Очи познания: плоть, разум, созерцание

Мы еще вернемся в настоящей главе к трем сферам познания. Между тем давайте просто допустим, что все мужчины и женщины обладают оком плоти, оком рассудка и оком созерцания; каждое око обладает своими собственными объектами познания (чувственными, ментальными и трансцендентальными); око более высокого уровня нельзя свести к более низкому или объяснить с его помощью; каждое око достоверно и полезно в своей собственной сфере, но совершает ошибку, когда пытается самостоятельно и односторонне полностью понять более высокую или более низкую сферы.

В рамках данного контекста я постараюсь показать, что хотя и верно, что интегральная, или по-настоящему всеобъемлющая, парадигма будет свободно опираться на око плоти и око разума, она также должна будет в значительной степени опираться и на око созерцания. Это означает, что новая и интегральная парадигма (если таковой вообще суждено появиться) будет крайне комфортно себя чувствовать, используя и интегрируя все три ока – грубое, тонкое и причинное. Я также приведу доводы в пользу того, что, в общем и целом, эмпирико-аналитическая наука принадлежит оку плоти, феноменологическая философия и психология – оку разума, а религия/медитация – оку созерцания. Таким образом, новая и интегральная парадигма в своем идеальном и предельном проявлении будет синтезом и интеграцией эмпиризма, рационализма и трансцендентализма (может или должно ли все это предприятие в целом называться «высшей наукой», будет рассмотрено в следующей главе; в настоящей же главе под наукой понимается классическая эмпирико-аналитическая наука).

Но есть одна важная трудность и одно важное препятствие, которое необходимо сначала преодолеть, и это склонность к совершению категориальной ошибки, заключающейся в попытке одного ока узурпировать роли остальных двух. Я укажу на некоторые основные категориальные ошибки, совершенные религией, философией и наукой, а затем – в качестве одного примера – я пройдусь по истории категориальных ошибок, приведших к появлению современного сциентизма. Я не собираюсь придираться к науке в этом отношении, – мы увидим, что религия и философия в равной степени повинны в сложившейся ситуации. Однако с исторической точки зрения относительно недавняя и наиболее распространенная категориальная ошибка касалась роли эмпирической науки, и важно попытаться разобраться в этой ошибке настолько досконально, насколько это возможно. Не только по той причине, что из всех категориальных ошибок, данная, вероятно, оказала наибольшее влияние на мир, как мы его знаем, но еще и потому, что во многих своих тончайших аспектах она все еще с нами.

Следуя за изложенными выше допущениями, мы можем приступить к изучению зарождения, становления и роли эмпирической науки.

Становление науки

От внимания обычно ускользает, что наука – под которой я в данный момент имею в виду то, что под ней подразумевали Кеплер, Галилей и Ньютон, – была не рационалистической системой, а эмпирической. Мы уже убедились, что одно отличается от другого: рационализм делает акцент на оке рассудка; эмпиризм – на оке плоти. Наука, на самом деле, началась как антирационализм, или прямой бунт против рациональных систем эпохи схоластики. Уайтхед описал это следующим образом: «Галилей без умолку твердил о том, как все происходит, в то время как его [рационально настроенные] противники уже имели полную теорию того, почему все происходит. К сожалению, две теории не сходились в результатах. Галилей настаивал на „несводимых и упрямых фактах”, а Симпликий, его оппонент, приводил в ответ рассуждения».[17]

Обратите внимание, что столкновение между Галилеем, с его «несводимыми и упрямыми фактами», и Симпликием, с его «удовлетворительными рассуждениями», как раз и является столкновением между оком плоти и оком рассудка – между эмпиризмом и рационализмом. Уайтхед настаивает на этом моменте: «Величайшей ошибкой будет рассматривать исторический бунт [науки] как обращение к рассудку. Напротив, это было всецело и совершенно антиинтеллектуалистическое движение. Оно было возвращением к жестоким фактам [оку плоти; эмпиризму] и служило реакцией на негибкую рациональность средневековой мысли».[18] Вновь и вновь Уайтхед повторяет эту важнейшую идею: «Невозможно преувеличить необходимость в углубленном понимании, что наука началась с упорядочивания обыденных [чувственных] переживаний. В этом смысле она с большой готовностью слилась с антирационалистическим настроением данного исторического мятежа».[19] Как отметил Бертран Рассел, наука была не чем иным, как последовательным практическим смыслом[20], что в действительности означает: нечто базирующееся на самом практичном из всех органов, которыми мы обладаем, – оке плоти.

Очень легко понять, почему наука началась как бунт против рационализма. Вспомните, что логика, взятая сама по себе, настолько трансцендирует подчеловеческое око плоти, что временами кажется, будто она почти развоплощена и совершенно не связана с миром плотских объектов. Это само по себе не является какой-то ошибкой в логике, как, судя по всему, считают столь многие сторонники романтизма. Скорее, в этом-то ее сила: можно рассуждать о деятельности без того, чтобы ее воплощать в действительности. Сила логики кроется в трансценденции ею чувственных объектов (как показал Пиаже, формально-операционное мышление, или рациональная логика, оперирует на базе конкретного и сенсомоторного опыта, тем самым трансцендируя его).

Однако логикой – или, обобщая, всем оком разума – можно всерьез злоупотреблять. Единственная итоговая проверка «правильного рассуждения» кружится вокруг того, является ли внутренне непротиворечивой последовательность рассуждений и не были ли нарушены в процессе какие-то каноны логики. Если данные критерии были соблюдены, то оно (в своей собственной сфере) весьма достоверно. Оно начинается с начальной посылки и в результате тонких процессов абстрактного (или формально-операционного) рассуждения выводит все последствия и дедуктивные умозаключения, вложенные и «завернутые» в это исходное допущение.

Сама же посылка – первоначальное исходное утверждение – может иметь истоки в любой из трех сфер: мире плоти, разума или созерцания. Если исходная точка берет начало в сфере ока плоти и при этом сама по себе достоверна, мы говорим о «бесспорных фактах» (Рассел), или же «несводимых и упрямых фактах» Галилея, или просто эмпирико-аналитических фактах. Если же исходная точка берет начало в сфере ока разума, мы говорим о «бесспорных принципах соотнесения» (Рассел), или «интуитивно самоочевидных истинах» (Декарт), или «прямых феноменологических восприятиях» (Гуссерль), которые могут иметь либо философский, либо психологический характер. Если на исходное утверждение повлияло высшее око созерцания, тогда мы в широком смысле говорим об откровении или мандалическом рассуждении (как мы оговорим ниже). В любом случае, давайте отметим три исходные точки для рассуждения: несводимые факты (плоть), самоочевидные, или аксиоматические, истины (разум) и откровения-прозрения (дух).

Итак, мы упомянули, что логикой можно сильно злоупотреблять, и вот каким образом: в выборе исходных посылок для рассуждений можно допустить самые разные ошибки и даже откровенные фальсификации. Наиболее значимой среди них является «категориальная ошибка», которая происходит, когда одна из трех сфер полностью подменяет собой другую сферу. Или, как мы могли бы сказать, когда вещи (плоть) путаются с мыслями (разум), а те путаются с трансцендентальными прозрениями (созерцание). Ведь когда подобное происходит, то факты пытаются подменить собой принципы, а принципы пытаются подменить собой Бога.

Например, подлинный рационалист – это тот, кто заявляет, что все достоверное знание приходит только из ока рассудка, и при этом отвергает око плоти (не говоря уж об оке созерцания) как нечто совершенно ненадежное. Декарт был подобным философом. «Мы не должны поддаваться ничему, кроме свидетельств нашего Рассудка», – писал он и под этим явно имел в виду свидетельства «нашего Рассудка, а не наших органов чувств». Согласно Декарту, рассудок – и только он один – может раскрывать предельно самоочевидные истины. Данный тип познавания Декарт назвал интуицией (рациональной интуицией, а не духовной интуицией).

Под интуицией я понимаю не переменчивые свидетельства органов чувств, а концепцию, которую с такой готовностью и отчетливостью дает нам незамутненный и внимательный разум, что мы всецело освобождаемся от сомнения в отношении понимаемого предмета. Или, что то же самое, интуиция восходит к свету одного лишь рассудка…[21]

«Интуиция восходит к свету одного лишь рассудка…» И одна лишь рациональная интуиция способна открыть самоочевидные истины. Как только мы приходим к самоочевидным истинам, то, по Декарту, из них мы можем дедуктивно вывести целую последовательность вторичных истин. И он утверждает: «Эти два метода [исходная рациональная истина и дедукция] являются наиболее отчетливыми путями к знанию, и разум не должен допускать никаких других путей. Все остальное должно быть отвергнуто как нечто, возможно, ошибочное и опасное».[22]

Таково заявление чистого рационалиста, того, кто верит лишь оку рассудка, отвергая око плоти и око созерцания. Но какое же это сильное ограничение! Ведь в нем око рассудка вынуждено пытаться раскрывать эмпирические истины и созерцательные истины – задача, к выполнению которой он, рассудок, попросту не приспособлен. Стало быть, попытки ее выполнить неизбежно будут вести к категориальным ошибкам. Было достаточно очевидно, что око рассудка неспособно адекватным образом раскрыть сферу созерцания; и вскоре стало очевидным и то, что око рассудка, само по себе, не способно раскрыть истины, лежащие в сфере объективного и чувственного мира. Как мы вскоре увидим, роль современной науки состояла в том, чтобы показать, почему именно одними лишь рассуждениями нельзя раскрыть эмпирические факты. В мире ока плоти истину можно проверить лишь при помощи самого ока плоти.

Единственный момент, который я хотел бы здесь подчеркнуть, состоит в том, что, когда одно око пытается узурпировать роль любого другого ока, это ведет к возникновению категориальной ошибки. И она может произойти в любом направлении: око созерцания столь же плохо приспособлено к раскрытию фактов ока плоти, сколь и око плоти к постижению истин, открываемых оком созерцания. Ощущения, рассудок и созерцание раскрывают собственные истины в своих сферах, и всякий раз, когда одно око пытается увидеть другое, мы в результате получаем косоглазие.

Итак, данный тип категориальной ошибки был самой большой проблемой практически для всех крупных религий: великие мудрецы индуизма, буддизма, христианства, ислама и др. – все они в какой-то степени открыли око созерцания – третье око. Но это вовсе не означает, что они вследствие этого автоматически становились экспертами в сферах первого и второго ока. Просветление, например, не несет информации о том, что вода состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода. Если бы это было так, то данный факт упомянули хотя бы в одном религиозном тексте, однако подобных упоминаний в них не содержится.

К сожалению, Откровение – открываемое оком созерцания – далее воспринимается как наивысший судья в вопросах истины для очей плоти и рассудка. Книга Бытия, например, является Откровением об эволюции явленного мира из Неявленного, происшедшей в семь стадий (семь дней). Это перевод сверхразумного озарения в поэтические образы ока разума. Увы, те люди, око созерцания которых остается закрытым, принимают Откровение за эмпирический факт и рациональную истину. И это категориальная ошибка. Ошибка, которую открыла – и на которую с пристрастной мстительностью набросилась – наука.

Так, например, в 535 г. христианский монах Косма Индикоплевст написал книгу «Христианская топография». Опираясь исключительно на буквальное прочтение Библии, Косма раз и навсегда показал, что у Земли нет ни Северного, ни Южного полюса, что она представляет собой плоский параллелограмм, длина которого в два раза превышает ширину. Догматическое богословие изобилует подобного рода вопиющими ошибками – и это справедливо как для восточных, так и для западных религий. Индуисты и буддисты, например, верили в то, что Земля, поскольку должна же она на что-то опираться, водружена на слона, который, ибо и он тоже должен был иметь опору, опирается на черепаху (а на вопрос: «На что же тогда опирается черепаха?» – ответ давался: «Давайте сменим тему разговора»).

Смысл же в том, что буддизм, христианство и другие подлинные религии содержали в себе, в своих наивысших формах, предельные прозрения о предельной реальности, но эти надсловесные прозрения неизбежно смешивались с рациональными истинами и эмпирическими фактами. Человечество тогда еще, так сказать, не научилось дифференцировать и различать между очами плоти, рассудка и созерцания. И поскольку Откровение смешивалось с логикой и эмпирическим фактом и все три предлагались в качестве единой истины, то происходили две вещи: во-первых, приходили философы и разбивали в пух и прах рациональную сторону религии; во-вторых, приходила наука и разбивала в пух и прах ее эмпирическую сторону. И я буду утверждать, что именно это и надо было делать. Однако теология, – которая на Западе и так была слаба на око созерцания, – настолько сильно зависела от своего рационализма и его «эмпирических фактов» (мол, Солнце, согласно Библии, вращается вокруг Земли), что, когда эти два ока были отобраны у нее философией и наукой, западная духовность попросту ослепла. Теология не возвратилась к оку созерцания: она попросту распалась на фрагменты и продолжила проводить время в бессмысленных спорах с философами и учеными. Отныне на Западе духовность оказалась демонтирована, и в сколь-нибудь достойной форме остались лишь философия и наука.

Однако в течение одного столетия философия как рациональная система (система, базирующаяся на оке разума), в свою очередь, оказалась истреблена, причем истреблена новым научным эмпиризмом. В этот момент все человеческое знание было сведено исключительно к оку плоти. Прощай, око созерцания; прощай, око разума: у людей оказалась достаточно низкая самооценка, чтобы ограничить себя в способах обретения достоверного познания лишь оком плоти – тем оком, которое мы разделяем с животными. Познание стало, в корне своем и в своем приложении, по сути, подчеловеческим предприятием.

Новая наука

Поймите, это гнетущее ограничение человеческого знания не было ошибкой науки. Эмпирико-аналитическая наука является попросту упорядоченной совокупностью верифицируемого знания, базирующегося на оке плоти. Утверждение, что нам, мол, необходимо избегать этого знания или же не опираться на него, равнозначно утверждению, что нам не стоит иметь плоти. Произошло нечто иное (почти зловещее), что превратило науку в сциентизм. Именно на это мы и обратим внимание.

Однако сначала давайте рассмотрим становление самой науки. С исторической точки зрения в своем повествовании мы приближаемся к 1600 году н. э. До этого времени над человеческим знанием доминировала Церковь – при помощи догмы, смешивавшей и сводящей воедино очи созерцания, рассудка и ощущений. Если Библия говорит, что Земля была создана за шесть дней, значит – так оно и есть; если в догме утверждается, что предмет, весящий в десять раз больше, чем другой предмет, падает на землю в десять раз быстрее, значит – так оно и есть. В этом состоянии путаницы никто и не обеспокоился тем, чтобы тщательно на практике поупражнять око плоти и просто понаблюдать за миром природы. На самом ли деле более тяжелый предмет падает быстрее, чем легкий, как утверждает Церковь? Почему бы нам не проверить это утверждение?

Если цивилизованные мужчины и женщины живут на земле в течение, скажем, уже десяти тысяч лет, тогда можно сказать, что потребовалось десять тысяч лет, дабы кто-то помыслил эту простую идею и действительно воплотил ее на практике. И затем, в районе 1600 года, некто по имени Галилео Галилей поднялся на Пизанскую башню и сбросил вниз два объекта (один тяжелый, один легкий), и они упали на землю одновременно. И мир навсегда, повторюсь – навсегда изменился.

Научный метод был изобретен независимо друг от друга и одновременно Галилеем и Кеплером на рубеже XVII века. Не будет искажением, если мы скажем, что они просто использовали око плоти, дабы взглянуть на мир плоти, ведь именно это и произошло. «До времени Кеплера и Галилея, – пишет Л. Л. Уайт, – единственными развитыми системами мысли были религиозные [око созерцания] или философские [око рассудка] упорядочивания субъективного опыта, тогда как объективные наблюдения за процессами природы, хотя и собирались, оставались сравнительно неупорядочены. Средневековый рационализм был субъективен; все еще не существовало рациональной философии природы [не было эмпирико-аналитической мысли] подходящей сложности или точности».[23]

Кеплер и Галилей, на самом деле, сделали нечто намного более гениальное, нежели простое использование ока плоти тщательным и выверенным образом. Многие до них скрупулезно и длительно наблюдали за природой (например, Аристотель), но никто до этого не изобрел научного метода. Пожалуйста, хорошенько отметьте этот момент, ведь данный факт, судя по всему, ускользает от большинства исследователей: если термин «научный метод» вообще хоть как-то соотносится с историческими событиями и персоналиями, то можно сказать, что он был изобретен и практиковался Кеплером и Галилеем.

Ведь Кеплер и Галилей использовали око плоти не просто для того, чтобы наблюдать за природой, а для того, чтобы наблюдать за природой совершенно конкретным образом; этот «конкретный образ» как раз и составлял суть нового открытия. Это был научный метод, современная наука, настоящая эмпирическая наука. Сегодня популярны изречения, дескать, наука означает всего лишь «знание» или что она есть, в основе своей, «хорошее наблюдение», но это не так. Как отмечает Уайт: «В течение двух тысячелетий человек занимался наблюдениями, сопоставлениями наблюдений и попытками классифицировать свои наблюдения, однако до сих пор ни одна система мысли о природе не предлагала никакого метода, который можно было бы систематически использовать для осуществления процесса научного открытия…»[24] Наука представляла собой не просто хорошее наблюдение, ибо таковым человечество занималось тысячелетия; она являлась определенным типом наблюдения.

Но прежде, чем я опишу суть данного конкретного типа наблюдения, позвольте мне очертить несколько его дополнительных характеристик. Перво-наперво новый научный метод был эмпирическим и экспериментальным. Допустим, перед нами стоит вопрос: «Падает ли предмет, который в два раза тяжелее другого предмета, в два раза быстрее?». Средневековый рационалист мыслил бы следующим образом: «Во всех смыслах мы знаем, что, когда измерение природного объекта увеличивается по одной шкале физических величин, оно также пропорционально увеличивается и по всем остальным. Например, полено, которое в два раза длиннее, весит в два раза больше. Вес – это физическая величина, таковой же является и скорость. Следовательно, любой предмет, который в два раза тяжелее, чем другой, должен падать в два раза быстрее». Галилей же, со своей стороны, просто пошел на улицу и проверил это на практике.

Обратите внимание, что логика рационалиста была верна. Начав с исходных посылок, он корректно вывел ряд заключений дедуктивным путем. Проблема же состояла в том, что исходные посылки были неверны. Дедукция является надежным методом познания, если ваши исходные посылки столь же надежны. Одни исходные посылки и вправду самоочевидны и истинны; однако, как показывает нам история философии, другие самоочевидны и ложны. Галилею и Кеплеру нужен был способ, посредством которого они могли бы в отношении чувственного мира принять решение, является ли исходная посылка истинной или ложной. Не рациональный способ (ибо такового нет), а чувственно-сенсорный способ, то есть эмпирический способ. И таким способом, говоря короче, оказался эмпирический эксперимент: создайте ситуацию, в которой все переменные постоянны, за исключением одной; проведите эксперимент несколько раз, в каждом подходе изменяя одну переменную, и далее посмотрите на полученные результаты.

Для Галилея это значило, что нужно было собрать несколько предметов – все одинакового размера, сбросить их с одинаковой высоты и одновременно. Но вес у них должен быть разный. Если предметы падают с разной скоростью, тогда вес предметов, скорее всего, и является причиной этого. Если же они падают с одной скоростью (точнее, ускорением), тогда вес неважен. Но оказалось, что все они падают с одной скоростью; следовательно, утверждение «более тяжелые предметы падают быстрее» было опровергнуто. Все предметы (в вакууме) падают с одним и тем же ускорением, – и вот получаем исходную посылку, с которой теперь можно работать при помощи дедуктивной логики.

Научное доказательство является эмпирическим и индуктивным; оно не рационально и не дедуктивно (хотя очевидно, что наука использует логику и дедуктивный метод, дело лишь в том, что она подчиняет их эмпирической индукции). Индукция – в систематическом виде предложенная Фрэнсисом Бэконом – представляет собой формулирование общих закономерностей на основе ряда частных случаев (в отличие от дедукции).

Например, после того как Галилей проведет эксперимент с металлическими предметами, он может попытаться повторить его с деревянными, затем с глиняными, затем с бумажными и т. д., дабы посмотреть, получит ли он те же результаты. Таков индуктивный метод: предложенное утверждение проверяется во всевозможных новых условиях; если оно не опровергается в этих условиях, то до этой степени оно считается подтвержденным. Само утверждение обычно называется гипотезой. Еще не опровергнутая гипотеза (то есть не имеющая какие-то ослабляющие ее условия) обычно называется теорией. Теория, которая выглядит так, что она, возможно, никогда не будет опровергнута (быть может, дополнена, но не опровергнута фундаментальным образом в своей собственной сфере) обычно называется законом. Галилей открыл два закона земного движения; Кеплер открыл три закона планетарного движения; а гений по имени Ньютон объединил законы небес с законами земли и показал, что яблоко падает на землю (Галилей) по той же причине, по какой планеты кружатся вокруг Солнца (Кеплер) – а именно ввиду всемирного тяготения (гравитации).

Смысл же в том, что классический научный метод был эмпирическим и индуктивным, а не рациональным и дедуктивным. То, что сделали Бэкон, Кеплер и Галилей, заключалось просто в обещании связать око рассудка с оком плоти в тех случаях, когда рассматриваемое утверждение касается сферы плоти. Сколь бы странно это ни звучало сегодня, тогда это было гениальным ходом: позвольте оку плоти самому проверять факты в мире плоти, дабы, тем самым, избегать допущения категориальных ошибок смешивания плоти с рассудком и созерцанием. Я собираюсь выдвинуть утверждение, что данное открытие не только оказалось большим достижением для науки, но еще и в потенциале может сослужить хорошую службу религии, потому что оно очищает религию от ее несущественных и псевдонаучных аспектов, которые заразили все без исключения крупные мировые религии.

Но в отношении Галилея и Кеплера можно выделить еще одну особенность, более того – наиболее важную мысль, ведущую нас в самую суть их открытия. Мы видели, что одни их предшественники тщательно использовали око плоти, а другие – в грубом смысле – прибегали к чему-то вроде индуктивного метода, пытаясь проверить свои теории в различных условиях. Но Галилей и Кеплер наткнулись на настоящий и сущностный секрет эмпирико-индуктивного доказательства: в научном эксперименте ученый желает увидеть, происходит ли какое-то определенное событие; если оно происходит, это значит, что нечто претерпело изменения. В физическом мире изменение обязательно включает в себя нечто вроде движения в пространстве-времени; движения, которое можно измерить. И напротив, если событие нельзя измерить, оно не может быть предметом эмпирико-научного эксперимента, и, в пределах данной формы научного познания, его не существует.

Таким образом, будет лишь небольшим преувеличением, если мы скажем, что эмпирико-аналитическая наука есть измерение. Измерение – и буквально одно лишь измерение – порождает данные научных экспериментов. Галилей проводил измерения. Кеплер проводил измерения. Ньютон проводил измерения. Вот в чем состоял истинный гений Кеплера и Галилея. Причина, по которой современная наука не была открыта до Кеплера и Галилея, заключалась в том, что до них никто на самом деле не занимался измерением. «Здесь мы подошли к моменту огромной значимости, – пишет Л. Л. Уайт. – Примерно в 1600 году Кеплер и Галилей одновременно и независимо друг от друга сформулировали принцип, согласно которому законы природы необходимо открывать при помощи измерения, и применили его к своей собственной работе. Тогда как Аристотель занимался классификацией, Кеплер и Галилей стремились проводить измерения».[25] Уайт изо всех сил старается подчеркнуть: «Процесс измерения был единственным с объективной точки зрения надежным подходом к структуре природы, а числа, полученные с его помощью, были ключом к постижению порядка природы. Таким образом, на рубеже XVII века человечество получило в распоряжение систематический метод исследования тех аспектов природы, которые были доступны для измерения. Последующие же столетия можно было бы назвать и эпохой количественных измерений. Никогда доселе подобная методика не была доступна…»[26]

Уайтхед был столь же уверен в этом. «Аристотель, – писал он, – как правило, вводил в заблуждение физиков, ибо в действительности его доктрины предлагали физикам классифицировать природу, тогда как они должны были предлагать ее измерять». Ибо, как продолжает Уайтхед, «если бы только ученые мужи занялись измерением, а не классифицированием, то сколько всего бы они узнали!»[27] Уайтхед резюмирует суть нового эмпирико-аналитического метода: «Поиск измеряемых компонентов среди наблюдаемых вами явлений, а затем поиск соотношений между измеренными физическими величинами». Это, по его словам, и есть «правило науки».[28]

Я не буду подробно на этом останавливаться, но примите это за некую данность, что «мера науки – это количество: с пространством, размером и мощью сил можно встретиться при помощи чисел… Число есть число, и числа суть язык науки».[29] Психология считается эмпирической наукой, только если она предлагает измеряемые паттерны, вот почему бихевиоризм считается эмпирической наукой, а психоанализ – нет. (Заметьте, что я не утверждаю, что бихевиоризм, как следствие, достоверен, а психоанализ – недостоверен: это два разных набора данных, собираемых при помощи двух разных очей познания, оба из которых достоверны; одно из них является эмпирическим, а другое – ментально-феноменологическое.) Даже психоанализ осознал это с самого начала. По выражению одной из основоположниц психоанализа Мелани Кляйн:

Следует помнить, что данные, которые может представить аналитик, в значительной степени отличаются от данных, требуемых в естественных науках, ибо психоанализ по своей природе отличен. На мой взгляд, попытки предоставить сопоставимые и точные данные в результате приводят к псевдонаучному подходу, ибо процессы бессознательного ума и реакции психоаналитика на таковые нельзя подвергнуть процессу измерения…[30]

Если обобщить, то мы получаем следующую картину: гениальный и непреходящий вклад Галилея и Кеплера в познание состоял в том, что они показали в отношении физического, или сенсомоторного, мира, что око рассудка можно и необходимо связать с оком плоти и обосновать в нем путем индуктивного эксперимента, сутью которого является воспроизводимое измерение (число). Позвольте оку плоти говорить за око плоти, – и эмпирическая наука была изобретена с этой целью.

Кант и то, что было после него

Эталоном плотской истины является эмпирический факт; эталоном ментальной истины является философское и психологическое понимание; эталоном созерцательной истины является духовная мудрость. Мы видели, что до эпохи современности мужчины и женщины в достаточной степени не дифференцировали, или различали, очи плоти, рассудка и созерцания, а посему, как правило, смешивали их. Религии пытались быть научными, философия пыталась быть религиозной, а наука пыталась быть философской – и все они, в этом смысле, были неправы. Они были повинны в совершении категориальных ошибок.

Таким образом, Галилей и Кеплер, очертив истинную природу эмпирико-научной истины, в действительности сослужили огромную службу религии и философии. Они, на самом деле, отделили око плоти от путаного слияния с очами разума и созерцания. Наука, верно и честно исполняя свой долг, могла бы освободить и философию, и религию от попыток быть псевдонауками. Монаху Косме не понадобилось бы тратить свое время на попытки выяснить форму земли: наука геология может этим заниматься, освободив Косму для занятия созерцанием. Показывая нам, какая истина содержится в мире, раскрываемом оком плоти, она в итоге, по принципу исключения, помогает нам вновь открыть как око разума, так и око созерцания.

Итак, то, что Галилей и Кеплер сделали для ока плоти (в сопоставлении с религией), Кант совершил для ока рассудка. Иными словами, так же, как Галилей и Кеплер помогли очистить религию от ее несущественного «научного» мусора, Кант помог очистить ее от излишнего рационализаторства. И этому суждено было иметь экстраординарные, правда совершенно непонятые, последствия.

До Канта философы не только пытались дедуктивно вывести научные факты (что, как мы видели, было невозможно), они также пытались дедуктивно вывести созерцательные, или духовные, истины, что было столь же невозможно, но при этом еще и в два раза опаснее. И секулярные, и религиозные философы делали всевозможные рациональные утверждения, которые, как они заявляли, отражали предельные реалии и предельные истины. Так, Фома Аквинский выдвигал рациональные «доказательства» существования Бога; тем же занимался и Декарт – а также Аристотель, Ансельм Кентерберийский и прочие. Их распространенной ошибкой было то, что они пытались доказать при помощи ока рассудка то, что можно увидеть лишь посредством ока созерцания. И кому-то, рано или поздно, предстояло это обнаружить.

В этом-то и состоял гений Канта. Сам он и вправду верил в Бога, в Трансцендентный Абсолют, в ноумен. И совершенно верным было его убеждение в том, что таковой имеет надэмпирическую и надчувственную природу. Но он показал, что всегда, когда мы пытаемся рассуждать об этой надэмпирической реальности, мы сталкиваемся с тем, что способны с равной убедительностью выдвигать доводы в пользу двух совершенно противоречащих друг другу взглядов. И это ясно показывает нам, что подобные рассуждения тщетны (или, в любом случае, не несут в себе и малой толики того веса, который столь щедро придавался им посредством титула «метафизика»). Но вот мы получили всех этих философов и богословов, выдающих на-гора рациональные утверждения о Боге (Будде или Дао) и о предельной реальности таким образом, будто бы они напрямую и фактически разговаривали с Реальностью как таковой, тогда как, и это столь убедительно продемонстрировал Кант, они высказывали один лишь вздор. Чистый разум попросту неспособен уловить трансцендентные реалии, а когда он пытается это сделать, то обнаруживает, что с равной убедительностью может быть выдвинута и совершенно противоположная точка зрения. (Это прозрение никоим образом не ограничивается Западом. Почти за полторы тысячи лет до Канта буддийский гений Нагарджуна – основатель школы буддизма мадхьямака – пришел буквально к тому же заключению. Заключению, которое отдавалось эхом и усиливалось в последующих поколениях практически всех основных школ западной философии и психологии: рассудок неспособен уловить сущности абсолютной реальности, а когда он пытается это сделать, то порождает лишь дуалистические и несовместимые утверждения.)

Одна из причин этого состоит в следующем (если позволите мне выразиться поэтическим языком): Абсолют, или Наивысшее, есть «совпадение противоположностей» (Николай Кузанский) или, как сформулировали это индуизм и буддизм, адвайта или адвайя, что означает «недвойственное» или «не-два», это факт, который нельзя описать при помощи логики. Невозможно, к примеру, описывать вещь, которая одновременно и является, и не является собою. Нельзя видеть одновременно, что дождь идет и что он не идет. Невозможно представить себе недвойственность, наивысшую реальность или точно рассуждать о ней. Если вы пытаетесь перевести недвойственную Реальность на язык двойственного рассудка, тогда вы создаете две противоположности там, где в действительности нет ни одной, а посему – каждую из этих противоположностей можно рационально обосновать с равной убедительностью. И это, если вернуться к Канту, показывает, почему рассудок порождает лишь парадокс, когда пытается уловить Бога, или Абсолют. Заниматься метафизическим умозрением (опираясь исключительно на око чистого разума) значит предаваться бессмысленной деятельности. Утверждение, что «Реальность – это абсолютный субъект», не является ложным, оно бессмысленно, лишено смысла, ни истинно, ни ложно, но пустотно, ибо с равной силой можно выдвигать и противоположное утверждение: «Реальность – это абсолютный объект». На Востоке, та же самая бессмыслица существовала («Реальность – это атман» против «Реальность – это анатман») вплоть до того момента, как она была демонтирована Нагарджуной точно таким же образом, как впоследствии сделал это и Кант.

Кант продемонстрировал, что, – как впоследствии сформулирует и Витгенштейн, – большинство метафизических проблем не ложны, они бессмысленны. Дело не в том, что ответ плох, а в том, что вопрос глуп сам по себе… он зиждется на категориальной ошибке: око чистого разума пытается узреть Рай. Заметьте, я не имею в виду, что Кант был просветлен (то есть, что его око созерцания было полностью открыто). Очевидно, это было не так. Замечательный способ понять позицию Канта – это изучить вышеупомянутого буддийского гения, Нагарджуну, ведь Нагарджуна применяет ту же самую критическую философию к рассудку, однако не для того лишь, чтобы показать ограничения рассудка, но еще и для того, чтобы продвинуться дальше и помочь открыть око созерцания (праджню), знающее Наивысшее напрямую, неконцептуально и неопосредованно. Кант, на самом деле, не знает о праджне, или созерцании, но поскольку он знает, что Бог запределен чувственному и рассудочному, то, следовательно, считает, что Бог навсегда скрыт от прямого сознавания. Вскоре Шопенгауэр отметит именно этот недостаток в воззрении Канта.

Но единственное, что я хочу подчеркнуть, это то, что Кант правильно показал, что око чистого разума не способно, по своей природе, узреть сферу духа. Философия, другими словами, неспособна достичь Бога – в лучшем случае, она может постулировать существование Бога с моральной (практической) точки зрения. Тем самым Кант снял с религии бремя необходимости рационализировать Бога так же, как Галилей и Кеплер освободили религию от необходимости попусту тратить время на возню с молекулами. Как выразился Макферсон:

Вероятно, философия позитивизма сослужила хорошую службу религии. Показав своим способом абсурдность того, что богословы пытались изрекать, позитивисты помогли указать на то, что религия принадлежит сфере неизрекаемого… Позитивисты, быть может, и являются врагами богословия, но зато они друзья религии.[31]

Таким образом, и научный факт, и рациональная философия – в дополнение к тому, что они представляют собой правильные и превосходные приложения соответствующих им очей плоти и рассудка, – потенциально оказали весьма благотворное влияние на религию в том, что они способны были помочь духовности очиститься от несущественных для нее вещей, прояснив ее роль в человеческом познании и озарении. Ведь то, чему мы учимся, объединив Галилея, Кеплера, Канта и Христа, состоит в том, что сенсомоторный интеллект не есть философское понимание, которое не есть духовная мудрость: ни то, ни другое, ни третье не может быть сведено к остальным, равно как нельзя и обойтись без какого-либо из них.

Но в течение всего лишь нескольких десятилетий после Канта око плоти, ослепленное светом Ньютона, сочло, что оно – и только лишь оно – достойно того, чтобы познавать. Эмпирическая наука, подгоняемая Огюстом Контом и иже с ним, превратилась в сциентизм. Она не просто говорила от имени ока плоти, но также стала говорить и от имени ока разума и ока созерцания. Поступая так, она попала в ловушку все тех же категориальных ошибок, которые сама же и открыла в догматическом богословии и за которые принудила религию заплатить дорогую цену. Сциентисты попытались вынудить эмпирическую науку (с ее оком плоти) работать на все три ока. Это и есть категориальная ошибка. И не наука, а весь мир жестоко за нее поплатился.

Новый сциентизм

Эмпирико-аналитическая наука является одним из аспектов знания, которое необходимо получать в мире ока плоти (не все чувственное знание научно: например, можно вести речь об эстетическом влиянии). Разумеется, эмпирико-аналитическая наука и вправду использует око рассудка, и я считаю, что она даже прибегает и к оку созерцания для получения творческих прозрений. Но все это подчиняется оку плоти или обосновывается в получаемых им данных. И от бытия, таким образом, лишь одним аспектом низшего ока, попав в руки сциентистов, она стала заявлять о том, что у нее в распоряжении все три ока познания. Что же произошло?

Можно с разных сторон описать заблуждение сциентизма. Если вначале он говорил: «То, что нельзя увидеть оком плоти, нельзя эмпирически верифицировать», – то затем он стал утверждать: «То, что нельзя увидеть оком плоти, не существует». Сначала он говорил: «Есть прекрасный метод для получения знания в сфере пяти органов чувств», – а затем стал заявлять: «Таким образом, знание, полученное посредством разума и созерцания, недостоверно». Смит описывает это следующим образом: «К науке не может быть никаких претензий. А вот сциентизм – уже другое дело. Тогда как наука позитивна и удовлетворяется описанием того, что открывает, сциентизм негативен. Он выходит за пределы действительных открытий науки и отрицает то, что иные подходы к познанию достоверны и иные истины верны».[32] Или, если ближе к самой сути: «Триумфы современной науки ударили в голову человеку так же, как ром – в голову пьяницы, приведя к ослаблению логики. Он начал считать, что то, что открывает наука, каким-то образом подвергает сомнению то, что она не открывает, и что успех, которого она достигает в своей собственной сфере, каким-то образом ставит под вопрос реальность тех сфер, которые недоступны ее инструментам познания».[33]

Не забывайте, что необычайная важность Кеплера и Галилея заключалась в открытии метода, который раз и навсегда позволил установить истинностное значение чувственно-эмпирических утверждений. «Падает ли тяжелый предмет быстрее, чем легкий?» – об этом вопросе не надо размышлять при помощи lumen interius, или внутреннего света, рассудка, он не должен созерцаться lumen superius, или высшим светом созерцания: его надлежит проверить при помощи ока плоти. До сего времени просто не было общепринятого метода разрешения подобных споров, не было метода, посредством которого можно было эмпирически показать, что идеи оппонента неверны. Однако теперь, благодаря Галилею и Кеплеру, появилось средство, при помощи которого можно разрешать эмпирические диспуты: можно было показать, истинны ли или ложны утверждения, причем показать таким образом, что все здравомыслящие мужчины и женщины могли бы это единогласно признать.

И, вооружившись данным инструментом, наука своим влиянием начала заземлять богословов и философов (Бог – это не доступное проверке утверждение, а основа всех утверждений, а посему Бог не может пройти научного теста). Была получена возможность проверки данных, и философы, религиозные деятели, богословы, мистики и поэты тысячами терпели в ней фиаско. На самом деле им следовало бы изначально отказаться проходить такую проверку: они должны были осознать, что трансцендентные ценности не являются эмпирическими фактами, открываемыми оку плоти, это созерцательные и несловесные озарения, открываемые lumen superius, светом высшим, в пещере Сердца. Произошло то, что они просто начали длительную серию необоснованных попыток придумать способы, которыми можно было бы доказать, что Бог является таким же предметом, как камень, или же таким же утверждением, как F = ma. Работа Галилея и Кеплера кульминировала в великом труде Ньютона «Математические начала натуральной философии», который во многом (по сей день) представляет собой вершину эмпирико-научного метода. «Математические начала» наполнены «упрямыми и несводимыми фактами», а также такими логическими законами, которые подчиняются этим фактам. Это было колоссальное достижение для ока плоти.

Влияние, которое Ньютон естественным образом оказал на философию, было огромно. Философы, попросту говоря, хотели присоединиться к чему-то хорошему. После разрушительных лет бесконтрольного рационализма и незадействованного созерцания философы просто присягнули на верность оку плоти и его величайшему стороннику – Исааку Ньютону. Даже Кант, несмотря на всю его гениальность, стал жертвой этой ньютоновской религии. Прекрасно известно, что Кант хотел бы быть физиком, если бы не был философом, и его критическая философия, в дополнение к той важности, которую она имеет в плане очерчивания сферы чистого разума, еще и заражена физикализмом. Жильсон столь верно подмечает: «Кант переходил не от математики к философии, а от математики к физике. Сам же Кант сразу заключил: „Истинный метод метафизики, в фундаментальном смысле, тот же, что и метод, предложенный Ньютоном в естественных науках и принесший столь плодотворные результаты“…». Одним предложением Жильсон подытоживает, что Кантова «„Критика чистого разума“ является мастерским описанием того, какой должна быть структура человеческого разума, дабы объяснить существование ньютоновской концепции Природы».[34]

Другими словами, стало происходить следующее: все три ока познания были сведены к низшему из них: все они моделировались по образу и подобию Ньютонова ока плоти и схлопывались в него. С одной стороны, философы завидовали успеху Ньютона: Адам мог дать звездам имена, Пифагор мог их посчитать, но Ньютон смог сказать вам, сколько они весят с точностью до килограмма. С другой стороны, чем больше развивалась наука и чем больше индивидуумы тренировали око плоти, тем менее значимыми казались очи разума и созерцания. Наука рассматривала мир преимущественно как нечто количественное и объективное, и это практически не оставляло места для созерцательных и даже собственно умственных задействований. Как выразился Уайт, эмпирико-научный взгляд на природу, поскольку он был количественным и объективным, «уводил внимание от упорядочивающих аспектов личности, познаваемых субъективно [то есть посредством lumen interius, или ока разума], и это способствовало снижению доверия к силам субъективного разума… Вместо субъекта как чего-то доминантного по отношению к объекту, теперь объект начал доминировать над субъектом, хотя в новой картине объективной природы не было какого-либо элемента, что соответствовал бы конструктивным ментальным процессам субъекта».[35] Говоря простым языком, око разума закрылось, как перед ним – око созерцания. Сциентизм спасал человечество не только от Бога, но и от обязанности мыслить.

Таким образом, на самом деле, единственным критерием истины стал эмпирический критерий – иначе говоря, сенсомоторная проверка при помощи ока плоти (или его продолжений), обычно опирающаяся на измерение. Принцип эмпирической верификации стал применяться не только к оку плоти, что было правильным ходом, но еще и к очам разума и созерцания, что было, по выражению самого Уильяма Джеймса, чистым вздором. Можно выразиться словами Томаса Макферсона: «Поскольку опирающиеся на наблюдение утверждения ученых эмпирически верифицируемы, проверкой для чувственной сферы становится „восприимчивость к верификации посредством сенсорно-чувственного опыта“, и если что-то не проверяемо таким образом, то это нонсенс». Поймите раз и навсегда, что это не означает нечто верифицируемое непосредственным опытом вообще, а именно – чувственным опытом. То есть – эмпирически верифицируемое. Философы науки не разрешают прибегать к прямым переживаниям мистика/медитирующего, потому что они недоступны восприятию со стороны пяти органов чувств, сколь бы прямым ни называли сей опыт сами мистики. (К этому моменту мы еще вернемся.)

Тем временем мы просто отметим, что «неплотское» стало означать «нереальное» и что на базе этого возникло целое новое поколение философов науки. «Все, кто на практике или в теории не принимал их во внимание, осуждались со страстной беспощадностью»[36], – пишет Уайтхед. И все же основной момент кроется в следующем: «Со стороны ученых данная позиция была чистым блефом, если вообще можно считать, что они [на самом деле] верили в собственные заявления».[37] Наука становилась сциентизмом, также известным как позитивизм, также известным как научный материализм – таков был блеф части, пытавшейся надуть целое. «Вследствие этого, – подытоживает Уайтхед, – современная философия была превращена в руины».[38]

Она была превращена в руины потому, что она была редуцирована (или сведена к чему-то иному и меньшему), как то произошло с духовностью до нее. Довольно плохо, само по себе, что закрылось око созерцания, но ведь еще закрыто было и око подобающего философского умозрения, синтеза и критицизма. Уайтхед абсолютно однозначен в этом отношении. Столь же однозначен и Дж. Дж. Ван дер Леув: «Взаимная неприязнь философии и науки столь же вредна, сколь и необоснованна, но мы всегда должны быть внимательны, чтобы не задавать одной вопрос, который является вотчиной другой [совершая категориальную ошибку]. Научный ответ на философский вопрос неотъемлемо будет неудовлетворителен и направлен мимо цели; так же и философское решение научного вопроса будет лишено всякого смысла и, с научной точки зрения, бесполезно. Мы ценим и философию, и науку, понимая, что у них есть соответствующие сферы знания, и координируя их ради их же наивысшего блага, никогда при этом не смешивая друг с другом задачи каждой из них».[39]

Но именно подобное координирование и отказалось выполнять око плоти. Вместо этого оно стало говорить, что того, чего я не вижу, не существует; тогда как ему следовало говорить: того, чего я не вижу, я не вижу. Кант не утверждал, мол, Бога нет: он говорил, что направленный на чувственное научный рассудок неспособен постичь Абсолют. Витгенштейн выразил это следующим образом: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать». Сциентисты же извратили это в принцип: «О чем нельзя говорить, того нет».

Например: вспомните, что один из вкладов Канта состоял в отчетливой демонстрации, что всякий раз, когда вы пытаетесь рассуждать об Абсолюте, то вы всегда можете рассуждать в двух противоречащих друг другу, но равным образом убедительных направлениях. Это не является достаточным доказательством того, что Божества не существует (несмотря на то, что поздние позитивисты так это ошибочно истолковывали); нет, этим Кант показывал, что Божество трансцендирует рассудок.

Всюду, где высшие измерения представлены в низших, они непременно что-то теряют в процессе перевода (или трансляции). Простой пример: всякий раз, когда трехмерная сфера сводится к двумерной плоскости, она становится кругом. Сфера, так сказать, разрезается пополам, чтобы уместиться на бумаге. И заметьте, ведь сфера может быть разрезана в двух самых разных направлениях (скажем, с восточной стороны на западную или с западной на восточную) и при этом все равно оставаться все тем же кругом. Можно, следовательно, утверждать, что когда бы круг ни пытался мыслить о сфере, он может произвести на свет два совершенно противоречащих друг другу утверждения, имеющих равную убедительность, ведь – для круга – оба утверждения и вправду верны. То же самое касается рассудка и духа.

Позитивисты считают, что это означает: сферы не существует. Но единственное, что это значит, так это что, с точки зрения круга, сферу понять нельзя.

Кант был твердо убежден в существовании Трансцендентного, хотя он и знал, что его нельзя постичь чувственным опытом или научным рассудком. Но его «полупоследователи» – начиная с Конта и Маха и заканчивая современными Айером, Флю, Куайном и иже с ними – не обладали даже такой степенью рассудительности. Расстроенные ролью правильной спекулятивной философии и совершенно слепые на око созерцания, сциентисты отдали все знание низшему оку плоти, и никакое иное знание, кроме приходящего через это око, более не считалось заслуживающим уважения.

Таков был новый эмпирический сциентизм: он просто заявлял, как продолжает заявлять и сегодня, что единственно только око плоти и выражаемые в числах количественные данные реальны. Все остальное – око разума, око созерцания, Бог, Будда, Брахман, Дао – все это бессмысленно, ибо ничто из этого не появляется как объект «наблюдаемый вовне». Коль скоро сциентизм не может приложить к Богу линейку, то он объявил Дух нонсенсом и бессмыслицей. Христос, следовательно, был безумен, Будда был шизофреником, Кришна галлюцинировал, а Лао-цзы страдал от психозов.

И посему в этом, именно в этом, была извращенная часть наследия Галилея и Кеплера, от них доставшаяся Ньютону, от Ньютона – Канту, от Канта – Конту, Маху и Айеру и вплоть до Уилларда Куайна. «Лучший способ охарактеризовать мировоззрение Куайна это сказать, что… фундаментально есть только одна сущность в мире, и таковая исследуется учеными-естественниками, а именно – физические объекты; и, во-вторых, есть лишь один тип знания в мире, и это то знание, которым обладают ученые в естественных науках».[40]

А сам Уиллард Куайн? «Уиллард Куайн – это самый влиятельный американский философ последних двух десятилетий».[41]

Природа сциентизма

«Как бы вы это ни приукрашивали, – пишет Уайтхед, – таков практический итог характерной научной философии, которой увенчался XVII век». При рассмотрении посредством научного ока, отмечает он, «Природа есть нечто унылое, лишенное звука, запаха, цвета; просто суета материального, бесконечная и бессмысленная».[42] Вот и все, что есть. Вот и все, что стоит познавать. Но еще хуже следующее:

Мы должны обратить внимание на ее поразительную продуктивность в качестве системы концепций для упорядочивания научных исследований. В этом смысле она совершенно достойна гения того века, который ее произвел на свет. И она сделала себя ведущим принципом научных исследований с тех пор. И все еще правит бал. Каждый университет в мире организует себя в соответствии с нею. Не было предложено ни единой альтернативной системы организации поисков научной истины. Она не просто воцарилась, но еще и не имеет никаких соперниц. И все же… она весьма неубедительна.[43]

Таково знаменитое суждение Уайтхеда о научном воззрении на мир. Другие оказались даже еще менее благосклонны: «Проблема не в осознанной структуре науки, а в бессознательном слое научного эго, в научной структуре-характере. Уайтхед назвал современную научную точку зрения „весьма неубедительной“. Психоаналитики добавили важное наблюдение: она безумна».[44] Психиатр Карл Стерн сформулировал это следующим образом: «Такое воззрение безумно. И я не имею в виду „безумие“ в качестве некоего жаргонного оскорбления; напротив, я имею в виду именно техническое значение этого слова – как нечто психотическое. Ведь, и вправду, подобное воззрение очень много общего имеет с определенными аспектами шизофренического мышления».[45]

Ученые – не полные безумцы, но по той лишь причине, что сами они всецело не верят в эмпирико-научное воззрение на мир. Или, если же они верят в него, они по-настоящему ценят науку; или они в уместной степени гордятся ею; или они считают, что занятие наукой имеет смысл, радость и цель. Но каждое из этих выделенных курсивом слов является неэмпирическими сущностями, будучи субъективными ценностями и намерениями. Иначе говоря, здравомыслящий ученый есть тот, кто ненаучен касаемо своей собственной личности.

Мы, однако, оставим рассуждения о безумии научного мировоззрения психиатрам, и вместо этого сконцентрируемся на идее Уайтхеда о его неубедительности. И эмпирико-научное воззрение на мир неубедительно, потому что оно частично и, претендуя на целое, оказывается в ловушке недоверия. Ибо, помимо всего прочего, эмпирико-научный метод фактически неспособен взаимодействовать с качественным измерением. «Наука преимущественно количественна», – пишет Уайтхед, и человек не мыслит научно, если он «мыслит качественно, а не количественно». Ведь наука – это «поиск количественных показателей».[46] То есть чисел.

Итак, проблема с числами состоит в том, что в то время, как одно качество может быть лучше другого, одно число лучше другого не может быть. Любовь по сути своей лучше, чем ненависть, но «три» по сути своей не лучше, чем «пять». И, таким образом, как только вы переводите мир в эмпирические меры и числа, то гарантированно получаете мир без качеств. То есть мир без ценности и смысла. Все, что остается, по словам Уайтхеда, это «голая обесцененность», которая «направила внимание на вещи вместо ценностей».[47] Бертран Рассел, который, вероятно, знает, о чем говорит, согласен с этим: «Сфера ценностей лежит за пределами науки».[48] Согласно Хьюстону Смиту, наука, как правило, упускает из виду ценности, потому что «само по себе качество не поддается измерению…Неспособность взаимодействовать с тем, что качественно неизмеримо, ведет к тому, что Льюис Мамфорд назвал „обескачественной вселенной“». Короче говоря, Смит пишет, что «ценности, смыслы жизни, предназначения и качества ускользают от науки подобно тому, как морская вода ускользает сквозь рыболовные сети».[49]

Эмпирико-аналитическая наука не способна свободно функционировать без измерения; измерение, в основе своей, это количество; количество – это число; число же само по себе находится за пределами ценностей. Качество так никогда в нее и не пробирается. Оно и не может пробраться. Л. Л. Уайт попал в самую точку: «Все величины имеют равный статус перед законами элементарной арифметики, чьи операции не проводят различий между одной ценностью и другой».[50]

Обратите внимание, что я не порицаю за это эмпирико-аналитическую науку. Я просто пытаюсь очертить ее роль, чтобы, когда она выйдет за пределы своей допустимой сферы и попытается выдать себя за полную картину мира, мы находились бы в несколько более выгодной позиции, чтобы подвергнуть критике такое превышение полномочий, такую категориальную ошибку, известную как эмпирический позитивизм, или исключительно эмпирическая верификация, или научный материализм.

Итак, традиционный взгляд на реальность говорил о том, что бытие иерархически ранжировано, что сфера созерцания более реальна и более ценна, чем сфера ума, которая, в свою очередь, более реальна и более ценна, чем сфера плоти. Признавалась ценность всех трех сфер, и все они использовались, но не было никаких заблуждений касаемо их соотносительной ценности: причинное выше, чем тонкое, которое выше, чем грубое. И, как выразился Смит, высшее более реально, чем низшее, поскольку оно более наполнено Бытием.

Но по мере того, как все знание стало сводиться к плотскому, эмпирическому знанию, и коль скоро судьей плотского знания стало служить число, и коль скоро число является количеством, лишенным качества или ценности, то, когда наука старательно начала искать великую ценностную Цепь бытия, произошла экстраординарная трансмутация, возможно – самая значимая из всех, известных истории. Все, что наука была способна увидеть, рассматривалось сквозь призму числа, а поскольку ни одно число изначально не лучше, чем другое число, вся иерархия ценности схлопнулась – оказалась редуцирована до простых, лишенных ценности столовых наборов, существующих только лишь для того, чтобы занять свое правильное место в естественном порядке вещей и стать частью этой унылой природы, лишенной звука, запаха, цвета; просто суеты материального, бесконечной и бессмысленной.

Старую иерархию ценности и бытия тем самым променяли на иерархию чисел. Более нельзя было говорить, что какие-то сферы выше, или реальнее, или лучше, чем другие: можно было лишь говорить, что они больше или меньше, чем другие. Можно утверждать, что уровни значимости подменились уровнями величин. Мы перестали признавать сферы, которые выше, значимее и реальнее, чем сфера обыденного (например, созерцательный рай), мы стали признавать только сферы, которые больше обыденного в размерах (например, астрономические расстояния). И вместо более низких, менее значимых и менее реальных сфер, чем сфера обыденного (подчеловеческие, плотские, материалистические сферы), мы стали видеть только сферы, которые меньше, чем обыденное, в размерах (например, субатомная сфера). «Лучше» и «хуже» превратились в «больше» и «меньше», а затем оказались и вовсе отброшены.

Но что еще можно было бы ожидать от животного, отрекшегося от ока разума и ока созерцания? Единственное оставшееся око было плотским и физическим, и по мере того, как оно оглядывалось по сторонам, единственное, что ему удавалось обнаружить, были различия в размерах. Когда закрылись очи рассудка и созерцания, око плоти уставилось немигающим взглядом на материальный мир, начав свою ритмичную литанию утверждений: 1, 2, 3, 4, 5…

Противоречие сциентизма

Итак, если бы сциентизм был всего лишь неубедителен, то все мы могли бы поддаться искушению перестать обращать на него внимание. Но он не просто «всего лишь неубедителен» – и не просто всего лишь безумен в своем количественном сумасшествии. Сциентизм, как мировоззрение, формально противоречит самому себе.

Данный вопрос можно рассмотреть с множества сторон. Вероятно, мы могли бы сперва отметить следующее: сциентизм считает, что созерцательное знание Абсолюта невозможно. Единственное знание, которое допустимо, это знание плоти, которое, по всеобщему признанию, есть относительное знание. Итак, если бы позитивист просто утверждал: «Мы ограничим себя изучением сферы относительного знания», – то все это было бы совершенно приемлемо. Но он идет дальше и утверждает: «Достоверно только лишь относительное знание». И это само по себе абсолютное утверждение, ведь оно говорит: «Абсолютной истиной является то, что нет абсолютной истины». Шуон выразил это следующим образом: «Релятивизм ставит перед собой задачу низвести любой элемент абсолютности до относительности, при этом допуская весьма нелогичное исключение ради самого данного действия по низведению». Он продолжает:

На самом деле, релятивизм состоит из заявления: истиной является то, что не существует истины. Или из заявления, что абсолютной истиной является то, что ничто, кроме относительной истины, не существует. С тем же успехом можно было бы сказать, что языка не существует, или же написать, что нет такой вещи, как письменность.[51]

Иными словами, заявление сциентизма «опровергается самим существованием его же постулата».[52]

Сходным образом сциентист не просто говорит: «Эмпирическое доказательство является лучшим методом получения фактов в чувственной сфере». Он говорит: «Верны только утверждения, которые можно проверить эмпирически». К сожалению, само данное утверждение нельзя эмпирически проверить. Нет никакого эмпирического доказательства утверждения, что только лишь эмпирическое доказательство реально. Поэтому Смит и пишет: «Заявление, что нет иных истин, кроме тех, что принадлежат науке, само по себе не является научной истиной, а посему, утверждая его, сциентизм противоречит самому себе».[53]

Еще сциентизм взял в моду утверждать, что, дескать, эволюция путем естественного отбора (мутация плюс статистическая вероятность) – это единственная сила, объясняющая весь окружающий нас мир. Итак, мы не ставим под вопрос, имела ли место эволюция: наиболее очевидно, что происходила. Мы ставим под вопрос то, что является ее причиной или движущей силой, – в данном случае, случай. Ибо утверждается, что все, неважно в какой сфере, в равной степени является продуктом случайной эволюции. Жак Моно, чья книга «Случай и необходимость» является библией подобных взглядов, объясняет: «Эволюция [есть] продукт гигантской лотереи, которой заправляет естественный отбор, слепо выбирая редких победителей среди чисел, выпадающих совершенно случайным образом… Только данная концепция совместима с фактами». Его утверждение состоит в том, что, дескать, насколько нам известно, концепция эволюции через случайный отбор более истинна, чем конкурирующие теории.

Но если бы это и было верно, то это невозможно проверить. Если все явления в равной степени являются продуктом слепого случая, тогда не может быть никакого вопроса о том, более ли истинно что-то одно, чем другое. Лягушка и обезьяна равным образом являются продуктами следующей статистическим закономерностям эволюции, и нельзя сказать, что лягушка «истинней», чем обезьяна. Аналогично этому, поскольку все явления суть плоды статистического случая, то и идеи тоже являются подобными продуктами. Таким образом, невозможно, чтобы одна идея была более истинной, чем другая, ведь все они в равной степени произведены случаем. Если все суть продукт статистической необходимости, тогда таковой же является и сама идея статистической необходимости, и, в данном случае, она несет не больше авторитета, нежели какой-либо другой продукт эволюции.

В психологии подобного рода сциентизм возникает в форме утверждения – почти неоспариваемого ортодоксами, – что (если использовать формулировку Чарльза Тарта, хотя сам он и не придерживается высказанной в ней позиции): «Весь человеческий опыт, в конечном счете, можно свести к паттернам электрической и химической активности в нервной системе и организме».[54] Но если всю человеческую деятельность можно свести к биохимической активности, тогда то же самое можно сделать и в отношении самого данного сделанного человеком заявления. Так что, на самом деле, все утверждения в равной степени представляют собой фейерверки биохимических процессов. Но тогда не может быть и вопроса о том, чтобы отличать истинное утверждение от ложного, ведь все мысли в равной степени являются биохимией. Не может быть истинных мыслей или ложных мыслей – могут быть только мысли. Если мысли и вправду в итоге можно свести к пульсации электронов в нервной системе, тогда не может быть ни истинных мыслей, ни ложных мыслей по той простой причине, что не бывает ни истинных электронов, ни ложных электронов. А посему, если данное утверждение истинно, оно не может быть истинно.

Если вкратце, то, как отметили столь многие, включая Шуона и Смита, само существование идеи сциентизма доказывает фундаментальную неверность сциентизма.

Итак, сегодня часто утверждается, что сциентизм мертв, так что может казаться, что в предыдущих разделах я воскрешал не просто «соломенное чучело», но при этом еще и очень мертвое «соломенное чучело»[55]. Безусловно, это верно, что сциентистское и позитивистское мировоззрение утратило часть своей внешней привлекательности; однако я убежден, что оно не только все еще с нами, но и, во многом, расширяет сферу своего влияния. Никто внешне не будет называть себя «сциентистом», – данный термин сам по себе звучит как какая-то болезнь. Но эмпирико-научное предприятие слишком часто скрытно и явно отвергает иные подходы как нечто не являющееся равно достоверным. Я же подчеркиваю, что хотя лишь немногие открыто признаются в том, что они сциентисты, на самом деле, многие таковыми по факту являются. «Эмпирическая верификация» все еще правит бал в философском и психологическом мэйнстриме, то есть речь идет о «верификации при помощи органов чувств или их продолжений». В принципе, не особо-то что-либо и признается. Как же иначе объяснить факт, что всего несколько лет назад Юргену Хабермасу, – которого многие (включая и меня) считают величайшим философом из ныне живущих, – пришлось посвятить целую книгу опровержению позитивизма и отражению его натиска? (Речь идет о книге, чей первый абзац содержит пронзительный комментарий: «Наше отречение от рефлексии [ока разума] есть позитивизм».) Если эмпирический позитивизм и мертв, то это довольно резвый мертвец.

Но основная причина исследования сциентизма и его противоречий заключается попросту в том, чтобы использовать его в качестве примера всепронизывающей категориальной ошибки, дабы лучше понять все то, что входит в состав подобной ошибки. Мое итоговое заключение состоит в том, что общая интегральная парадигма – или любая всеобъемлющая исследовательская парадигма вообще – должна использовать и интегрировать все три ока, а посему необходимо с самого начала очертить соответствующие роли каждого из них. Если они не очерчены, тогда наша «всеобъемлющая парадигма» может оказаться открыта для сциентизма, ментализма или спиритуализма, каждый из которых представляет собой категориальную ошибку, причем, на практике, смертельную.

Но можно ли это верифицировать?

Чтобы избежать сциентизма, или исключающего эмпиризма, следует просто осознать, что эмпирическое знание не является единственной формой знания; за его пределами существует еще и ментально-рациональное, и созерцательно-духовное знание. Однако если это так, тогда каким образом можно верифицировать, или проверить, эти «более высокие» формы знания? Если не найти эмпирического доказательства, то что нам остается?

Это кажется проблемой по той причине, что мы не видим, что все достоверное знание, в основе своей, сходно по структуре, а посему сходным образом может быть верифицировано (или опровергнуто). Иными словами, все достоверное знание – в любой из сфер – состоит из трех базовых компонентов, которые мы назовем предписанием, озарением и подтверждением. Но сама эта тема настолько запутана и сложна, что мы посвятим целую главу (следующую) исключительно ей. Здесь же я хотел бы просто сделать введение в основные положения нашей аргументации, чтобы мы лучше подготовились к подробностям, которые последуют ниже. По сути, мы просто предложим следующее: все достоверное знание – в любой из сфер – в самом фундаментальном смысле состоит из трех базовых компонентов:

1. Инструментальный, или предписывающий, компонент. Это набор инструкций, простых или сложных, внутренних или внешних. Все они существуют в виде формулы: «Если вы хотите знать это, то сделайте следующее…»

2. Освещающий, или постигающий, или ухватывающий, компонент[56]. Это озарение при помощи определенного ока познания, производимое в результате следования предписывающему компоненту. Помимо самоозаряющего качества, он открывает возможность еще и для следующего: