Избранное

Бинь, думая, что ее переспрашивают, ответила:

— Да, да, так.

Комиссар расхохотался.

— Интересно, на что ты надеешься. Ты же стопроцентная проститутка!

Не успел он договорить, как, резко отворив дверь, в комнату вошла какая-то женщина.

Бинь подняла голову; перед ней стояла жена того негодяя. Женщина торопливо поклонилась, улыбаясь во весь рот.

— Здравствуйте, господин начальник. Комиссар наклонил голову и, посмеиваясь, спросил:

— Ты уверена, что эта девушка — проститутка?

— Уважаемый господин начальник, совершенно уверена. Я своими глазами видела ее, наверно, с сотней мужиков.

— Всего с сотней? Что же так мало?..

Его улыбка под густыми черными усами наводила на Бинь ужас.

С глазами, блестящими от обиды и гнева, она обернулась к толстухе.

— И ты не боишься, что бог накажет тебя за твои слова?

Та, рассвирепев, подскочила к Бинь и ткнула пальцем прямо ей в лицо.

— Ах ты, сварливая шлюха! Стану я еще лгать из-за тебя, тварь; торгуешь собой, чтоб набить жратвой рот! Подстилка проклятая.

Облегчив душу, она повернулась к комиссару, сказала, что у нее есть свидетели, знающие всю подноготную Бинь, и попросила разрешения позвать их сюда. Комиссар согласился. Вскоре она вернулась вместе с какой-то женщиной. Ей было уже за тридцать. Водянистые глаза, темная кожа и тощая, сухая фигура делали ее похожей на огромную креветку. Поклонившись комиссару, она отошла в сторону. Чиновник подозвал ее и опросил:

— Ты знаешь, чем она занимается? Откуда она?

— Уважаемый господин начальник, раньше она торговала овощами в Ханое, на базаре Донгсуан! — затараторила Креветка. — А года два назад явилась в Хайфон. Сначала я думала, что она торгует честно, как все. Разве сразу узнаешь, что она из этих — «за одно су». И не упомню, сколько раз я видела ее с мужчинами. Она только делает вид, что живет торговлей, а сама загребает денежки совсем другим делом. Муж моей соседки истратил на нее, наверное, сто пиастров. И потом, говорят, она наградила его дурной болезнью.

У Бинь судорожно сжималось горло. Как ей хотелось подбежать к этой негодяйке и заткнуть ее грязный, лживый рот, но, взглянув в лицо комиссара, внушавшее ей страх, Бинь сдержалась и продолжала стоять молча.

Дождавшись, пока женщина кончила свои показания, комиссар быстро спросил жену человека, обманувшего Бинь:

— Ну, хорошо, какое обвинение ты решила предъявить ей?

Та презрительно покосилась на Бинь и оказала:

— Уважаемый господин начальник, эта тварь — шлюха без стыда и совести, я и связываться с ней не хочу. Я только надеюсь, что господин начальник отправит ее в «веселый» дом. Там у нее будет кусок хлеба, так что с голоду она не помрет. Ей там как раз придется по вкусу. Зато уж она не выйдет оттуда так просто, чтобы путаться с нашими мужьями.

Комиссар благосклонным жестом отпустил обеих женщин и приказал полицейскому-вьетнамцу отвести Бинь в управление, чтобы взять там документы.

Бинь, как во сне, вышла следом за полицейским. Вытирая слезы, она печально смотрела на весело шагавших прохожих, на блестящие автомобили, которые мчались по аллее между деревьями, сверкая в золотистых лучах теплого осеннего солнца. Как раз в это время толстуха и Креветка с победоносным видом усаживались в коляску рикши.

Когда рикша тронулся, они оглянулись и увидели Бинь, которая шла понурясь, еле передвигая ноги. Бинь услышала их довольный смех и голоса:

— Поделом! Так будет со всеми шлюхами, что лазят к нашим мужьям…

V

Вот уже два дня непрерывно моросит дождь, серые тучи заволокли небо, и улица Хали кажется еще безлюдней и еще печальней.

Навесы и скамейки, которые обычно расставляют возле лавчонок, торгующих прохладительными напитками, убраны и сложены в стороне. Их место на тротуаре захватила шумная орава ребятишек, продающих черствые, лежалые булки и лепешки. Рядом расположились рикши, заядлые курильщики опиума — они опоздали взять напрокат коляски и сидят без дела. Тут же толкаются всякие темные личности — «коты» и сводники, которые зазывают клиентов в «дома удовольствия» и заодно присматривают там за девушками. Усевшись в кружок, вся эта публика азартно дуется в «десятку» и «бат»[7].

Попадаются здесь и «гости» — завсегдатаи кабаков, и грузчики с пристани у Шести складов. Их сразу можно узнать: вид у них не такой грязный и обтрепанный, как у обитателей здешних мест.

«Свои», кучками по три-четыре человека, торчат целыми днями в жалких лачугах, которые служат одновременно и жильем, и лавкой. Тут продают все, что угодно: кофе, фо[8], лепешки и копченую рыбу, соленый соус, рис, дрова… Рядом занимаются своим ремеслом портные, лекари, предсказатели судьбы… Все — и стар и мал — в величайшем возбуждении сидят, уткнувшись в карты, вокруг скамеек, лоснящихся от жира…

В отличие от «своих» и «гостей», случайные прохожие, попавшие на улицу Хали, стараются как можно быстрее миновать ее, морщатся и отплевываются. Резкие порывы ветра обдают их тяжелой вонью свалок, гниющего на пустырях мусора, испарениями сточных канав, запахами убогих домов и хибар, тесно обступивших улицу с двух сторон. Здешние жители давно привыкли к этим «ароматам» и даже не замечают их, зато чужие, попав сюда, прибавляют шагу. Да и вообще прохожие страшатся темных дел, которыми славится эта «улица удовольствий»…

Воспользовавшись моментом, когда в заведении матушки Таи Ше Кау не было клиентов, Бинь вошла в свою комнату и прилегла на кровать.

Вот уже два месяца, как она вышла из лечебницы для проституток и матушка Таи Ше Кау взяла ее в свой дом. У матушки было семь девушек. Бинь стала восьмой, поэтому ее звали теперь Восьмая Бинь. Это двойное имя было обязательным для каждой девицы.

Всего два месяца! Но какими долгими казались они Бинь: эти два месяца словно два года. С каждым днем все новые страшные раны терзали ее измученную душу, с каждым днем она худела, сохла, становилась все слабей и болезненней. Скоро она не могла уже принимать гостей.

О горе! Что это были за гости! Люди, у которых водились деньги, развлекались с артистками и танцовщицами, а на долю заведения матушки Таи Ше Кау оставались всякие проходимцы, бродяги да нищие, и день считался особенно удачным, если заглядывал какой-нибудь бой, повар или подручный шофера.

Два-три хао, полученные от таких гостей, доставались, как говорится, в поте лица. Бывало, уже после всего они задерживались, со смаком рассказывали непристойные истории, до синяков щипая девушек за ляжки. Они заставляли прибегать к разным приемам и уловкам, чтобы получить за свои деньги полное удовольствие. Их забавляли страдания и боль этих несчастных созданий. И, только будучи уже не в силах что-нибудь придумать, они отдавали деньги.

Среди девиц матушки Таи Ше Кау гости всегда отличали Восьмую Бинь. Они частенько оставляли ей два-три хао, потому что она была хороша собой, покорна и молчалива под их тяжелыми, как бревна, телами и исполняла все их желания.

Бинь вздрогнула. Помутневшими глазами обвела она тесную комнатушку, отделенную от других таких же каморок перегородкой из тонких растрескавшихся досок, на которой засохшие плевки бетеля краснели, словно сгустки запекшейся крови. Вход в комнату был завешен циновкой, густо перевитой паутиной. Старая лампа светила тускло, и углы комнаты всегда прятались в темноте.

В этих отвратительных каморках, где воздух, спертый и сырой, пропитан тошнотворным запахом, исходящим от низких трухлявых, источенных червями лежанок и грязной постели с засаленным, зловонным пологом, обречены всю жизнь, день за днем чахнуть несчастные «девушки для развлечений». Вещи здесь, как бы они ни истрепались, ни износились, никогда не заменяют, словно они должны олицетворять ту страшную силу, что удерживает девушек в заведении и лишает их возможности вернуться к честной жизни. Вещи эти терзают сердце, омрачают душу, и без того давно уж утратившую покой и свет. Разве может человек, попавший сюда, вновь обрести душевное спокойствие и веру?

Бинь горестно вздохнула и опустила голову на подушку. В темноте лицо ее сливалось с наволочкой, покрытой желтоватыми следами пота.

Дышать этим воздухом, лежать на этой постели и не заболеть было бы просто чудом. Вдобавок ко всему Бинь приходилось обращать день в ночь и ночь в день. Питалась она плохо: каждый день гороховые лепешки и вареные овощи, к которым добавлялись мелкая рыбешка, соленая капуста и баклажаны с подливкой. Откуда же было ей взять силы, чтобы удовлетворить бесконечные желания и прихоти веселящихся гостей!

И так до позавчерашнего дня. После того как она два месяца почти не смыкала глаз, Бинь не могла ни есть, ни пить, ее все время лихорадило, и она страшно исхудала. Видя, что Бинь не в силах уже развлекать клиентов, матушка Таи Ше Кау позволила ей несколько дней отдохнуть.

Но сегодня Бинь опять была занята до трех часов ночи. Явился некий господин — владелец собственного автомобиля, его надо было ублажить, он был завсегдатаем их дома и слыл самым денежным.

Бинь снова и снова переживала свои страдания и печали, пока веки ее не сомкнулись. Но и во сне ужасные видения не оставляли ее.

…Она давно уже кашляет кровью, и у нее нет никаких лекарств. Потом она умирает. Она лежит на своей кровати, в грязной каморке, и голова ее покоится на подушке с желтоватыми пятнами пота. Тусклый свет старой лампы едва мерцает в тяжелом, спертом воздухе. Она — одна, одна, как всегда. Рядом с ней — никого. Матушка Таи Ше Кау даже слышать не хочет о похоронах. Она — одна, совсем одна. Дни бегут… Тело ее разлагается. Запах тления наполняет комнату. И черви уже завладели ее плотью. Наконец соседи, живущие рядом, узнают о ее смерти. Они поспешно нанимают носильщиков. Труп ее заворачивают в старое одеяло и несут на кладбище…

Трухлявый деревянный гроб скрипит, раскачиваясь на бамбуковых перекладинах. И скрип этот звучит вместо погребального плача…

А родители Бинь там, в деревне, как всегда, торгуют на рынке и трясутся над каждым су. Сестренка, брат и ее малыш ни о чем не догадываются. Злосчастный муж ее развлекается с кем-то и даже думать забыл о покинутой, погибшей жене своей…

Она умерла, как умирают нищие и бродяги, застигнутые смертью на дороге или на свалке…

Вдруг в комнату ворвался холодный ветер и разогнал страшные видения. Бинь с трудом открыла глаза, полные слез, но действительность была не менее ужасна, чем сон. Сердце Бинь наполнилось жгучей тревогой и болью. Она горько заплакала. Как ей тяжело! У нее нет больше надежды, никакой надежды.

Бинь вдруг вспомнила об уксусной эссенции, которую купили сегодня утром, чтобы приготовить соусы и приправы к овощам, и задумалась, закрыв лицо руками. Потом, словно решившись на что-то, заплакала и медленно повернулась к сундуку, стоявшему у изголовья. Наконец она наклонилась и стала искать коробочку с опиумом, которую вчерашний владелец автомобиля забыл на столике возле лампы…

В это время циновка, висевшая над входом, приподнялась, и вошла Вторая Лиен. Улыбнувшись, она окликнула Бинь:

— Сестрица Восьмая Бинь, чем это ты занята? Решила с горя покурить? Вот и хорошо. Хочешь, я тебе приготовлю опиум?

Испуганная Бинь быстро обернулась. Лампа опрокинулась и залила керосином сундук. Лиен быстро взобралась на кровать и, притянув к себе Бинь, спросила:

— Ты почему такая бледная?

Бинь, бессильно поникнув, не отвечала. Вторая Лиен торопливо спросила:

— Может, ты простудилась? Смерть моя! Чего же ты меня не позвала? Что ты задумала, а?

Бинь зарыдала еще сильнее и с трудом проговорила сквозь слезы:

— Я хочу смерти — больше ничего.

— Ты хочешь умереть?

Бинь, закусив губу, взглянула на Лиен, слезы душили ее. Вторая Лиен с беспокойством смотрела на бледное печальное лицо Бинь, на ее исхудавшее тело с плоской грудью и высохшими руками, догадываясь о причине ее горя. В памяти Лиен с ужасающей отчетливостью всплыли подробности собственной жизни. Какой страшный путь пришлось ей пройти! Вторая Лиен ласково погладила волосы Бинь.

— Я тебя очень люблю!

— Да, я знаю! — всхлипнула Бинь. — В этом доме только ты одна и любишь меня, остальные ненавидят и подбивают старую Таи Ше Кау посылать ко мне гостей днем и ночью. Они думают, я вырываю у них кусок изо рта, мешаю заработать на развлечения и наряды. Что же мне делать? Какой у меня еще выход?!

Бинь уткнулась в колени подруги, слезы ее обжигали тело Второй Лиен. Взяв руку Бинь, Лиен прижала ее к груди и тихо сказала:

— Женщины с женщинами всегда таковы!

Проглотив слезы, Бинь прошептала:

— Но почему? Ведь всем и так тяжело, а они прямо готовы сожрать друг друга.

Вторая Лиен покачала головой и сказала:

— Ну, будет! Нечего над этим ломать голову, только себя огорчать! Брось горевать, слышишь, сестрица? Если ты убьешь себя, кому ты сделаешь хуже? Кто из родных узнает об этом? Кто придет на твою могилу? Лучше ешь побольше, чтобы поправиться. Вот увидишь, ты через год привыкнешь.

Бинь широко раскрыла глаза.

— Разве к этому можно привыкнуть, сестрица?

Вторая Лиен через силу засмеялась.

— Конечно! Живут же здесь люди. — Лиен печально вздохнула и обняла Бинь. — Как ты думаешь, сколько мне лет и давно ли я тут?

— Тебе, сестричка, самое большее — лет тридцать, а сколько ты здесь, ей-богу, не могу угадать.

Вторая Лиен усмехнулась:

— Что ж ты записываешь меня в старухи? Я ведь старше тебя всего на четыре года, а тебе двадцать, правда? — Она посмотрела на Бинь, раскрывшую от удивления глаза, и медленно продолжала: — Мне тоже было трудно, наверное, даже труднее, чем тебе, но я все вынесла. Я здесь всего три года, а вон как постарела. Сначала и я хотела наложить на себя руки, не могла жить в таком позоре. А потом задумалась о своей жизни: что плохого в нашем ремесле, потом и слезами добываем мы каждую чашку риса… — Лиен немного помолчала. Слеза медленно скатилась по ее щеке. — В мире тысячи людей еще несчастнее нас, но и они надеются, что им хоть когда-нибудь улыбнется счастье. Наша доля — еще не самая худшая…

Она хотела что-то добавить, но Бинь дрожащим голосом прервала ее:

— Неужто мы так и останемся здесь на всю жизнь?

Вторая Лиен озабоченно нахмурила брови и задумалась:

— Ты очень хочешь вырваться отсюда, сестрица? Тогда потерпи немного, пока я тебя не вылечу. А потом, когда выздоровеешь, я найду человека, который сможет выкупить твою бумагу и женится на тебе. Или достану денег, и ты сама порвешь бумагу и уйдешь из этого проклятого дома.

Бинь снова заплакала и спросила Лиен:

— Почему ж ты, сестрица, сама не выкупишь свою бумагу?

Вторая Лиен грустно засмеялась:

— А мне ни к чему, я привыкла.

— И тебе здесь нравится?

— Да, сестрица.

Бинь была удивлена и растеряна. Может, Лиен просто утешает ее? Ей казалось, что никакая женщина не согласилась бы остаться здесь и всю жизнь продавать свое тело. Наверно, сомнения отразились на ее лице, и Лиен, заметив это, сказала:

— Я не обманываю тебя, хотя обычно надуваю людей ради денег. Ты такая нежная и беспомощная! И судьба у нас с тобой одна. Я все сделаю, чтобы помочь тебе.

— Но где ты возьмешь столько денег? — торопливо спросила Бинь. — И почему ты сама не хочешь уйти отсюда, выйти замуж, иметь детей, семью?

Наивный вопрос девушки заставил сердце Лиен сжаться от боли. Она с тоской взглянула на Бинь, в глазах ее заблестели слезы.

— Нет, уж лучше я буду жить на «общественный счет».

— Всегда?

— Конечно. Пока не придет мой час.

Бинь хотела что-то спросить, но Лиен продолжала:

— У меня никогда не будет детей: я уже не могу родить. Ну, а муж — что ж, у кого деньги, тот и муж. Я люблю только деньги и людей, у которых есть деньги, вот и все! Так и проживу как-нибудь, день за днем… Ты — другое дело, у тебя есть сын. Тебя разлучили с ним, но ты можешь родить другого; ты еще будешь счастлива в своем доме с мужем и детьми…

Вторая Лиен и Восьмая Бинь умолкли. Каждая думала о своих горестях.

Лиен с тоской вспоминала свою жизнь, такую пустую и безрадостную, а Бинь вновь обрела надежду. «Какое счастье! Я вырвусь отсюда, вернусь к честной жизни…»

Бинь погрузилась в радужные мечты. Ее горячая рука дрожала в холодных ладонях Лиен, глаза ярко блестели. А потускневший взгляд Второй Лиен, казалось, искал в далеком прошлом улетевшие светлые дни…

VI