не мог гарантировать защиты от несчастных случаев по вечерам. В отсутствие достаточного освещения открытые двери, пролеты лестниц и очаги становились ловушками для неосторожных, а особенно выпивших людей. В 1675 году «полный выпивки» ланкаширский доктор получил ужасные ожоги, упав спиной в горящий камин, — одно из обычных происшествий, если верить отчетам современников. После подобного случая в Бостоне (Массачусетс) преподобный Сэмюэл Сьюолл так описывал жертву: «Лицо было обожжено настолько, что остатки напоминали обгоревшую головешку». Одна женщина из Ковентри, упав с кровати на свечу, воспламенилась легко, «как лампа», поскольку «ее вены» были наполнены «чистым спиртом». Многие спотыкались на лестницах и, даже если им удавалось не сломать спину, наносили себе тяжелые увечья. Новая служанка Пеписа, Люси, еще плохо знакомая с домом, однажды ночью упала с лестницы и едва не проломила себе череп. Во дворах следовало обходить стороной заборы, ворота, а также пруды и открытые ямы. Люди часто падали в колодцы, которые на ночь оставались открытыми без всякого ограждения. Если колодец был глубокий, то не помогало и отсутствие в нем воды. Зимней ночью 1725 года в Лондоне пьяный мужчина упал в колодец, где и умер от полученных травм, — его сосед проигнорировал крики о помощи, опасаясь, что это демон. Из отчетов коронеров видно, что особенно страдали от ночных падений женщины и слуги, пришедшие за водой. Более необычным был несчастный случай, происшедший с пятилетней девочкой в 1649 году в Новой Англии. Пока родители гостили у соседей, она поднялась с кровати и упала через люк в погреб. Там девочка скатилась во внутренний колодец и утонула. Ее отец, за день до того нарушивший предписанный Церковью порядок, объяснил смерть дочери Божьей карой60.
Известная поговорка утверждала, что «ночь человеку недруг». Но по крайней мере в Англии простых людей по вечерам уже не беспокоили традиционные напасти, столь досаждавшие их предкам. Притом что сохранялись все другие ночные опасности, дикие животные, за исключением редко наведывающихся лис, больше не терроризировали сельские поселения и не трогали скот. Если медведи и волки и обитали когда-то в сельской местности, то к позднему Средневековью они были отловлены и уничтожены. Напротив, в континентальной Европе, несмотря на постоянно увеличивающиеся сельскохозяйственные угодья, все еще сохранялось немало неосвоенных территорий, например Арденнский лес, где обитали свирепые хищники. Это также относится и к восточному побережью Северной Америки, где волки были серьезной проблемой для английских поселенцев. Коттон Мазер предупреждал о «вечерних волках, бешеных и воющих диких волках». В 1691 году жители Кембриджа в Массачусетсе проснулись однажды утром и обнаружили трупы более пятидесяти овец; хищники разорвали всем горло и выпили кровь61.
Однако и обжитые сельские территории в Англии привечали ночных вредителей. Хотя совы, летучие мыши и жабы вызывали опасения в разной степени, все они неизбежно связывались с Сатаной. В то же время люди по большей части отдавали себе отчет в том, что прямая угроза от этих тварей меркла по сравнению с опасностью, которую несли другие ночные хищники, и не только свирепые животные, но прежде всего сам человек. Он-то в основном и был в ночи главной угрозой жизни и здоровью собратьев. Доиндустриальная Англия, возможно, и была свободна от волков, но, как гласила пословица, «Порой и человек человеку волк». В такой породе людей недостатка не было62.
ГЛАВА ВТОРАЯ
СМЕРТЕЛЬНЫЕ НАПАСТИ
Грабеж, насилие и огонь
Хорошим людям люб день, плохим — ночь.
От дьявола уберечься можно, от человека — нельзя», — утверждал датский писатель барон Людвиг Хольберг.
В Англии уже во время царствования Эдуарда I (1239–1307) Винчестерский статут 1285 года разрешал арест подозрительных лиц ночью. В Нортгемптоншире, например, Джону Ки из Бригстока были предъявлены обвинения в «шатании ночью по улицам и общественным местам, к вреду всех окружающих и дурному примеру другим».
К этому времени тот факт, что ночью по сельской местности рыщут лишь разбойники, уже не был столь бесспорным, а по крайней мере в окрестностях Лондона термин «ночные бродяги» все чаще применялся для обозначения проституток. Если праздное времяпрепровождение поздним вечером признавалось вполне приемлемым, то «шатание по улице» всю ночь напролет оставалось предосудительной моделью поведения. Первые часы после полуночи, утверждал дозорный в 1748 году, «время, когда все честные люди должны быть в постели». «Во времена моей молодости, — делился автор более поздней эпохи, — если о ком-либо говорили, что он придерживается ДУРНОГО РАСПОРЯДКА, то это бросало тень на его достоинство». Более того, широкая публика твердо верила, что темнота служит плодотворной почвой для выращивания преступников всех мастей. Джон Краун писал в 1681 году: «Наш час настанет темной страшной ночью, / Когда пожары города сметают, / Когда царит повсюду беззаконье»[15].5
На самом деле численность преступлений возрастала прямо пропорционально количеству прохожих в ночных городах: их было достаточно, чтобы они служили привлекательными мишенями, но недостаточно, чтобы отпугнуть вооруженных бандитов. Как правило, ночью грабителям было проще воспользоваться шансом и при минимальном риске получить незаконную добычу.
Первый же встреченный мной человек или будет сопротивляться, или умрет, или отдаст все, ибо стоят темные ночи, а я твердо намерен воспользоваться этим преимуществом.
Преступления в раннее Новое время варьируются по типу, частоте совершения и месту совершения. Уровень преступности в отдельно взятом графстве или провинции разнился в зависимости от культурных норм, принятых в данном регионе, степени урбанизации и сложности социально-классовой структуры. Внутри неоднородных территориально-административных образований вроде графства Саррей, граничащего с Лондоном, на рост преступности в значительной мере влиял и характер местности — село либо город. От поколения к поколению показатели также менялись. Два вывода тем не менее неизбежны. Преступность, разжигаемая хронической нищетой и социальными беспорядками, была очень серьезной проблемой для большей части западного мира, за исключением недавно созданных американских колоний, где на протяжении почти всей колониальной эры приезжие поражались уровню безопасности частной собственности. В Европе правонарушения обычно предполагали не только такие покушения на имущество, как кражи в лавках и мастерских или карманные кражи, но и грабежи, убийства и другие акты насилия7. Кроме того, как и в случае с другими опасностями, в темное время суток увеличивалась, по-видимому, и численность таких преступлений, и степень их жестокости. Для драматурга-елизаветинца Томаса Кида ночь была «покрывалом для проклятых преступлений». «Ночью, — подтверждал Исаак Уоттс, — здесь, на земле, мы подвержены грабежам и насилию от рук злых людей, будь мы в Англии или за границей»8.
Эти страхи, хоть и преувеличенные, ни в коем случае нельзя считать необоснованными. Без сомнения, большинство ночных преступлений были относительно мелкими: в основном кражи без применения насилия. Пристрастие воров к темному времени суток было столь известным, что в словаре 1585 года они описывались как опасные преступники, «которые спят днем», с тем чтобы «красть ночью». В городах распространенным правонарушением были кражи из доков или со складов. Любые виды имущества в глазах воров выглядели законной добычей. В Олд-Бейли, центральном уголовном суде Лондона, некоему Френсису Мальборо было предъявлено обвинение в том, что он ранним утром снимал свинцовое покрытие с крыш домов. В сельской же местности, где процесс обнищания оставался непрерывным вплоть до конца XVI века, воровство принимало формы браконьерства, грабежей в садах, а также кражи дров. В декабре 1681 года Оливер Хейвуд из Йоркшира писал в своем дневнике, что «множество народа выходит попрошайничать, да и воруют тоже достаточно», в чем он мог убедиться в том числе и на собственном опыте: однажды вечером у него украли трех кур, а две ночи спустя последовала кража денег и «жирной гусыни» из двух соседних домов. В XVIII веке почти три четверти краж в сельских районах Сомерсета и 60 процентов во французской области Либурн производилось после наступления сумерек9.
Подобные преступления хоть и были широко распространенной проблемой, но не вызывали такого страха, как кражи с применением насилия. Кражи со взломом и вооруженные ограбления случались реже, но повсеместно сеяли в обществе ужас. Однажды ночью 1666 года, например, Сэмюэл Пепис, будучи разбужен шумом, доносившимся в его спальню извне, сначала почувствовал «сильный страх». Выяснив, однако, что обеспокоившие его звуки долетают с улицы, где воришки крадут соседское вино, он, совершенно успокоенный, вернулся в постель. Большую тревогу внушала опасность вооруженного ограбления: например, Пепис, боявшийся «мерзавцев», мог ей подвергнуться, проделывая путь пешком поздно вечером от Гринвич-паласа до Вулиджа. Самым устрашающим моментом в ограблении была явная угроза физической расправы. Хотя смертельные случаи были редкостью, по крайней мере в Англии, вряд ли у кого-то вызывало сомнения, что разбойники всегда готовы использовать силу. Действительно, обычно для устрашения жертву сначала бесцеремонно сбивали с ног, а уж потом приказывали «встать и отдать». Оружием служили пистолеты, палки и кинжалы; большие банды были нетипичным явлением, но мало кто из разбойников орудовал в одиночку. И мало кто демонстрировал деликатное обращение с жертвами, благодаря которому несколько конных разбойников с большой дороги, вроде Дика Терпина или Джека Шеппарда, получили известность в 1700-х годах. «Проклятия на ваши головы, мертвецы вы все, если сию же минуту не отдадите часы и деньги!» — пригрозил вооруженный бандит пассажирам дилижанса на Принцесс-сквер в Лондоне. Начальник полиции в Сити сообщал в 1718 году: «Владельцы таверн, кофеен, лавок и тому подобных мест в один голос жалуются, что клиенты боятся приходить к ним в заведения после наступления темноты, опасаясь, что с их голов стащат шляпы и парики, отберут оружие или могут их ослепить, побить, зарезать или заколоть»10.
От ограблений страдали почти все европейские города. В некоторых случаях воры натягивали поперек узких улиц веревки, о которые и спотыкались жертвы. В конце XVI века пешеходы в Вене или Мадриде не чувствовали себя в безопасности с наступлением темноты. В 1620 году некий приезжий обнаружил, что бандиты — постоянная угроза на улицах Парижа; а сто лет спустя уже парижанин писал, что «редкая ночь проходит без того, чтобы после не обнаружили тело убитого»11. При дневном свете грабежи не были столь частым явлением. Поговаривали, что в XVI веке в Ирландии какие-то разбойники, наоборот, не грабили по ночам, так как это противоречило их кодексу чести, однако такое великодушие было исключением. В Лондоне «редко можно было услышать» о грабежах, совершенных «на открытых улицах днем». На смену им приходили новые виды воровства, менее связанные с насилием; особенно процветало искусство карманных краж, идеально подходящее для шумных многолюдных улиц12.
Эпидемия грабежей не обошла стороной и сельскую местность. Разбойники, чаще пешие, чем конные, скитались по большим дорогам, соединявшим города и деревни. В темноте из-за оград они свистом подавали друг другу сигналы. За пределами Лондона
Судя по ужасу, который испытывали путешественники перед ночными нападениями, о чем свидетельствуют многочисленные путевые заметки, дороги на Европейском континенте были куда опаснее, чем в Англии или Америке. Сельская местность, с ее густыми лесами и пышной растительностью, кишела бандитами, многие из которых были закаленными в битвах вояками. Среди разбойников встречались также бродяги и дезертиры, имевшие дурную славу из-за того, что не щадили своих жертв. Путешественники называли их «человекоубийцы» и классифицировали от
Повсюду злоумышленники охотно использовали преимущества ночи. «Ночью мне достанется больше денег», — говорил в 1750 году Деннес Брэннам своему лондонскому сообщнику, что в его устах означало, что людей сначала с помощью молотка лишат сознания, а потом заберут кошелек. Другой его «коллега», будучи обвиненным в дневном ограблении, принесшем ему почти пять гиней, настаивал на своей невиновности: «Совершенно невероятно, чтобы я заставил человека бояться за свою жизнь в середине дня». Для некоторых воров, не склонных специализироваться на одном виде преступлений, день подчинялся определенному распорядку. У преступности имелось собственное расписание. Чарльз Масколл, разорившийся лондонский извозчик, так описывал типичный день: «Мы встречались, как правило, около девяти часов утра в пабе „Кингс Армз" и там оставались до шести или семи вечера, поскольку именно в это время обычно отправлялись собирать добро по карманам. Если же нам доводилось обнаружить носовые платочки, то мы приносили их хозяйке „Кингс Армз". Затем мы ужинали, а после выходили на уличное дело». В девять часов вечера на Олбемарл-стрит Масколл и трое его вооруженных сообщников напали на слугу, ударили его в лицо пистолетом, завязали глаза и приставили второй пистолет к горлу — это принесло им чуть меньше 20 шиллингов. «Взгляните на дневную нищету и ночные грабежи по всей стране», — взывал некто в 1650 году15.
Но если бы грабеж был худшим из того, что могло случиться ночью, тогда городские семьи спали бы крепче. Больше всего они страшились вторжений взломщиков в свои жилища. Каждый вечер хозяин с семьей укрывался в доме, неприкосновенность которого он призван был охранять. Дом служил защитой от стихийных бедствий, а также убежищем от повседневных опасностей и суматохи. В молитве XVI века говорилось: «Дома построены для нас, чтобы мы укрывались в них от плохой погоды, лютых зверей, а равно от волнений и суеты этого беспокойного мира». Считалось непростительным для кого-либо проникновение в чужой дом в ночное время, то есть когда, пользуясь определением правоведа сэра Эдварда Кока, «наступает темнота, а дневной свет уходит, так что… невозможно разглядеть внешность человека». Даже сама по себе кража не была обязательной, достаточно было насильственного проникновения в «жилой дом» с «намерением совершить преступление». В английском законодательстве взлом наряду с поджогом трактовался как преступление не только против собственности, но также и против «места жительства» собственников16.
Ремесло взломщика требовало тщательного планирования, поэтому многие преступники объединялись в профессиональные банды и, что хуже всего, нападали на спящих, то есть беззащитных и безоружных, людей. Некоторые бандиты — их называли «черномазыми» (
Никто не давал гарантии тому, что во время кражи удастся избежать насилия, так как семья могла проснуться и попытаться оказать сопротивление незваным гостям. Не всякий взломщик легко проникал в дом: он не всегда мог взломать дверной замок (это искусство именовалось «черным ремеслом»
Несмотря на риск быть казненным в случае поимки, кражи со взломом привлекали значительное количество жадных до быстрой наживы. В домах было много вещей, которые лотом охотно приобретали скупщики краденого, например столовое серебро и ювелирные украшения. В предместье Лондона, в Саррее, менее 10 процентов грабежей приносили доход в 10 фунтов каждый, тогда как четверть краж со взломами имела такую же и даже большую прибыль. Случалось добыть и воистину царские суммы — в несколько сотен фунтов. «Сегодня ночью у нас был хороший улов», — заверял сообщника лондонский взломщик в 1707 году, на что его товарищ выразил надежду, что «завтра ночью улов будет еще лучше». Банда взломщиков бахвалилась перед карманником Ричардом Оуки: «Мы навещаем „трущобы", когда все „беднячки" в высшем свете [то есть вламываются в дом, когда это безопасно], и получаем за одну ночь больше, чем ты за целый месяц». В Женеве один взломщик был настолько жаден, что совершил две кражи с интервалом в два часа из спальни с двумя хозяевами, несмотря на то что жертвы проснулись и преследовали его после первой попытки20.
В начале XVI века кражи со взломом стали считаться в Англии особым преступлением, отличным от краж из домов в дневное время, по причине того, что представляли повышенную угрозу. В Саррее в период между 1660 и 1800 годом соотношение между количеством привлеченных к суду взломщиков и количеством домушников было четыре к одному. В своем стихотворении «О темноте» Хамфри Милл высказывал мнение, что воры готовы «врываться в дом лишь по ночам, / Когда ты в доме сам, а все семейство спит». В XVII веке в Авиньоне говорили, что его жители «каждую ночь трясутся, как бы разбойники не залезли к ним в окно». В 1715 году посетивший Орлеан путешественник сообщал о частых кражах со взломом, о том же говорил и странствовавший по Испании Генри Суинберн21.
Кражи со взломом были известны и в сельской местности, хотя происходили реже. В Восточном Сассексе с 1592 по 1640 год в судах рассматривалось 67 таких случаев (9 процентов от всех краж). Эти преступления чаще принимали жестокие формы. Типичными были банды, состоящие из полудюжины и более членов, равно как и насильственные вторжения, которые иногда называли «пламя и буря»
Некоторые банды, орудующие на континенте, могли похвастаться несколькими сотнями членов. Французские бандиты, известные как «истопники» (
Наиболее часто кражи совершались в период с поздней осени до ранней весны, когда остро ощущалась нехватка продовольствия, а ночи были длинными. Еще в XIII веке венецианский служащий с беспокойством писал об «этом времени долгих ночей», и эта тревожная тенденция сохранялась на протяжении всего раннего Нового времени. «Сезон, когда в основном вламываются в дома, — это зима с ее долгими ночами», — обращал внимание Даниель Дефо. Прохожие, если им приходилось бежать куда-то по поручениям с закатом солнца или возвращаться в темноте домой, также становились привлекательными мишенями. «Именно тогда и совершается большая часть убийств, грабежей и других опасных „столкновений"», — заметил парижанин в 1643 году24.
Но воры в любое время года ценили ночь, когда естественного света было мало или не было совсем. На жаргоне матерых преступников выражение «добрая темень»
Преступники предпринимали и дополнительные меры, чтобы остаться неузнанными. Они красили лица черным, а некоторые надевали шляпы и тяжелые плащи даже в теплые летние ночи. Йомен[17] из Пенрита Джон Нельсон, в спальню которого в августе 1738 года проникли двое взломщиков, описывал одного как «довольно высокого, в плаще темного цвета и в шляпе, надвинутой на глаза, а другого — меньше ростом, в белом плаще всадника и накидке, застегнутой под подбородком, а также в шляпе, надвинутой на глаза». Воры изменяли свои голоса и в самых крайних случаях использовали «темные фонари», которые пропускали свет только с одной стороны26. Если во время ограбления или кражи со взломом происходили стычки, то они немедленно гасили свет, которым располагали жертвы. «Мальчишек-проводников», освещавших пешеходам проход по улицам города, валили с ног в первую очередь. Лампы и фонари разбивали, свечи задували, факелы гасили. «Закрыть глаза, к черту, и погасить огонь, а не то вышибем мозги» — такова была часто повторяющаяся команда, равно как и требование молчать, чтобы крики о помощи не разнеслись в темноте27.
Уильяму Картеру, ограбленному мужчиной и женщиной под угрозой расправы ножом, заткнули рот фартуком, погасив его свечу. Кляпы делали из носовых платков и даже из помета, смешанного с соломой. Когда октябрьским вечером на Хамфри Коллинсона напали трое молодых грабителей, ему просто открыли рот и держали язык, чтобы он не мог закричать. Разбойники одной из лондонских банд, стремясь перекричать призывы жертвы о помощи, громко звали извозчика28.
На преступников, совершавших подобные преступления днем, порой смотрели как на безумцев. Как минимум существовал риск, что будут свидетели. После того как воришка украл пару ботинок «один за другим» с витрины магазина, свидетельствовал продавец в суде Олд-Бейли, «я подумал, что человек выглядел как будто не в себе, — взять ботинки среди бела дня и выйти с ними на улицу через двери мимо меня?!». Бедняга был признан виновным «по льготному тарифу» в мелкой краже. В 1727 году разбойник с большой дороги был признан
Секретность была не единственным преимуществом, которое приносила темнота. Воры охотно использовали страхи перед злыми духами: чтобы избежать преследования, многие разбойники маскировались под демонов. В 1572 году Людвиг Лафатер, пастор из Цюриха, свидетельствовал, что преступники «под этим видом много раз грабили в ночное время своих соседей, которые, полагая, что шум производят духи, никогда не выходили, чтобы прогнать воров». В XV веке дижонские взломщики часто изображали чертей, к ужасу обитателей домов и их соседей. В Англии злоумышленники, воровавшие овец, пугали деревенских жителей, наряжаясь привидениями. Иоганна Элеонора Петерсон вспоминала о немецких взломщиках, которые надевали белые рубашки и обсыпали лица мукой: «Они двигались по дому с огнями, взламывали кладовые и шкафы и брали все, что хотели. Мы были так напуганы, что на четвереньках прятались за печью и дрожали». С другой стороны, члены банды Никола Листа, орудовавшей в Центральной и Северной Германии, считались наделенными сверхъестественной силой — таковы были их мастерство и ловкость30.
В самом деле, разбойники постоянно обращались к магии всякого рода, которая, как считалось, была особенно могущественна ночью. «Опыт показывает, что очень часто знаменитые воры также являются чернокнижниками», — замечал немецкий ученый-правовед Якоб Андреас Крузий в 1660 году. К концу Средневековья заклинания стали представлять большой интерес для преступников. Верили, к примеру, что лунная трава, если ее положить внутрь замка, поможет отпереть любую дверь, так же как и мандрагора — наркотическое растение, которое будто бы цвело в заводях из мочи и экскрементов под мостовыми. В Дании взломщики не сомневались, что их не смогут обнаружить, если они оставят на месте преступления несколько монет. Часто по той же самой причине и в Скандинавии, и в других частях Европы воры оставляли после себя испражнения. Некоторые убийцы надеялись избежать ареста, употребив в пищу снедь, разложенную на трупе. В 1574 году человек был казнен за ночное убийство мельника и за то, что изнасиловал его жену и заставил ее присоединиться к нему в поедании яичницы с тела покойного. «Мельник, как тебе этот кусочек?» — глумился он31.
Самое известное колдовское приспособление — «воровская свеча» — с легкостью прижилось в большей части Европы. Свеча изготавливалась либо из ампутированного пальца, либо из человеческого жира, и исходным материалом служили расчлененные трупы казненных преступников. Ценились также пальцы, отделенные от останков мертворожденных младенцев. Поскольку последние не были крещены, их волшебные свойства считались очень сильными. Чтобы усилить могущество свечи, в качестве подсвечника иногда использовалась рука мертвого преступника, известная как «Рука славы». Встречались и беспощадные нападения на беременных женщин, которым вспарывали животы, чтобы добыть младенца. В 1574 году Никлаус Штюллер из Эйдсфельда был признан виновным в трех таких случаях, за что его «трижды рвали раскаленными клещами» и колесовали. (В Германии воровская свеча называлась
Ночью всякий кот — леопард.
В доиндустриальном обществе трудно было найти сферу повседневной жизни, свободную от насилия. Жен, детей и слуг пороли, медведей травили собаками, кошек убивали, собак вешали, как воров. Обладатели шпаг дрались на дуэлях, крестьяне просто дрались, ведьм сжигали на кострах.
Перебранки быстро перерастали в открытые ссоры. «Гнев заглушает их способность говорить и может выйти наружу только посредством драки», — сказал один путешественник об англичанах. Вспыльчивость и пьянство составляли «взрывоопасную смесь», особенно в сочетании с монотонностью жизни и отчаянием непрекращающейся нищеты. Случаи убийства в период раннего Нового времени происходили в пять-десять раз чаще, чем в современной Англии. Даже недавно приведенная статистика, отражающая уровень убийств, совершенных в Соединенных Штатах, выглядит намного скромнее по сравнению с количеством преступлений в Европе в XVI веке. Несмотря на то что ни один социальный слой не был застрахован от подобных неприятностей, основное бремя жестокости, зачастую от рук друзей, соседей и родни, приходилось на долю низших сословий. «Животные, которые делят пищу, — глумился венецианский магистрат, — естественно, ненавидят друг друга»34.
Больше всего крови проливали ночью. Кровопролитие могло произойти в любое время суток, но с наступлением сумерек угроза физической расправы нарастала — и не только вследствие встречи с вооруженными грабителями, а чаще из-за уличных скандалов и нападений на отдельных персон. Итальянская поговорка предупреждала: «Кто выходит ночью на улицу, тот жаждет быть побитым». Личная вражда, подавляемая днем, с большей вероятностью могла прорваться наружу ночью. Так, в 1497 году некий иностранный приезжий, описывая «неконтролируемую ненависть» лондонцев, писал: «Они и днем-то смотрят на нас косо, а ночью порой гонят прочь пинками и ударами дубинок». В Дуэ XVI века три убийства из четырех совершались между полуночью и рассветом, это соотношение было еще выше в Артуа в период с 1386 по 1660 год. На те же часы приходилось два убийства из трех в Кастилии XVII века35.
Рассказы того времени, оставленные напуганными путешественниками, подтверждают суровую статистику, собранную из отчетов коронеров или протоколов судебных разбирательств. Вечерние убийства считались обычным делом. Злоумышленники, часто не имевшие огнестрельного оружия, нападали в непосредственной близости от жертвы. Считалось, что в Южной Германии, где в начале XVI века, по мнению Антонио де Беатиса, убийства были «многочисленными», использовались все виды оружия, включая луки и пики. Кинжалы и стилеты были в порядке вещей в Италии, так же как шпаги и ножи в Испании и Португалии. «С наступлением ночи невозможно выйти на улицу без щита и кольчуги», — сообщал приезжий о Валенсии 1603 года; а Файнс Морисон обнаружил, что «во всех частях Италии ходить по улицам ночью небезопасно». Равно как и передвигаться по воде. Однажды ночью в Венеции молодая английская леди неожиданно услышала крик, за которым последовали «проклятие, всплеск и булькающий звук», — тело было выброшено из гондолы в Большой канал. «Такие полуночные убийства, — пояснил ее сопровождающий, — являются здесь обычным делом». С первым лучом света в реках и каналах Дании обнаруживали трупы, появившиеся там за ночь; раздутые тела загрязняли также Тахо и Сену. Парижские власти натягивали сети в реке, дабы вылавливать трупы. Согласно рассказу стекольщика Жака-Луи Менетра, бандиты из воровской шайки били своих жертв по голове «мешками», сделанными из кожи угрей и набитыми свинцом, а потом сбрасывали «их в реку ночью». В Москве ночные убийства были столь многочисленны, что по приказанию властей трупы утром стаскивали на двор Земского приказа, чтобы родственники могли забрать их. В 1739 году Сэмюэл Джонсон предупреждал жителей Лондона, в котором убийства происходили реже, чем в большинстве других столиц: «Будьте готовы к смерти, если вы ходите здесь ночью, и подпишите завещание до того, как уйдете из дому ужинать». «Сыны насилия, — вторил нортгемптонский ректор Джеймс Харви, — выбирают именно это время суток, дабы вершить самые вопиющие злодеяния и грабежи»36.
Некоторые убийства, как правило преднамеренные, происходили из-за ревности, мести или необходимости восстановить мужскую честь. В 1494 году отец молодого флорентийца, получившего удар ножом в лицо, мог только заключить, что нападение было совершено по ошибке, — «он никогда никого не обижал и никогда не подозревал, что кто-то имеет на него зуб». В безлунные ночи по улицам многих итальянских городов пробирались молодые люди, именуемые «наемные убийцы»
Персональная вендетта не была распространенным явлением в Англии и колониальной Америке, где культ личного мужского достоинства не так укоренился. Кроме того, социальная конкуренция в высших слоях находила другие выходы, такие как азартные игры, скачки и охота. Когда же нападения случались, то жертву могли избить или ранить, но чаще ей сохраняли жизнь. Например, в Оксфорде в 1692 году несколько стипендиатов Нового Колледжа, полагая, что Энтони Вуд «злоупотребил их отношениями», поклялись, что «побьют» его, когда настанут «темные ночи». В Лондоне, согласно Джону Гэю, «…ни
Повсюду ночью чувство незащищенности, порождаемое темнотой, приводило к актам импульсивного, спонтанного и внезапного насилия. По сравнению с дневным существованием не только увеличивалась вероятность столкнуться с опасностью, но и сильно ослабевали естественные защиты. К концу Средних веков у знати сложились свои правила поведения в обществе, а к XVI веку собственные поведенческие нормы сформировались у представителей практически каждого социального слоя. Рыцарей сменили придворные, кольчуги уступили место атласу и шелку. Рост мощных национальных государств, сопровождавшийся государственной монополизацией военных сил, еще больше увеличивал масштабы этой трансформации. Хорошо понятные правила поведения управляли социальными взаимодействиями между друзьями и незнакомцами. Согласно этим правилам считалось неуместным, проходя по улице, обращаться с вопросом к незнакомому человеку или дотрагиваться до других прохожих, а тем паче толкать их. Более всех требовала к себе почтения знать, дабы ее достоинство не унижалось. Люди незнатного происхождения не только делали реверанс или приподнимали шляпу, но и должны были держать дистанцию на дороге. Из уважения к господам требовалось «дать стену» (уступить дорогу), то есть идти по проезжей части, где, естественно, опасность вступить в навоз или быть сбитым экипажем была значительно выше. «Правила вежливости»
Но в темное время суток границы приличного поведения становились опасно размытыми. «Ночью одинаковы все формы и все цвета», — замечал писатель начала XVII века сэр Томас Овербери. В отсутствие четких правил предоставлялись богатые возможности для перебранок, и мелкие ссоры перерастали в насилие. Оскорбления и наносились, и воспринимались с легкостью. Если кого-то толкнули или задели в узком переулке, то это вызывало как минимум поток брани. «На Флит-стрит меня сильно толкнул человек, который имел намерение занять проход у стены», — возмущался Пепис в дневнике. Хуже того, риску быть побитыми или получить удар ножом в неразберихе подвергались и безвинные прохожие. В пору, когда самообладание было минимальным, страх наисильнейшим, а зрение наихудшим, вероятность столкновений всякого рода возрастала в большей степени. Так, в 1616 году в Зигсдорфе, баварском рыночном городке, слуга по имени Вольф столкнулся с другим слугой, Адамом, которого и ударил ножом в подмышку «без повода». Эти двое, свидетельствуют записи суда, были незнакомы друг с другом. Воскресным вечером в Лондоне двое прохожих, поденный рабочий и купец, столкнулись в темноте неподалеку от собора Святого Павла. Они разругались и подняли друг на друга трости; затем один выхватил оружие и мгновенно убил другого. Даже в скудно населенной сельской местности неразбериха могла закончиться насилием. Однажды ночью в 1666 году Эдвард Раддок, шагая через лес возле северного городка Бердсолл, выстрелил в группу молодых людей, искавших майское дерево, вероятно приняв их за браконьеров или воров. Смертельно ранив одного, Раддок закричал: «Эй, разбойники! Эй, разбойники! Вот мы и встретились с вами. Я вам покажу разбойничать! В это время ночи лучше вам быть в своих постелях, чем здесь»40.
Чаще насильственные деяния совершались против анонимных недругов, чья человеческая природа, не говоря уже о персональной идентичности, представлялась в лучшем случае смутной. «Безликие люди с большей вероятностью причинят друг дру1у вред» — показывает психологическое исследование41. Кроме того, мрачные полуночные нравы были замешены на особенностях человеческой психики. Люди страдали повышенной раздражительностью из-за усталости, и это притом, что у них ослабевала бдительность и ухудшались моторные навыки. С девяти часов вечера и до полуночи люди обычно испытывают самую сильную тягу ко сну и часто в течение этого времени становятся раздражительными. Френсис Лентон писал в 1631 году о типичном светском щеголе: «Его ночные приятели — проклятия, брань и склоки, происходящие от дурного расположения духа и потери денег, помноженные на желание поспать». Физическое изнеможение, особенно в сочетании с напряжением и тревогой, обостряло взаимоотношения между людьми42.
Осложнял их и алкоголь, который в раннее Новое время явно фигурировал как в инцидентах насилия, так и в ночных происшествиях. Выпивка делала многих, даже близких друзей, более воинственными. В начале XVII века в Стокгольме около 60 процентов всех убийств совершалось под воздействием алкоголя. «В пьянстве и позднем времени зреют ссоры», — предупреждал «Домострой», русский сборник наставлений по ведению домашнего хозяйства, относящийся к XVI веку43. Мелкие ссоры возникали, как правило, в кабаках, где в конце рабочего дня, как в сельской местности, так и в городах, собиралось большое количество мужчин. В XVII веке в одном только Амстердаме насчитывалось более пятисот пивных. В 1602 году одного владельца таверны в Западном Дониленде обвиняли в «таком беспорядке по ночам, который с большой вероятностью может привести компанию к человекоубийству». Датский теолог Педер Палладиус призывал людей пить дома во избежание того, что «кто-нибудь убьет вас или вы убьете кого-нибудь в пивной». Действительно, в Артуа свыше половины всех актов насилия совершалось на территории питейных заведений44.
В преимущественно мужской атмосфере кабаков насилие легко могло последовать за политическим диспутом, неосторожными словами или жульничеством в игре. В пивной Южного Госфорда поводом к скандалу стал доступ к очагу. «Бесстыжие твои глаза, живо освободи-ка мне местечко вблизи огня», — потребовал только что прибывший человек у другого постоянного клиента. В одном амстердамском заведении среди четырех пьяных друзей произошла фатальная ссора по вопросу, в какую таверну отправиться дальше. Вдобавок сам процесс потребления выпивки подчинялся бесчисленному сонму правил, проигнорировать какое-то из них означало навлечь на себя насмешки и презрение. Но ясно, что в этой и без того горячей атмосфере главным катализатором служил отравляющий эффект алкоголя, превращающий мелкие склоки в большие свары. Один сельский священник описывал это так: «Люди, возбужденные крепкими напитками, не в состоянии хорошо взвешивать то, о чем они говорят, или воспринимать терпимо то, что говорят им. Возникают споры, страсти с обеих сторон накаляются, вся душа в смятении, язык становится оскорбительным, проклятия и ругань взаимно посылаются друг другу, несогласие и угрозы раздражают еще больше, наносится удар, и он возвращается со всей яростью, присущей дикому животному; и один из участников падает под рукой (не врага, а) товарища, близкого соседа, друга, возможно родственника»45.
Никто не был в безопасности в подобных драках — ни хозяева таверн, ни сторонние наблюдатели. Конечно, некоторым драчунам хватало сообразительности сверкать не кулаками, а пятками. К тому же оружием обычно служили не пистолеты, а палки и ножи. Если обеспокоенному хозяину удавалось угомонить клиентов, перепалка останавливалась, по крайней мере до того, как тлеющее негодование не возгоралось с новой силой на улице. После ссоры в таверне Альт-Шайтнига Иоганн Дитц со товарищи были окружены в темноте работниками, вооруженными холодным оружием и дубинами. «Невозможно было отличить кастрюлю от чайника», пока каждый боролся в темноте «за сохранность собственной шкуры». Вероятность насилия существовала в течение всего вечера. Пьяницы могли столкнуться по пути домой или, еще хуже, вступить в борьбу с незнакомцами, ищущими приключений. Избежав разбойников и грабителей, невинные прохожие могли неожиданно пасть жертвой случайного насилия, происходящего не из жадности или мести, а от отравления алкоголем. Сэмюэл Джонсон писал:
Во имя Отца и Сына и Святого Духа, да не превратятся эти жилища в гренки.
Огонь, угроза которого была постоянной после наступления сумерек, внушал людям раннего Нового времени более сильный ужас, чем преступность и насилие. Дело было не только в том, что ночью менее эффективными были меры предосторожности, но и в том, что в ночные часы требовалось много тепла и света. Угроза пожара, «этого наиужаснейшего и беспощадного тирана», служила источником тревоги с незапамятной поры, но она стала еще актуальнее в плотно населенных городских районах, где дерево и солома, благодаря дешевизне и легкости обработки, все так же преобладали в строительстве, особенно в Северной и Центральной Европе. Только чума вызывала побочный страх, но о ее приближении можно было узнать заранее. Даже в 1769 году некто
Сильный ветер усугублял ситуацию. Во время пожара 1652 года, охватившего значительную часть Глазго, ветер менял направление пять или шесть раз. «Огонь перекинулся с одной стороны улицы на другую», — описывал ситуацию священник прихода Нью-Килпатрик. Заезжий гость в Москве пришел к заключению, что «не проходит ни месяца, ни недели, чтобы некоторые дома — если ветер сильный, то и целые улицы — не превращались в пепел». Священнослужители страдали наравне с мирянами, богатые наравне с бедными. Невинные люди гибли в огне, который в обычной городской жизни был уготован еретикам и ведьмам. Писатель Николя де Ламар замечал, что пламя, в отличие от других хищников, «пожирает все подряд и не имеет уважения ни к храмам, ни к королевским дворцам». В считанные минуты чей-нибудь дом и имущество, труд всей жизни, могли быть уничтожены, а с ними — и надежда на дальнейшее существование49. Среди других ужасных последствий был разрушительный эффект, который большие пожары оказывали на местную экономику. Стратфорд-на-Эйвоне, переживший с 1594 по 1641 год целых четыре пожара, уже в 1614 году характеризовали как «древний, но очень бедный торговый городок»50.
Неудивительно, что всего-навсего пожарная тревога могла до смерти напугать человека. А в 1680 году толпа, узнав, что одна женщина грозится спалить город Уэйкфилд, уволокла ее на навозную кучу, высекла и оставила там на всю ночь. Горькая участь постигла датского лодочника и его жену, пытавшихся поджечь город Рандерс. После того как их протащили по всем улицам и многократно «ущипнули раскаленными щипцами», они были сожжены заживо51.
К середине XVII века в крупных городах появились «пожарные машины» — примитивные механизмы для подачи воды. В основном в Европе орудия борьбы с огнем оставались традиционными и ограничивались кожаными ведрами, лестницами и «большими крючьями», предназначенными для разбора брусьев и соломы, с тем чтобы искры не перекинулись дальше. Редкий год тот или иной город или селение в Англии не переживали катастрофу. С 1500 по 1800 год как минимум в 421 пожаре в провинциальных городах погибало от десяти и более домов одновременно, а около 46 пожаров, случившихся в этот период, уничтожили более ста домов каждый. Сэр Ричард Блэкмор в 1695 году отмечал: «В один из крупных городов ночной пожар ворвался, / Зловещим светом засиял всепожирающий оскал и искрами распался. / Повсюду пламени стена, что достигает неба, и дым густой валит»[21]52.
Конечно, Великий пожар в Лондоне, который начался ранним утром 2 сентября 1666 года в пекарне, все еще значится среди самых страшных в истории человечества. Поначалу казалось, что с огнем вполне можно справиться, лорд-мэр даже высказал мнение, будто «женщина может затушить его, помочившись». Но раздутый восточным ветром огонь спалил четыре пятых города за четыре дня. В золу и пепел превратились старый собор Святого Павла, 87 церквей, более 13 тысяч домов и такие общественные здания, как ратуша, таможня и Королевская биржа. Джон Эвелин в дневнике записал: «Камни от Святого Павла летели, будто снаряды, расплавленный свинец стекал на улицы потоком, и даже тротуары рдели пламенной краснотой, так что ни лошадь, ни человек не могли ступить на них». Вслед за этой катастрофой город переживет еще 40 серьезных пожаров в период до 1800 года53.
Ни одна другая столица не подвергалась такому суровому испытанию, как Лондон, но пожары внушали ужас повсюду. Огонь, разгоревшийся однажды ранним весенним утром 1737 года в Москве, забрал несколько тысяч жизней. Хотя бы одну крупную катастрофу пережил почти каждый большой город. Париж был необыкновенно везуч, так что в XVIII веке некий писатель подсчитал, что в Лондоне обычно сгорало по меньшей мере 50 домов на каждые пять, спаленных во французской столице. А вот Тулуза полностью сгорела в 1463 году, как и Бурж в 1487-м, и почти четверть Труайе в 1534-м. Лучшая часть Ренна была разрушена в 1720 году в пожаре, бушевавшем семь дней54. В колониальной Америке угроза огня росла по мере роста городов. В 1679 году, всего лишь три года спустя после предыдущего пожара, Бостон потерял еще 150 зданий. Страшные пожары вновь разгорелись в Бостоне в 1711 и 1760 годах. В последнем из них пламя уничтожило почти 400 жилых домов и торговых зданий; то был «самый поразительный пожар из известных в эту эпоху и в этой части света», отмечал очевидец в своем дневнике. Огонь поглотил значительную часть Чарлстона в 1740 году, тогда как Нью-Йорк и Филадельфия подвергались лишь небольшим бедствиям55.
Огонь представлял серьезную опасность и для сельской местности. В деревнях — не важно, упорядоченно там располагались дома или бессистемно, — пламя быстро распространялось от одного здания к другому, к хозяйственным постройкам и далее; открытые пространства — как частные, так и общественные земли — находились за пределами деревни. Загоревшуюся крышу, сделанную из связок соломы или тростника, практически невозможно было спасти, что очевидно из драматических полотен голландского художника XVII века Эгберта ван дер Пула. В Дании, замечал барон Людвиг Хольберг, «в деревнях постройки располагались очень близко друг к другу, так что если загорался один дом, то за ним должна была последовать вся деревня». Риску подвергались урожай, скот и стойла, выложенные соломой, особенно в период засухи. Одна из самых ужасающих сельских катастроф разразилась ночью 1727 года в кембридж-ширском поселении Барвелл. Сарай, где более семидесяти человек смотрели кукольное представление, внезапно загорелся, и люди оказались в ловушке. Из-за того что двери были заперты, погибли практически все. Останки были настолько неузнаваемы, что всех похоронили в братской могиле и поставили надгробный камень, который до сих пор можно видеть на церковном дворе Барвелла56.
Страхи росли после наступления темноты, и на то были свои основания. Драматург эпохи Реставрации Джон Бэнкрофт писал о «древнем царстве ночи, / Где ярость вечная огня не затихает никогда»57. Еще до того, как сон делал людей беззащитными, дом становился уязвимым, ибо семья разжигала очаг, чтобы избавиться от холода и тьмы. Как заметил Бенджамин Франклин, «случайные возгорания в жилищах чаще всего происходят зимой в ночные часы», а одна лондонская газета в январском номере писала о «частых случаях пожаров в это время года». Искры вылетали из открытых очагов на деревянный пол или, что еще хуже, из дымовых труб на соломенную крышу. Одежду и льняное полотно сушили в опасной близости от каминов. Сами по себе дымоходы были источником постоянного риска. И дело не только в том, что они возгорались, забитые копотью и сажей, но и в том, что трещины в дымоходах и очагах давали пламени дорогу к перекрытиям здания. В некоторых домах, к ужасу встревоженных соседей, дымоходов и вовсе не было. В 1624 году соседи Джона Тэйлора, пивовара и пекаря, подали петицию с жалобами на то, что он дважды чуть не поджег свой приход в Уилтшире из-за отсутствия дымохода, и ходатайствовали о его отзыве. Джон Дантон замечал по поводу отсутствия дымоходов в некой ирландской деревне: «Когда зажжен огонь, дым выходит сквозь солому, так что со стороны кажется, будто горит вся изба»58.
Поделиться книгой: