Истребленные маршалы

Командиром ОКК, насчитывавшего 60 тыс. человек, Блюхер назначил своего соратника по Уральскому рейду М.В. Калмыкова. На практике красноармейцы-колхозники и хозяйство вели не слишком эффективно, и боевой подготовкой занимались спустя рукава — на нее в период страды просто времени не оставалось. Зато на бумаге все выглядело солидно: Особая Дальневосточная обеспечила себя продовольствием и приобрела мощную дополнительную силу в три стрелковых и одну кавалерийскую дивизии. Правда, самообеспеченности армии мясом и фуражом удалось достичь только в 1935 году, а картофель, овощи и хлеб все равно приходилось ввозить извне.

Когда писатель Константин Симонов спросил маршала И.С. Конева, служившего на Дальнем Востоке сразу после ареста Блюхера, какого он мнения о Василии Константиновиче, Иван Степанович заявил, что Блюхер «был к тридцать седьмому году человеком с прошлым, но без будущего, человеком, который по уровню своих знаний, представлений недалеко ушел от Гражданской войны и принадлежал к той категории, которую представляли собой к началу войны Ворошилов, Буденный и некоторые другие бывшие конармейцы, жившие несовременными, прошлыми взглядами. Представить себе, что Блюхер справился бы в современной войне с фронтом, невозможно. Видимо, он с этим справился бы не лучше Ворошилова или Буденного. Во всяком случае, такую небольшую операцию, как хасанские события, Блюхер провалил».

Пожалуй, с мнением Конева можно согласиться. Добавлю только, что в боевой обстановке Василию Константиновичу практически не приходилось командовать больше, чем дивизией. Опыт главного военного советника в Китае и командующего ОДА в боях у КВЖД относился к борьбе с очень слабым противником, не идущим ни в какое сравнение ни с японской, ни с германской армией.

На Дальнем Востоке Блюхер женился в третий раз. В 1930 году он расстался с Галиной Кольчугиной. Будущая третья жена, Глафира Лукинична Безверхова, появилась на горизонте командующего ОКДВА два года спустя. В 1932 году обрусевшие украинцы жили в Хабаровске по соседству с Блюхером. Домашнее имя Глафиры было Графа. Вот с этого имени и началось знакомство с будущим маршалом. Однажды во дворе подружка окликнула ее: «Графа!» Мимо как раз проходил Василий Константинович, который удивленно спросил: «А почему Графа?» Глафира объяснила. Блюхер нахмурился: «Не нравится мне это имя, что-то в нем из прошлого». Очевидно, у Василия Константиновича возникла неприятная ассоциация с графским титулом, однако на Глафиру он своего раздражения не перенес. Потом встретились на субботнике по уборке двора и улицы. Блюхер участвовал в нем наравне с другими жильцами. Тогда он Глафире понравился. Много лет спустя вдова Блюхера рассказывала писателю Владимиру Карпову об этой встрече на субботнике: «Он был в штатском (не в мундире же метлой махать! Хотя в советское время и такое бывало! Мой зять, бывший офицер военной разведки, рассказывал мне, как в советском посольстве в Египте в 60-е годы устроили субботник, во время которого полковники из аппарата военного атташе в полной форме бодро махали метлами, а египтяне показывали пальцами и смеялись. — Б.С.), общительный, не воспринимался большим начальником». Видно, Глафира запала в душу Василию Константиновичу, и вскоре он прислал ей пригласительный билет на спектакль в Дом Красной Армии. Глафира Лукинична вспоминала в беседе с Владимиром Карповым: «Потом пошли короткие, вроде бы ни к чему не обязывающие встречи. Затем он стал писать мне записки, а я ему отвечала. Я стала брать у него книги из библиотеки, мы подолгу разговаривали. В общем, я поняла, что все уже довольно серьезно и чувства и у меня к нему, и у него ко мне разгораются. Однажды он очень серьезно сказал: «Нам надо поговорить, — подумал и, как бы размышляя, добавил: — Я знаю, дорого заплачу я за свою любовь. Но я уже больше ничего с собой сделать не могу. Я-то выдержу, но выдержат ли твои молодые плечи? Ведь у нас разница в возрасте двадцать пять лет!»

Я была в полной растерянности. В счастливой растерянности. Не знала, как ответить, и не нашла ничего лучшего, как прочитать строки из стихотворения.

На следующий день Василий Константинович пришел к нам домой. Родители уже замечали и выражали недовольство моим поведением. Отец от этого знакомства не ожидал ничего хорошего (как в воду глядел, словно предчувствуя, что связь с прославленным полководцем приведет дочку прямиком в ГУЛаг. — Б. С.): разница в годах, разница в положении казались ему просто несовместимыми (да и у жениха это все-таки третий брак. — Б.С.). И вдруг Василий Константинович сам приходит. Мама засуетилась, стала накрывать на стол.

Василий Константинович поговорил с моими родителями очень хорошо, как говорится, тепло, и сделал официальное предложение. Так мы стали мужем и женой. В 1933 году у нас родилась дочка, мы назвали ее Вайра (опять Блюхер оказался не в ладах со святцами. — Б. С.). Потом сын Василий. Василий Константинович очень любил детей. С нами жили их еще двое. Сева — от второй жены и приемная дочка Нина (ее Блюхер взял в 1921 году в Чите, куда привезли сирот из голодающего Поволжья; Нина в 1937 году переехала к своей сестре, что спасло ее от последующих репрессий. — Б.С.)».

Драматический поворот в судьбе Василия Константиновича наступил в 1937 году. Глафира Лукинична вспоминала: «В конце мая 1937 года Василия Константиновича неожиданно вызвали в Москву, я поехала с ним. Мы остановились в гостинице «Метрополь». Тогда шли многочисленные аресты, многие из знакомых Блюхера были уже арестованы. Время было такое тяжелое, мрачное, было непонятно, что происходит, не верилось, что все арестованные — враги и шпионы. Вскоре после нашего приезда Василий Константинович поехал навестить начальника Главного политического управления Красной Армии Гамарника. Он болел. Блюхер был с ним в добрых отношениях, решил его навестить. А может быть, хотел узнать о том, что же, собственно, происходит.

Возвратился муж от Яна Борисовича хмурый, неразговорчивый. На другой день он опять поехал к Гамарнику, это уже было 31 мая. Вернулся он буквально в подавленном состоянии. Я думаю, Гамарник сказал ему о том, что намечается процесс и кого там будут судить.

И вот 1 июня Василий Константинович брился в туалете, а я взяла свежие газеты и, как только раскрыла, сразу же увидела сообщение, которое меня потрясло, и я закричала: «Василий! Ян Борисович застрелился!» Василий как-то очень спокойно ко мне обернулся и сказал:

— Ты думай, прежде чем говорить.

— Как думай! Вот, смотри, смотри, что написано в газете.

Василий посмотрел газету и ничего мне не сказал, а только ходил туда-сюда по комнате и сосредоточенно о чем-то думал».

О визите Блюхера вспоминала и дочь Гамарника Виктория: «30-го к отцу приехал Блюхер — они хорошо знали друг друга по Дальнему Востоку, — и они о чем-то долго говорили с отцом. Матери отец сказал потом, что ему предлагают стать членом суда над Тухачевским. «Но как я могу! — воскликнул он. — Я ведь знаю, что они не враги. Блюхер сказал, что, если откажусь, меня могут арестовать. 31-го вновь ненадолго заехал Блюхер. Затем пришли какие-то люди и опечатали сейф отца. Ему сказали, что он отстранен от должности, а его заместители Овсепян и Булин арестованы. Отцу приказали быть дома. Как только люди из НКВД ушли, в его комнате мы услышали выстрел. Когда мы с мамой вбежали, все было кончено».

Из рассказа Виктории Яновны как будто следует, что Блюхер приходил к Гамарнику совсем не для того, чтобы посоветоваться, и тем более не для того, чтобы узнать подробности дела Тухачевского. Похоже, что Ворошилов выбрал Василия Константиновича на роль своеобразного парламентера, призванного передать Яну Борисовичу ультиматум: или будешь судить участников «военно-фашистского заговора», или окажешься вместе с ними на скамье подсудимых. Вероятно, это было неслучайно. Есть основания подозревать, что былая дружба между Гамарником и Блюхером в последние годы дала трещину и Ян Борисович оказался причастен к попытке Тухачевского и его товарищей убрать Блюхера с Дальнего Востока.

Гамарник застрелился после того, как ему предложили быть членом суда над Тухачевским и его товарищами, суда с предрешенным смертным приговором. Начальник ГлавПУРа понимал, что отказ сделает его еще одним подсудимым на предстоящем процессе, и предпочел уйти из жизни добровольно, не запятнав себя ни участием в неправедном судилище, ни позором унизительных покаяний и расстрела у глухой стены в лубянском или лефортовском подземелье. Блюхеру же пришлось испить чашу унижений почти до самого дна.

С 1 по 4 июня 1937 года Василий Константинович присутствует на заседании Главного Военного Совета, где обсуждается вопрос о военно-фашистском заговоре в Красной Армии и назначаются члены Специального Судебного Присутствия для суда над заговорщиками. 2 июня с речью выступил Сталин. Он утверждал, что Тухачевский и его соратники собирались сместить Блюхера с поста командующего Особой Дальневосточной армии: «Они сообщают (своим германским хозяевам. — Б. С.), что у нас такие-то командные посты заняты, мы сами занимаем большие командные посты — я, Тухачевский, а вон, Уборевич, а здесь Якир. Требуют — а вот насчет Японии, Дальнего Востока как? И вот начинается кампания, очень серьезная кампания. Хотят Блюхера снять. И там же есть кандидатура. Ну, уж, конечно, Тухачевский. Если не он, так кого же. Почему снять? Агитацию ведет Гамарник, ведет Арониггам. Так они ловко ведут, что подняли почти все окружение Блюхера против него. Более того, они убедили руководящий состав военного центра, что надо снять. Почему, спрашивается, объясните, в чем дело? Вот он выпивает. Ну, хорошо. Ну, еще что? Вот он рано утром не встает, не ходит по войскам. Еще что? Устарел, новых методов работы не понимает. Ну, сегодня не понимает, завтра поймет, опыт старого бойца не пропадает. Посмотрите, ЦК встает перед фактом всякой гадости, которую говорят о Блюхере. Путна бомбардирует, Аронштам бомбардирует, нас в Москве бомбардирует Гамарник. Наконец, созываем совещание. Когда он приезжает, видимся с ним. Мужик как мужик, неплохой. Мы его не знаем, в чем тут дело? Даем ему произнести речь — великолепно. Проверяем его и таким порядком. Люди с мест сигнализировали, созываем совещание в зале ЦК.

Он, конечно, разумнее, опытнее, чем любой Тухачевский, чем любой Уборевич, который является паникером, и чем любой Якир, который в военном деле ничем не отличается. Была маленькая группа. Возьмем Котовского, он никогда ни армией, ни фронтом не командовал. Если люди не знают своего дела, мы их обругаем — подите к черту, у нас не монастырь. Поставьте людей на командные должности, которые не пьют и воевать не умеют, — нехорошо. Есть люди с 10-летним командующим опытом, действительно, из них сыплется песок, но их не снимают, наоборот, держат. Мы тогда Гамарника ругали, а Тухачевский его поддерживал. Это единственный случай сговоренности. Должно быть, немцы донесли, приняли все меры. Хотели поставить другого, но не выходит».

И сегодня нельзя с уверенностью сказать, что в этой довольно нескладной сталинской речи — правда, а что — ложь. Насчет доносов Гамарника на Блюхера Иосиф Виссарионович, возможно, присочинил. Ведь вдова маршала утверждала, что Ян Борисович и Василий Константинович были в хороших отношениях. Но, с другой стороны, дочь Гамарника настаивает на том, что именно Блюхер передал ее отцу ворошиловский ультиматум. Василий Константинович, в конце концов, мог и не посвящать жену в свои служебные дрязги, мог не рассказывать, что они с Гамарником поссорились. А вот с тем, что маршал, подобно Котовскому, никогда не командовал ни армией, ни фронтом, можно согласиться. И насчет блюхеровского пьянства слухи, вероятно, были не беспочвенны. Просто Сталин до поры до времени не считал это настолько существенным недостатком, чтобы снимать из-за этого с должности командующего ОКДВА. Вот и Конев в цитировавшемся выше разговоре с Симоновым утверждал, что Блюхер «последнее время вообще был в тяжелом моральном состоянии, сильно пил, опустился». Это суждение Ивана Степановича Константин Симонов в 70-е годы прокомментировал следующим образом: «Этот момент мне не кажется убедительным, потому что в той обстановке, которая создалась к тридцать восьмому году — ко времени хасанских событий, когда Блюхер чувствовал себя уже человеком с головой, положенной под топор, — трудно судить его за неудачное проведение операции. Это уже в значительной мере было результатом создавшейся атмосферы, а не только его руководства, хотя, может быть, оно и было неудачным, тут спорить не приходится. Да и опущенность, моральное состояние, пьянство — все это могло быть в значительной мере последствиями обстановки, создавшейся в армии и, в частности на Дальнем Востоке, вокруг самого Блюхера». Судя по выступлению Сталина, о пьянстве Блюхера было широко известно и в 37-м, причем еще до ареста Тухачевского и его товарищей. И до сих пор остается загадкой, предопределил ли уже тогда Иосиф Виссарионович судьбу Блюхера или все-таки основной причиной его опалы и ареста стал провал на Хасане.

На Военном Совете 1–4 июня Блюхер резко осудил участников военно-фашистского заговора и на суде послушно изобличал подсудимых в измене Родины. На заседании Военного Совета Василий Константинович выразил готовность разобраться с вредителями у себя на Дальнем Востоке: «Нам сейчас, вернувшись в войска, придется начать с того, что собрать небольшой актив, потому что в войсках говорят и больше, и меньше, и не так, как нужно. Словом, нужно войскам рассказать, в чем тут дело».

— То есть пересчитать, кто арестован? — иронически заметил Сталин.

— Нет, не совсем так, — смутился Блюхер».

И Иосиф Виссарионович объяснил, что именно надо рассказывать подчиненным о «заговоре Тухачевского»:

— Я бы на Вашем месте, будучи командующим ОКДВА, поступил бы так: собрал бы более высший состав и им подробно доложил. А потом и я, в моем присутствии, собрал бы командный состав пониже и объяснил бы более коротко, но достаточно вразумительно, чтобы они поняли, что враг затесался в нашу армию, он хотел подорвать нашу мощь, что это наемные люди наших врагов — японцев и немцев. Мы очищаем нашу армию от них; не бойтесь, расшибем в лепешку всех, кто на дороге стоит. Верхним сказал бы шире».

«Неплохой мужик» Блюхер так рьяно взялся искоренять «врагов народа» в Особой Дальневосточной, что к началу конфликта у озера Хасан многие командные должности оказались вакантны. Замещать же их новыми людьми маршал боялся: вдруг они завтра тоже сделаются «наемными людьми» японцев? Размах репрессий на Дальнем Востоке, осуществлявшихся под руководством начальника местного НКВД Г.С. Люшкова, достигли рекордного размаха. Тем временем на Дальнем Востоке сгущались тучи. Сталину необходимо было продемонстрировать своему народу и окружающему миру, что, несмотря на репрессии, Красная Армия полностью сохранила боеспособность и может, если потребуется, дать по зубам проклятым империалистам. 8 июня 1938 года Главный Военный Совет РККА принял постановление о создании на базе Особой Дальневосточной Краснознаменной армии Дальневосточного фронта, что ясно указывало на приближение военной грозы. 13 июня сбежал в Маньчжурию Люшков, незадолго до этого вызванный в Москву. Генрих Самойлович опасался, что по возвращении в столицу будет арестован и разделит участь «старой чекистской гвардии» бывшего наркома Г.Г. Ягоды, постепенно уничтожавшейся людьми его преемника Н.И. Ежова. Возможно также, что, зная о предстоящих хасанских событиях и будучи осведомлен, через Особые отделы ОКДВА, о слабой боеспособности советских войск, Люшков не без основания предполагал, что станет одним из «козлов отпущения» за неудачу.

Она вскоре разразилась в районе озера Хасан, где сходились границы СССР, Кореи и созданного японцами марионеточного государства Маньчжоу-Го. Неудача у Хасана стоила командующему Дальневосточного фронта Маршалу Советского Союза Василию Константиновичу Блюхеру не только высокого поста, но и головы.

По японской версии, опубликованной в августе 1938 года в издававшемся Охранным бюро МВД Японии бюллетене «Гайдзи гэппо», события развивались следующим образом: «Инцидент у высоты Чангуфэнь (японское название Заозерной. — Б.С.) начался 12 июля 1938 года, когда несколько десятков советских солдат перешли советско-маньчжурскую границу и, противозаконно заняв высоту Чангуфэнь, начали возводить на ней укрепления. 14 июля представители властей Маньчжоу-Го, а 15 июля — правительство Японии выразили протест в связи с действиями советской стороны. В ответ СССР продолжал наращивать численность своего контингента в районе высоты. В результате контрмер, предпринятых императорской армией, а также переговоров между японским послом в СССР Сигэмицу и советским наркомом иностранных дел Литвиновым, проходивших 4,7 и 10 августа, было заключено соглашение о перемирии, а затем, 11–13 августа, — соглашение о демаркации границы в этом районе, благодаря чему данный инцидент был окончательно урегулирован».

Советская версия того, из-за чего произошли бои у озера Хасан, естественно, иная. Согласно ей, 15 июля 1938 года в районе Заозерной нарушил границу японский жандарм Сякуни Мацусима. Выстрелом из винтовки нарушитель был убит. В него стрелял начальник инженерной службы Посьетского отряда В. Виневитин. Японцы утверждали, что труп лежал на маньчжурской стороне границы, и, следовательно, виноваты в инциденте русские. Последующее расследование, проведенное по инициативе Блюхера, показало, что убийство действительно произошло на территории Маньчжоу-Го. Но началось все несколькими днями раньше. В первых числах июля советские пограничники скрытно заняли позиции на вершине Заозерной и стали рыть там окопы и возводить проволочные заграждения. Граница же проходила по гребню сопки. 12 июля японцы обнаружили советские укрепления, а 15-го послали туда отряд жандармов, один из которых и был убит. В тот же день временный поверенный в делах Японии в Москве Ниси потребовал от советской стороны вернуть пограничников на прежние позиции. В ответ заместитель наркома иностранных дел Б. Стомоняков заявил, что ни один советский солдат границы не нарушал. Через четыре дня состоялся резкий обмен мнениями между послом М. Сигэмицу и наркомом М. Литвиновым. По инициативе японского командования границу перешли десятки местных жителей с письмами, где просили русских уйти с маньчжурской земли. Интересно, что советская сторона бои у озера Хасан непосредственно увязывала с бегством бывшего шефа Дальневосточного НКВД. В стенгазете советского посольства в Токио с характерным названием «Высота Заозерная — исконно русская земля», содержание которой стало известно японскому агенту, утверждалось, что пресса Японии в связи с «делом Люшкова» раздула истерическую и лживую пропагандистскую кампанию, и Советский Союз вынужден был укрепить свои дальневосточные границы. Но это была всего лишь пропагандистская уловка, правда, не для широкой публики, а для дипломатов и военных. На самом деле, как мы помним, Дальневосточный фронт был сформирован за месяц до первых выстрелов на Заозерной.

Тем временем в дело вмешался Блюхер, пославший на Заозерную собственную комиссию. В секретном приказе наркома обороны Ворошилова, изданном 31 августа 1938 года и посвященном итогам хасанских боев, с возмущением говорилось: «Руководство командующего Дальневосточного Краснознаменного фронта маршала Блюхера в период боевых действий у озера Хасан было совершенно неудовлетворительным и граничило с сознательным пораженчеством. Все его поведение за время, предшествовавшее боевым действиям и во время самих боев, явилось сочетанием двуличия, недисциплинированности и саботирования вооруженного отпора японским войскам, захватившим часть нашей территории. Заранее зная о готовящейся японской провокации (точнее, советской. — Б.С.) и о решениях правительства по этому поводу, объявленных тов. Литвиновым послу Сигэмицу, получив еще 22 июля директиву наркома обороны о приведении всего фронта в боевую готовность, тов. Блюхер ограничился отдачей соответствующих приказов и ничего не сделал для проверки подготовки войск для отпора врагу и не принял действительных мер для поддержки пограничников полевыми войсками. Вместо этого он совершенно неожиданно 24 июля подверг сомнению законность действий наших пограничников у озера Хасан. Втайне от члена Военного Совета тов. Мазепова, своего начальника штаба тов. Штерна, зам. наркома обороны тов. Мехлиса и заместителя наркома внутренних дел тов. Фриновского, находившихся в это время в Хабаровске (все они далеко не случайно прибыли еще до начала боев. — Б. С.), тов. Блюхер послал комиссию на высоту Заозерная и без участия начальника погранучастка произвел расследование действий наших пограничников. Созданная таким подозрительным порядком комиссия обнаружила «нарушение» нашими пограничниками маньчжурской границы на 3 метра и, следовательно, «установила» нашу «виновность» в возникновении конфликта на озере Хасан. Ввиду этого тов. Блюхер шлет телеграмму наркому обороны об этом мнимом нарушении нами маньчжурской границы и требует немедленного ареста начальника погранучастка и других «виновников в провоцировании конфликта» с японцами. Эта телеграмма была отправлена тов. Блюхером также втайне от перечисленных выше товарищей. Даже после указания от правительства о прекращении возни со всякими комиссиями и расследованиями и о точном выполнении решений Советского правительства и приказов наркома обороны тов. Блюхер не меняет своей пораженческой позиции и по-прежнему саботирует организацию вооруженного отпора японцам».

25 июля, на следующий день после прибытия блю-херовской комиссии, начальник войск Дальневосточного пограничного округа Соколов отчитал своего подчиненного, начальника Посьетского пограничного отряда Гребенника: «Где сказано, что надо допускать на линию границы командный состав, не имеющий отношения к охране границы? Почему не выполняете приказ о недопуске на границу без разрешения?.. Вы не выполняете приказ, а начальник штаба армии фиксирует один окоп за линией границы, там же проволочные заграждения. Почему расходится с Вашей схемой, подписанной Алексеевым (начальником штаба Посьетского погранотряда. — Б. С.)?

— Оборудование высоты проходило ночью, — неуверенно оправдывался Гребенник.

— Почему не сходятся Ваши донесения со схемой, правда это или нет? — не унимался Соколов.

— После проверки теодолитом оказались небольшие погрешности, — признал начальник Посьетского погранотряда. — Сейчас эта ошибка исправляется.

— А 4-метровая пограничная полоса учтена? — допытывался шеф пограничников Дальнего Востока.

— Учтена, — заверил Гребенник.

— Значит, окоп и проволока находятся за 4-метровой пограничной полосой на сопредельной стороне, — уточнил Соколов.

— Окоп трудно определить, — объяснял командир погранотряда. — По приборам, якобы часть окопа вышла на несколько сантиметров вперед, а проволочный спотыкач находится рядом перед окопом, на высоте травы. Повторяем, эту ошибку сейчас исправляем».

Если перевести этот уклончивый диалог на обычный русский язык, станет ясно, что фактически нарушение границы со стороны советских пограничников имело место, но они предпочитали называть это ошибкой, связанной с несовершенством геодезических приборов. И Кузьму Евдокимовича Гребенника вроде бы можно понять. Совсем недавно на его участке ушел в Маньчжурию Люшков, а тут еще посланная Блюхером комиссия обвиняет беднягу в «провоцировании конфликта с японцами» и сам грозный дальневосточный маршал требует его ареста. Вряд ли, конечно, Кузьма Евдокимович послал бойцов на гребень Заозерной по своей инициативе. И роковой выстрел в японского жандарма, думается, был совсем не случайным. Но что именно его в случае чего сделают главным и единственным виновником инцидента, начальник Посьетского погранотряда понимал очень хорошо. Однако Сталин решил идти до конца и показать японцам силу Красной Армии.

Беда была в том, что красноармейцы воевать не очень-то умели. В итоговом приказе Ворошилова об этом говорилось вполне откровенно: «Виновниками в этих крупнейших недочетах и в понесенных нами в сравнительно небольшом боевом столкновении чрезмерных потерях являются командиры, комиссары и начальники всех степеней Дальневосточного Краснознаменного фронта и в первую очередь командующий Дальневосточным Краснознаменным фронтом маршал Блюхер. Вместо того чтобы честно отдать все свои силы делу ликвидации вредительства и боевой подготовки Дальневосточного Краснознаменного фронта и правдиво информировать партию и Главный Военный Совет о недочетах в жизни войск фронта, тов. Блюхер систематически из года в год прикрывал свою заведомо плохую работу и бездеятельность донесениями об успехах, росте боевой подготовки фронта и общем благополучном его состоянии. В таком же духе им был сделан многочасовой доклад на заседании Главного Военного Совета 28–31 мая 1938 года, в котором он скрыл истинное состояние войск Дальневосточного фронта и утверждал, что войска фронта хорошо подготовлены и во всех отношениях боеспособны.

Сидевшие рядом с Блюхером многочисленные враги народа умело скрывались за его спиной, ведя свою преступную работу по дезорганизации и разложению войск Дальневосточного Краснознаменного фронта. Но и после разоблачения и изъятия из армии изменников и шпионов тов. Блюхер не сумел или не захотел по-настоящему реализовать очищение фронта от врагов народа. Под флагом особой бдительности он оставил вопреки указаниям Главного Военного Совета и наркома незамещенными сотни должностей начальников частей и соединений, лишая таким образом войсковые части руководителей, оставляя штабы без работников, способных к выполнению своих задач. Такое положение тов. Блюхер объяснял отсутствием людей (что не отвечает правде) и тем самым культивировал огульное недоверие ко всем командно-начальствующим кадрам Дальневосточного Краснознаменного фронта».

Насчет боевой подготовки все в ворошиловском приказе было правдой. Один из участников боев у озера Хасан С. Шаронов вспоминал: «До хасанских событий я служил в 120-м стрелковом полку 40-й стрелковой дивизии. Боевой подготовкой занимались мало. В 1937–1938 годах многих командиров забрали. Командование дивизии обезглавили полностью: арестовали комдива Васнецова, комиссара Руденко, начштаба Шталя, начальника артиллерии, начмеда и его жену, офицера-медика. В полку — та же картина. Мы, рядовые бойцы, порой не знали, кому верить. Тянулись только к политруку Матвееву, настоящему большевику, еще красногвардейской закалки. Его тоже забирали, а потом вернули. Мы спрашивали у него, когда же будем боевые гранаты метать, все деревянными да деревянными? Ему такие вопросы можно было задавать, мы знали. А Матвеев отвечал: «Вам гранату метнуть, а для государства это в корову обойдется». Он задумывался и добавлял: «Да еще повоюете». Воевать, как мы знаем, пришлось очень скоро.

Тем временем 28 июля, в самый канун начала полномасштабных боев, Мехлис телеграфировал Сталину: «Уволил двести пятнадцать политработников, значительная часть из них арестована. Но очистка политаппарата, в особенности низовых звеньев, мною далеко не закончена. Думаю, что уехать из Хабаровска, не разобравшись хотя бы вчерне с комсоставом, мне нельзя. Позиция Блюхера в связи с инцидентом у высоты Заозерной более чем странная, льющая воду на мельницу японцев. Блюхер ведет себя по инциденту на высоте Заозерной крайне двойственно. Такую же двойственную позицию он занимает по ряду других важных вопросов. Порой трудно отличить, когда перед тобой выступает командующий или человек в маске». Заканчивать «разборки» с комсоставом и с «человеком в маске» Льву Захаровичу пришлось уже после хасанских боев.

Как же развивались события на советско-маньчжурской границе? 29 июля японцы атаковали соседнюю с Заозерной высоту Безымянная на советской территории, убив пятерых пограничников. Подошедшая рота Красной Армии заставила их отступить. 31 июля японские войска заняли Заозерную и Безымянную, вытеснив оттуда советские пограничные посты. Атаки частей Особой Дальневосточной армии на захваченные японцами высоты начались только 2 августа, когда противник уже успел окопаться и оборудовать огневые позиции. В промедлении обвинили Блюхера, все еще надеявшегося на мирное урегулирование инцидента. 1 августа 1938 года состоялся неприятный разговор по прямому проводу Сталина, Молотова и Ворошилова с Блюхером. Сталин возмущался: «Скажите-ка, Блюхер, почему приказ наркома обороны о бомбардировке авиацией всей нашей территории, занятой японцами, включая высоту Заозерную, не выполняется?»

«Докладываю, — отвечал Блюхер. — Авиация готова к вылету. Задерживается вылет по неблагоприятной метеорологической обстановке. Сию минуту Рычагову (командующему ВВС Дальневосточного фронта. — Б. С.) приказал, не считаясь ни с чем, поднять авиацию в воздух и атаковать. Авиация сейчас поднимается в воздух, но боюсь, что в этой бомбардировке мы, видимо, неизбежно заденем как свои части, так и корейские поселки».

Сталина не волновали ни возможные потери красноармейцев от действий собственной авиации, ни, тем более, жертвы среди каких-то там корейцев, которых с советской стороны границы тот же Люшков совсем недавно, как потенциальных японских шпионов, благополучно депортировал в Среднюю Азию. И он спросил угрожающе: «Скажите, т. Блюхер, честно: есть ли у вас желание по-настоящему воевать с японцами? Если нет у вас такого желания, скажите прямо, как подобает коммунисту; а если есть желание, я бы считал, что вам следовало бы выехать на место немедля. Мне непонятна ваша боязнь задеть бомбежкой корейское население, а также боязнь, что авиация не сможет выполнить своего долга ввиду тумана. Кто это вам запретил в условиях военной стычки с японцами не задевать корейское население?.. Что значит какая-то облачность для большевистской авиации, если она хочет действительно отстоять честь своей Родины. Жду ответа».

Блюхеру ничего не оставалось, как, скрепя сердце, отрапортовать: «Авиации приказано подняться, и первая группа поднимется в воздух в одиннадцать двадцать — истребители. Рычагов обещает в 14 часов иметь авиацию атакующей. Я и Мазепов вылетим через полтора часа, а если Бряндинский полетит раньше, вместе вылетим в Ворошилов. Ваши указания принимаем к исполнению и выполним их с большевистской точностью».

Черт с ним, с туманом. Нет таких крепостей, которые не смогли бы взять большевики! И не беда, что несколько самолетов могут разбиться, а бомбы лягут на головы красноармейцев. Лишь бы выполнить сталинский приказ, иначе уж точно маршалу головы не сносить.

Начатое 2 августа советское наступление захлебнулось. Артиллерист С. Шаронов вспоминал: «К началу боев я служил командиром орудия противотанковой батареи. Мы были приданы 7-й роте 3-го батальона 120-го стрелкового палка. Правда, пушки по прямому назначению не использовались — японцы танков не применяли. Наша дивизия наступала с юга в направлении сопок Пулеметной и Заозерной в узком коридоре (в некоторых местах ширина его не превышала 200 метров) между озером и границей. Большая сложность была в том, что стрелять через границу и переходить ее категорически запрещалось. Плотность в этом коридоре была страшной, бойцы шли вал за валом. Я это со своей позиции хорошо видел. Очень много там полегло. Из нашей роты, например, в живых осталось 17 человек».

О том же говорит капитан Стороженко, командир батальона, атаковавшего Заозерную с юга: «Перед нами лежало пространство в 150 метров, сплошь оплетенное проволокой и находящееся под перекрестным огнем. В таком же положении находились наши части, наступавшие через северный подступ на Безымянную-Мы могли бы значительно быстрее расправиться с зарвавшимся врагом, если бы нарушили границу и овладели окопами, обходя их по маньчжурской территории (в районе Хасана сходились границы трех стран — СССР, Маньчжурии и Кореи. — Б. С). Но наши части точно исполняли приказ командования и действовали в пределах своей территории».

Сталин хотел продемонстрировать миру силу Красной Армии и рассчитывал на быструю и бескровную победу, отнюдь не собираясь затевать полномасштабную войну с Японией. Поэтому Красной Армии было приказано за пределами Заозерной границу не переходить. Но мини-блицкриг не удался. Японцы, чувствуя себя победителями, предложили урегулировать спор миром и вернуться к позициям, которые стороны занимали на утро 11-го июля. Эти предложения 4 августа Сигэмицу передал Литвинову. Однако советский нарком заявил: «Под восстановлением положения я имел в виду положение, существовавшее до 29 июля, т. е. до той даты, когда японские войска перешли границу и начали занимать высоты Безымянная и Заозерная».

На следующий день Ворошилов направил Блюхеру и его начальнику штаба Григорию Михайловичу Штерну директиву, где разрешил при атаке на Заозерную использовать обход с флангов через линию государственной границы. Руководство операции теперь поручалось Штерну. Уже после того, как бои закончились, Григорий Михайлович, чтобы оправдать большие потери, писал в «Правде»: «Возможность вообще какого бы то ни было маневра для частей Красной Армии полностью отсутствовала. Атаковать можно было только прямо в лоб японским позициям». О разрешении вторгнуться для обхода неприятельских позиций на маньчжурскую территорию он, естественно, умолчал. В советское время это обстоятельство составляло строжайшую государственную тайну.

Вот как характеризуется новое наступление Красной Армии в «Кратком описании хасанских событий», составленном штабом пограничных и внутренних войск Дальневосточного пограничного округа: «Поскольку был положительно решен вопрос о вторжении на территорию противника, правый фланг наступающих частей 32-й стрелковой дивизии захватывал высоту Черная, а левый фланг 40-й стрелковой дивизии — Хомоку (последняя — на маньчжурской территории. — Б.С.). В связи с плохой погодой вылет авиации задержался, и наступление пехоты фактически началось около 17 часов. Около полуночи подразделения 118-го стрелкового полка 32-й стрелковой дивизии вышли на южную часть гребня высоты Заозерная и водрузили на ней красный флаг. Противнику удалось в этот день удержать за собой северную часть гребня высоты Заозерная и гребень высоты Безымянная». В действительности, как доказывает сохранившаяся в архиве схема, флаг был водружен на вершине Заозерной, а на несколько десятков метров ниже, на южном склоне сопки. Ни одной из высот советским войскам до заключения перемирия взять так и не удалось, хотя атаки продолжались еще и 7-го, и 8-го числа. После окончания боев лейтенант 95-го стрелкового полка Куликов сообщил комиссии Наркомата обороны: «8 августа подразделения 95 СП переходили в атаку на обороняющегося противника на высотах Черная и Безымянная, но таковые взяты нашими подразделениями не были. Высоты заняты после перемирия, т. е. 11 или 12 августа ночью. До момента перемирия высоты Черная и Безымянная были заняты японскими войсками». Также и на находившихся на советской территории высотах Пулеметная и Богомольная японцы оставались вплоть до 15 августа.

И насчет Заозерной с военными вышел конфуз. Комиссар 118-го стрелкового полка Н. Бондаренко свидетельствовал: «Я при занятии высоты Заозерной передал радисту, чтобы он спустился вниз и передал или по радио, или же по телефонной связи в штаб 40-й дивизии, что высота Заозерная занята частями нашей дивизии, Было ли передано это радистом в штаб дивизии, я не знаю».

Комиссар сомневался зря. Ложная информация была передана и пошла гулять по инстанциям вплоть до самой Москвы. 8 августа «Известия» опубликовали сообщение штаба 1-й (Приморской) армии: «Советские части очистили нашу территорию от остатков японских войск, заняв прочно наши пограничные пункты». Через два дня появилось столь же фантастическое коммюнике: «9 августа японские войска вновь предприняли ряд атак на высоту Заозерную, занимаемую нашими войсками. Японские войска были отброшены с большими для них потерями». Но военных опровергали чекисты в секретных рапортах. 14 августа лейтенант госбезопасности Чуличков докладывал: «Фактически высота Заозерная была взята не полностью, а только юго-восточные скаты, гребень северной части высоты и северо-восточные скаты ее находились в руках японцев. Японцы находились на северной части гребня Заозерной с 6 августа по 13 августа и занимали командные точки высоты…» А на следующий день коллега Чуличкова Альтгаузен сообщил Фриновскому: «Вчера, 14 августа, Штерну передан текст Вашей телеграммы т. Ежову по вопросу дезинформации штакором о занятии высот Заозерная и Безымянная. Уже в начале приема текста телеграммы Штерн вызвал меня на телеграф и обрушился на меня вплоть до оскорблений. Затем он доложил т. Ворошилову, что я все время относился недоброжелательно к действиям корпуса (атаковавшие сопки Безымянная и Заозерная 40-я и 32-я стрелковые дивизии и 2-я механизированная бригада были объединены в 39-й стрелковый корпус, в командование которым вступил Штерн. — Б.С.) и поставил вопрос об освобождении (подателя телеграммы от должности. — Б.С.)».

Выводы чекистов были полностью подтверждены совместной советско-японской комиссией, побывавшей на Заозерной утром 12-го, на следующий день после заключения перемирия. Входившие в состав комиссии военные и дипломаты констатировали, что «ввиду особого создавшегося положения в северной части гребня высоты Заозерная, которое выражается в чрезмерном сближении — до пяти метров — частей обеих сторон», необходимо прийти к следующему соглашению: «С 20 часов 12 августа как главные силы японской армии, так и главные силы Красной Армии в северной части гребня высоты Заозерная отвести назад на расстояние не ближе 80 метров от гребня». Фактически стороны вернулись к положению на 11 августа, оставив гребень сопки в качестве своеобразной нейтральной зоны. Японцы без всяких споров очистили советские сопки Безымянную и Пулеметную, на удержание которых за собой и не претендовали.

Советские потери, по официальным данным, опубликованным только в 1993 году, составили 792 человека убитыми и 2752 ранеными, японские, соответственно, — 525 и 913, т. е. в 2—Зраза меньше. В приказе Ворошилова по итогам хасанских боев справедливо отмечалось: «Боевая подготовка войск, штабов и командно-начальствующего состава фронта оказалась на недопустимо низком уровне. Войсковые части были раздерганы и небоеспособны; снабжение войсковых частей не организовано. Обнаружено, что Дальневосточный театр к войне плохо подготовлен (дороги, мосты, связь)». О том же говорили и на совещании командного и политического состава Посьетского погранотряда, причем применительно не только к пограничникам, но и к полевым войскам Красной Армии. Согласно записям присутствовавшего на совещании бригадного комиссара К.Ф. Телегина, основными причинами неудач стало то, что войска «растянулись по фронту, а во время боя сгруппировались на необорудованных позициях. Связь только телефонная, после потери ее много израсходовали живой силы. Не было увязки между подразделениями, даже стреляли по своим танкам. Военком 40-й стрелковой дивизии боялся взять на себя ответственность за мобилизацию плавъединиц для подброски грузов на фронт («а если сорву путину?»). Округ прислал фанаты Ф-1, а пользоваться ими не могли. Вначале полевые части работали без кода. Полевые части от Новой деревни до Заозерной побросали ранцы, пулеметы. Пренебрегали штыковым боем. Боевой подготовкой не занимались, потому что превратились в хозяйственных командиров (вот где аукнулся изобретенный Блюхером «колхозный корпус». — Б.С.). Сено, дрова, овощи заготавливаем, строительство ведем, белье стираем».

Любопытно, что хасанских событий не пережил и их формальный виновник — начальник инженерной службы Посьетского погранотряда Василий Веневитин. 8 августа 1938 года его по ошибке застрелил красноармеец-часовой из-за неразберихи с паролями: то ли Веневитин назвал старый пароль, то ли солдату забыли сообщить новый. Так ли уж случайна была эта смерть? Не постарались ли люди Фриновского убрать нежелательного свидетеля, который мог когда-нибудь рассказать, кто же именно приказал ему стрелять в японских жандармов?

Люшков, находясь в Токио, очень точно предсказал арест Блюхера еще до событий у озера Хасан. Генрих Самойлович утверждал: «Группа изменников находилась в штабе Дальневосточной армии и включала таких близких Блюхеру людей, как Ян Покус, Гулин, Васнецов, Кропачев и др. Они пытались вовлечь Блюхера в политически опасные разговоры. Блюхер без нашего разрешения показывал им признания арестованных заговорщиков. После своего ареста Гулин говорил мне, что после отзыва Покуса в Москву Блюхер, выпивая вместе с ним, Гулиным, ругал НКВД за проводимые аресты, а также ругал Ворошилова, Лазаря Кагановича и др. Блюхер признался Гулину, что до устранения Рыкова он был связан с ним и часто получал от того письма, что «правые» хотят видеть его, Блюхера, во главе Красной Армии». Я считаю, что это довольно показательный факт для выяснения истинных чувств Блюхера. Вообще, Блюхер очень любит власть. Его не удовлетворяет уже та роль, которую он играет на Дальнем Востоке, он хочет большего. Он считает себя выше Ворошилова. Политически сомнительно, что он удовлетворен общей ситуацией, хотя и весьма осторожен. В армии он более популярен, чем Ворошилов. Блюхеру не нравятся военные комиссары и военные советы, которые ограничивают его право отдавать приказы».

На XVIII съезде партии в марте 1939 года Сталин коснулся хасанских боев: «О чем говорят, например, события у озера Хасан, как не о том, что очищение советских организаций от шпионов, убийц, вредителей является вернейшим средством их укрепления?» Тут Иосиф Виссарионович явно использовал первоначальную заготовку, сделанную еще до начала конфликта. Он-то рассчитывал, что, быстро разгромив японцев на Заозерной и Безымянной, Красная Армия продемонстрирует всему миру, что репрессии 37—38-го годов не ослабили, а укрепили ее мощь. Получилось же все с точностью до наоборот. В мире начали догадываться, что советские вооруженные силы совсем не так могучи и непобедимы, как это представляет пропаганда. Внутри страны, конечно, газеты и радио смогли представить поражение у Хасана победой, но Сталину все равно пришлось умолчать на съезде о том, что после «успешного разгрома японских захватчиков» командующий Дальневосточной армии был арестован и забит до смерти на следствии. За границей же сразу обратили внимание, что после хасанских боев имя Блюхера исчезло со страниц газет.

Как же произошло падение командующего ОКДВА? Еще в начале июля, в связи с предстоящими событиями, на Дальний Восток прибыли Фриновский и Мехлис. После окончания столкновений у Хасана им пришлось проводить «разбор полетов». 16 августа Фриновский телеграфировал Ежову: «Сообщаю, что, несмотря на неоднократные попытки 13. VIII. 38 г. поговорить с фигурантом (Блюхер теперь обозначался этим специфическим полицейским термином, что означало: он уже взят чекистами в разработку как подозреваемый в совершении политического преступления. — Б.С.) по телефону, это не удалось. Он находился на квартире, никого не принимал и на телефонные звонки не отвечал. 14. VIII. с. г. мне удалось все-таки вызвать фигуранта к телефону и спросить его о здоровье. Тут же условились с ним встретиться вечером.

В 2 часа фигурант по телефону попросил меня заехать к нему домой, с тем чтобы поговорить по вопросу о сведениях, полученных от разведотдела фронта о сосредоточении японцами в Маньчжурии и Корее новых частей. Приехав к нему, застал у него заместителя командующего Филатова, начальника разведотдела и начальника 1-го отдела фронта. Фигурант нервничал, от него сильно попахивало, видимо, после выпивки.

После официального разговора, оставшись наедине, говорил с фигурантом на тему о его болезни, сказал, что сейчас болеть не время, что отсутствие его на работе вредно отражается на всех вопросах, связанных с выполнением приказа наркома о приведении частей войск фронта в боеспособность. Разговор вел в максимально товарищеских тонах, стараясь вызвать фигуранта на откровенность. Он мне жаловался на свое исключительно подавленное состояние, повышенную нервозность, потерю сна».

В своем письменном докладе Фриновский пришел к неутешительному выводу, который для Блюхера был равносилен суровому приговору: «Дальневосточный театр в оперативном и мобилизационном отношении к большой войне полностью не готов, а войска этого театра в силу ряда причин находятся в состоянии пониженной боеспособности. Моральное разложение, отрыв от армии, преступная бездеятельность и внутреннее политическое сочувствие правым командующего фронтом Блюхера. Состояние, в котором сейчас находится Дальневосточный фронт, не дает сколько-нибудь относительных гарантий того, что он будет способен выполнить задачу войны на Дальнем Востоке. Требуется принятие самых энергичных и решительных мер для приведения фронта в боеспособное состояние. Необходимо решить вопрос о замене командующего фронтом». В конце августа этот вопрос был решен: Блюхера сняли с должности и оставили в распоряжении наркома обороны. Но я немного забежал вперед.

Во время разговора 14 августа Блюхер пообещал Фриновскому с 15-го числа приступить к работе. Но как раз в этот день последовал его вызов в Москву. От командующего потребовали захватить с собой материалы, связанные с хасанскими событиями. Об этом неприятном известии Василию Константиновичу сообщил Фриновский и попросил его отдать соответствующие распоряжения. Блюхер разволновался: «Мне некому давать распоряжения. Я чувствую себя отстраненным от дел, и вряд ли мои бывшие заместители выполнят их».

Михаил Петрович постарался успокоить фигуранта: «Вас никто не отстранял от должности. Поэтому надо спокойно готовиться к отъезду в Москву и собирать необходимые документы».

Блюхер, однако, продолжал нервничать: «Скажите мне, чем вызван столь неожиданный вызов в Москву?» Фриновский ответил, что не знает, слегка покривив душой. Михаил Петрович наверняка догадывался, что Блюхер вскоре станет клиентом его с Ежовым ведомства. Василий Константинович тем временем продолжал теряться в догадках: «Вероятно, дело в той дезинформации, которая имела место в донесениях в Москву, особенно об отводе 40-й дивизии и приостановке наступления до подхода подкреплений». Фриновский не стал разубеждать его.

Сын Блюхера Всеволод 21 ноября 1963 года в письме своей школьной подруге Людмиле Александровне Расковой рассказал, как провел Василий Константинович последние дни на Дальнем Востоке: «После событий на озере Хасан отец возвратился в Хабаровск в очень тяжелом состоянии. Несмотря на то что японцев он разбил (на самом деле скорее японцы разбили двинутые против них советские части. — Б.С.), он чувствовал и понимал, что какая-то непонятная чудовищная машина клеветы сработала. Он собрал нас: меня, жену, детей и Павла, своего брата — летчика-истребителя и, откровенно побеседовав, сказал, что ожидает ареста и хотел бы увести от этой беды нас. Так, мне он предложил поехать в Ленинград к моей родной матери и к Зое — сестре. Мог ли он тогда предполагать, что станет со всеми!..»

18 августа Блюхер отбыл в Москву, где 31-го числа был снят с должности на заседании Главного Военного Совета. 1 сентября он прислал телеграмму: «Хабаровск больше не вернусь. Срочно собирайтесь всей семьей в Москву. Со здоровьем очень плохо. Привет Павлу. Вася». Фраза о здоровье намекала не только о болезненном состоянии маршала, но и о шаткости его положения. Василий Константинович давал понять, что угроза ареста остается вполне реальной.

Дело приближалось к развязке. Глафира Лукинична вспоминала: «15 или 16 сентября мы приехали к нему. Он рассказывал: «Было Политбюро, был Главный Хозяин. Тон задавал нарком. Подвергли несправедливой критике за Хасан. Когда дали слово оправдаться, я отказался: «Зачем?»

Тогда же у него состоялся разговор со Сталиным в присутствии Поскребышева. Речь зашла о какой-то карте, с содержанием которой Василий Константинович не соглашался. Тогда Сталин сказал Поскребышеву: «Пусть поправки внесет Блюхер». Муж понял это правильно. Как отвлекающий маневр хищника, собирающегося наброситься на жертву. Одновременно всячески усыпляли его бдительность, старались развеять даже малейшие подозрения. Это был их метод. Почему Ворошилов, высказывавший в последнее время явную неприязнь к мужу, тем не менее настойчиво предлагал, чтобы мы всей семьей заняли его персональную дачу на юге «Бочаров ручей» (ныне это резиденция российского Президента. — Б. С.)? Пока, мол, ты, Василий Константинович, отдохнешь и наберешься сил, мы тут подыщем тебе должность, которая бы соответствовала бы твоему маршальскому званию.

Пришлось подчиниться. Там, под Сочи, Блюхер был уже окончательно прозревшим и весь ушел в себя.

Утром 22 октября он зашел к детям, поиграл с маленьким Василином (после ареста отца и матери младенца отдали в детдом, где его следы затерялись. — Б. С). Я, видя, как плохо он выглядит, предложила ему прилечь снова, а сама принялась кормить малыша. Вдруг громко стукнула входная дверь, и я увидела, как четверо верзил в темных костюмах ворвались в дом, направившись прямо в комнату, где отдыхал муж. Наш личный охранник Лемешко хотел преградить мне дорогу. Но я так посмотрела на него, что он отступил. Когда вбежала в комнату, Василий Константинович уже сидел на постели, а ищейки из НКВД остервенело трясли его одежду. Увидев меня, двое схватили за руки и вывели.

Все произошло очень быстро. Меня усадили в одну машину, потом вывели и затолкали в другую Василия Константиновича — он был уже в рубашке и бриджах. Вместе с ним схватили его младшего брата Павла, который в то время отдыхал вместе с нами. Сразу же наш «кортеж» отправился в сторону вокзала. Там в тупике уже стоял приготовленный для нас вагон, где мы были размещены по разным купе. Это были последние мгновения, когда я видела Василия Константиновича. Все двое суток, что мы ехали до Москвы, с нас не спускали глаз, и я слышала только тяжелый кашель мужа. Как их выводили из вагона на московском вокзале, не видела. А меня сразу увезли на Лубянку». В 1956 году, когда решался вопрос о реабилитации Блюхера, ей сообщили в Комитете Партийного Контроля, что в Москве Василия Константиновича увезли в Лефортовскую тюрьму, славившуюся своими мастерами заплечных дел. Именно там, а также в Сухановской спецпорьме НКВД и проходили в основном пытки и избиения подследственных, которых истязаниями заставляли признаться в самых страшных преступлениях.

Писателю Владимиру Карпову Глафира Лукинична о последних днях Блюхера рассказала несколько подробнее: «Когда он вернулся из района боев, был очень мрачен (и было с чего. — Б.С.). Настроение у него было подавленное. Иногда говорил: «Все предали, все продали». В каких-то своих размышлениях имел в виду продолжавшиеся тогда аресты и поведение Мехлиса. Он мне рассказывал, что Мехлис вмешивался в его распоряжения, давал команды, которые могли повредить боевым действиям, а он отменял эти команды, чем еще больше обострил свои отношения с Мехлисом.

Из района боевых действий Василий Константинович прибыл 12 августа. После того как в Москве состоялся разговор с японским послом о прекращении боевых действий, Блюхера вызвали в Москву. Он не знал, зачем его туда вызвали. Поехал поездом. Вскоре я получила от него телеграмму, в которой он писал, чтобы я с детьми немедленно выезжала в Москву и взяла с собой только самое необходимое. Я быстро собралась, дети только первого сентября пошли в школу, пришлось прервать их учебу. И вот все мы — Сева, Нина, Вайра, маленький Василин с нянечкой, я и брат Василия Павел. Он был командиром эскадрильи, капитан-летчик, и его жена Лида. Все мы вместе выехали в Москву. Ехали долго, дорога дальняя, трудная. Приезжаем в Москву, нас никто на вокзале не встречает. Мы в недоумении стояли на платформе. Но вскоре появился порученец маршала, он просто опоздал.

Нас повезли в гостиницу «Метрополь». Там было приготовлено два номера, в одном я с Василием Константиновичем разместилась, а в другом поселили всех детей. Когда я вошла к мужу в номер, он сказал: «Прости, я хотел встретить, но так мне плохо, я не смог поехать, понимаешь, обстановка такая».

Из дальнейших разговоров я узнала, что всюду его обливают грязью, что, видно, его судьба решена, потому что в Наркомате обороны сослуживцы избегают с ним встречи или делают вид, что его не видят. В общем, воронье боится, и кое-кто даже клюет, — усмехнулся. Он рассказал о заседании Политбюро, на котором Ворошилов и Мехлис обливали его грязью. «В общем, на Дальний Восток мы уже не вернемся. Дали слово и мне. Прямо как последнее слово подсудимому. Но я понимал, что это уже ни к чему, и отказался, все было ясно, нечего уже говорить, бесполезно».

На этом заседании (подозреваю, что за давностью лет Глафира Лукинична немного напутала, и в действительности все происходило не на Политбюро, а на Главном Военном Совете. — Б.С.) Сталин, когда зашел разговор о строящейся железной дороге, спросил у Блюхера: «А как вы думаете? Согласны ли вы с таким ее начертанием?»

Блюхер всегда был честным, остался честным и в том случае, сказал, что в стратегическом отношении такое начертание дороги неправильное, и, по его мнению, должны быть внесены вот такие-то изменения.

Сталин тут же сказал Поскребышеву: «Поправьте, как предлагает товарищ Блюхер».

Теперь, после всего случившегося, абсолютно ясно, что сценарий был разработан давно, все, что произошло дальше, подтверждает наличие этого сценария.

После всего происшедшего вдруг Ворошилов предлагает Василию Константиновичу поехать отдыхать в Сочи всей семьей, на его дачу. Он сам не едет, а вот нам предлагает, чтобы мы там отдохнули, немножко успокоились после всех неприятных разговоров. Мы поехали туда. Беспокойство, конечно, нас не покидало. Какая-то загадочность была в этом приглашении. И еще больше насторожил такой эпизод при нашем отъезде. У Блюхера был порученец Иустин Максимович Крысько. Он помогал нам дома собраться, упаковать вещи, отправить багаж. А вот когда мы поехали на вокзал и сели в вагон, он почему-то не появился. А должен был ехать с нами. Сначала было думали — опоздал. Но он не приехал и в Сочи. Побуждаемая каким-то внутренним подозрением, я дала телеграмму его жене и просила ответить не на наш адрес, а на главпочтамт, до востребования, в Сочи, на мою девичью фамилию — Безверхова. И вот получаю от нее телеграмму всего из двух слов: «Крысько арестован». Блюхер сказал; «Чтоб не мешал».

В общем, мы жили на даче, чувствуя себя обреченными, не зная только, когда и как произойдет окончательный удар, но неотвратимость его мы ощущали. Жили на даче одиноко, никто к нам не ходил, мы ни к кому не ходили. Был с нами постоянно только охранник, его фамилия Лемешко, он все время вроде бы охранял нас, на самом деле следил, чтобы никто из нас никуда не ушел. На даче Ворошилова был роскошный бильярд. Играя на этом бильярде, Василий Константинович однажды остановился, раскинул руки и, показывая на роскошь, которая нас окружала, сказал: «Это же изощренное издевательство».

Однажды ночью он мне сказал: «Если со мной что-нибудь случится, тебя не тронут». Наивный был.

22 октября я возилась на кухне, кормила детей. Вдруг стремительно ворвалисв-в дом четверо здоровых, в штатском. Бегом Пронеслись по коридорам. И прямо в комнату Василия Константиновича, в его спальню. Дверь им открыл Лемешко. Он же встал в двери кухни, не выпуская меня из нее. Но я все видела. Василий Константинович сидел на кровати в нижней рубахе, а эти, пришедшие, делали обыск. Потом я видела, как повели мужа. Он был без гимнастерки, в нижней рубахе, в брюках, сапогах. Потом, тут же, вернулись и за мною. Когда меня вывели, я вижу, что впереди стоит машина и в ней находится муж, во вторую посадили меня. И тут же в третью машину привели брата Василия Константиновича Павла. Всего было пять машин (сотрудники НКВД казенный бензин не жалели. — Б. С). Детей оставили. Все это проделывали молча, никто не сказал ни слова. Привезли нас на вокзал, посадили в разные купе. Я Василия Константиновича с тех пор больше не видела. В Москве на машинах сразу отправили на Лубянку. Я попала в одиночку № 66 и в ней просидела семь месяцев».

После смещения с поста командующего Блюхер всерьез опасался ареста со всеми вытекавшими отсюда последствиями. Почему же он хотя бы не последовал примеру Гамарника и не застрелился? Думаю, тут играли роль два фактора. С одной стороны, Василий Константинович не хотел самоубийством травмировать находившихся вместе с ним жену и детей. С другой стороны, в душе маршала еще теплилась надежда, что все обойдется, политических обвинений ему предъявлять не будут, а подыщут почетную, хоть и малозначительную должность в Наркомате обороны. Потому, может, не отсоветовал брату отдыхать вместе на ворошиловской даче. Василий Константинович не был до конца уверен, что обречен.

Пока Блюхер дожидался в Москве приезда семьи, машина уже работала. 10 сентября 1938 года показания на Василия Константиновича дал арестованный еще 7 июля заместитель наркома обороны командарм 1-го ранга Иван Федорович Федько. К тому времени следователи уже сломали командарма. В июле 38-го начальник Особого отдела НКВД Федоров писал Фриновскому: «Позавчера я провел с Федько очные ставки, на которых арестованные Егоров, Урицкий, Хорошилов, Погребной, Смирнов П.А. и Белов изобличали Федько, но он от всего отказывался. Я ему дал указанные выше очные ставки, отправил в Лефортово, набил морду, посадил в карцер. В своих сегодняшних показаниях он называет Мерецкова, Жильцова и еще нескольких человек. Держался возмутительно. А сегодня заявил, что он благодарит следствие за то, что его научили говорить правду». К тому моменту, когда потребовались показания на Блюхера, Иван Федорович уже очень хорошо научился «говорить правду». После ареста Василия Константиновича им с Федько 28 октября 1938 года устроили очную ставку, на которой командарм заученно повторил: «Преступные антисоветские связи с Блюхером я установил в ноябре месяце 1935 года, когда работал Военный Совет». Василий Константинович, к которому еще не успели применить мер физического воздействия, возмущенно заявил: «Как Вам не стыдно, Федько. Все, что сказал Федько, я категорически отрицаю».

В тот же день прошла очная ставка Блюхера с арестованным бывшим членом Военного Совета ОКДВА Г.Д. Хаханьяном, давшим показания о заговорщической деятельности Василия Константиновича. Блюхер опять все отрицал. Очные ставки и допрос Блюхера проводил сам Берия. Лаврентию Павловичу, только что назначенному заместителем Ежова, в скором времени предстояло сменить «стального наркома», одним из пунктов обвинений против которого должна была стать фальсификация уголовных дел и «перегибы» в борьбе с «врагами народа». Если бы Сталин все-таки решил устроить над Ежовым показательный процесс, то Блюхер представлялся идеальной кандидатурой в качестве одного из подсудимых: Василия Константиновича можно было обвинить в огульном избиении кадров ОКДВА.

Почти сразу же после ареста и еще до первых очных ставок Блюхера стали жестоко избивать. Маршал, сам отправивший на смерть Тухачевского, Якира и прочих, прекрасно понимал, что признание вины все равно не спасет от смертной казни. И чекисты сразу принялись за физическую обработку арестованного, не надеясь, что он добровольно признается в мнимых преступлениях.

Соседом Блюхера по лубянской камере совсем не случайно оказался бывший начальник Управления НКВД по Свердловской области Д.М. Дмитриев. После ареста в рамках исподволь начавшейся кампании по постепенной замене людей Ежова людьми Берии он выполнял малопочтенную роль «наседки» и уговаривал маршала во всем сознаться в призрачной надежде спасти собственную жизнь (разговоры в камере записывались на магнитофон). 26 октября Василий Константинович рассказывал Дмитриеву: «Физическое воздействие. Как будто ничего не болит, а фактически все болит. Вчера я разговаривал с Берия, очевидно, дальше будет разговор с Народным комиссаром».

«— С Ежовым?» — переспросил Дмитриев.

«— Да», — подтвердил Блюхер. И застонал: — «Ой, не могу двигаться, чувство разбитости».

«— Вы еще одну ночь покричите, и будет все замечательно», — то ли проявляя участие, то ли издеваясь, заметил чекист.

В тот же день дежурный предупредил Василия Константиновича: «— Приготовьтесь к отъезду, через час вы поедете в Лефортово». (Значит, Г.Л. Безверхова ошиблась, когда утверждала, что мужа прямо с вокзала повезли в Лефортово; сначала маршала доставили на Лубянку, а с лефортовской мясорубкой он познакомился только три дня спустя. — Б. С.).

«— С чего начинать?» — поинтересовался Блюхер.

«— Вам товарищ Берия сказал, что от вас требуется, или поедете в Лефортово через час», — пригрозил дежурный. — «Вам объявлено? Да?»

«— Объявлено», — тоскливо произнес маршал. — «Ну вот я сижу и думаю. Что же выдумать? Не находишь даже».

Дмитриев участливо разъяснил Блюхеру: «— Вопрос решен раньше. Решение было тогда, когда вас арестовали. Что было для того, чтобы вас арестовать? Большое количество показаний. Раз это было — нечего отрицать. Сейчас надо найти смягчающую обстановку. А вы ее утяжеляете тем, что идете в Лефортово».

«— Я же не шпионил», — оправдывался Блюхер, но у опытного чекиста подобный детский лепет вызвал лишь улыбку.

Дмитриев прекрасно знал, как из подследственных делают шпионов, самому не раз приходилось этим заниматься: «— Раз люди говорят, значит, есть основания».