Помоги проекту - поделись книгой:
Борис Соколов
Истребленные маршалы
ВАСИЛИЙ БЛЮХЕР
МАРШАЛ-СОЛДАТ
Василий Константинович Блюхер, один из первых пяти советских маршалов, стал также и первым кавалером первого советского ордена — Красного Знамени. В энциклопедиях он числится героем Гражданской войны. Две другие его кампании, на КВЖД в 1929 году и у озера Хасан в 38-м, а также трехлетнее пребывание в Китае в качестве военного советника при гоминьдановском правительстве, вспоминают гораздо реже. Споры вызывает и происхождение его фамилии. В годы Гражданской войны из-за нее ходили слухи, будто Блюхер — это бывший немецкий или австрийский офицер, попавший в плен и перешедший на сторону красных. Когда эти слухи доходили до Василия Константиновича, он только посмеивался: «Хотел ведь сменить фамилию, да теперь нельзя: от знаменитого немецкого рода Блюхеров, оказывается, происхожу… С фамилией Блюхер мне неудобно-то плохо воевать». А вот насчет того, хорошо ли воевал второй в истории полководец с фамилией Блюхер, существуют разные мнения. При жизни одного из пяти «красных маршалов» превозносили до небес как подлинного мастера военного искусства. Позднее появились и иные оценки.
По сравнению с некоторыми другими советскими полководцами, репрессированными в 30-е годы, например, Тухачевским и Якиром, Василий Константинович не считался выдающимся стратегом и не оставил никаких трудов в области военной теории и истории, ограничившись несколькими мемуарными статьями. Один из маршалов Великой Отечественной войны, Иван Степанович Конев, ранее служивший под началом Блюхера на Дальнем Востоке, в беседе
Давайте посмотрим, прав ли был Иван Степанович. Для этого нам надо проследить весь жизненный путь Блюхера, от маленькой ярославской деревеньки до мрачной лефортовской камеры.
Василий Константинович родился 19 ноября/1 декабря 1890 года. Долгое время считалось, что он появился на свет в 1889-м. Однако потом нашли метрическую запись с подлинной датой. Выяснилось, что когда 14-летний Василий отправился в Питер на заработки, то приписал себе год, чтобы легче было устроиться на завод. Родина будущего маршала — деревня Барщинка Георгиевской волости Рыбинского уезда Ярославской губернии. Там было всего шестнадцать дворов. На песчаных почвах при низкой агрокультуре урожаи были плохие, поэтому крестьяне подавались в крупные города, в том числе и в столицу.
Фамилия Блюхер, согласно семейным преданиям, появилась у ярославских крестьян следующим образом. Прадед Василия Константиновича Лаврентий воевал
Отец Василия, Константин Петрович Блюхер, по рассказам односельчан, был мужик угрюмый, неразговорчивый. Мать, Анна Васильевна, урожденная Медведева, была женщиной доброй и покладистой. Жили бедно. Будущий полководец окончил церковно-приходскую школу и подался в столицу. Начинал мальчиком-услужающим в петербургском мануфактурном магазине купца Клочкова. Потом стал учеником слесаря на франко-бельгийском заводе Берга, затем, уже слесарем, сменил несколько мест работы, пока в 1907 году не устроился на Мытищинский вагоностроительный завод, тот самый, что теперь выпускает поезда метро. Здесь в феврале 1910 года за призыв к забастовке его арестовали. Московский окружной суд приговорил Блюхера к 2 годам и 8 месяцам тюрьмы. Отбыв наказание в Бутырской тюрьме, Василий Константинович решил заняться самообразованием и поступил на вечерние подготовительные курсы народного университета Шанявского. А днем работал слесарем в мастерских Московско-Казанской железной дороги. Отсюда Блюхера в августе 1914 года призвали в армию. Сначала он служил в 93-м пехотном запасном батальоне, расквартированном в Кремле, но уже осенью отправился на Юго-Западный фронт, где стал рядовым 3-й роты 19-го Костромского полка 5-й пехотной дивизии 8-й армии генерала А.А. Брусилова. 27 ноября 1914 года в составе команды разведчиков Василий Блюхер принял боевое крещение. В Первую мировую войну он воевал храбро, но недолго. 8 января 1915 года под Тернополем на подступах к неприятельским окопам разведчики были обстреляны шрапнелью. Блюхера тяжело ранило. У него было раздроблено левое бедро, повреждены оба предплечья, много пуль и осколков застряло в спине. Потом он никогда не спал на спине — болели старые раны. Больше года Василий Константинович провел в госпиталях, перенес несколько операций. В результате левая нога стала на полтора сантиметра короче правой. За мужество и в связи с тяжелым ранением Блюхера наградили Георгиевской медалью, а потом уволили из армии. В марте 1916 года рядовой Блюхер врачебной комиссией Главного Московского военного госпиталя был переведен «в первобытное состояние с пенсией первого разряда». Выйдя из госпиталя, Василий Константинович навестил родных, а потом устроился слесарем на Сормовский судостроительный завод, но долго там не задержался и перешел на механический завод Остермана в Казани. Там он сблизился с большевиками и в июне 1916 года вступил в их партию. После Февральской революции в мае 1917-го поступил добровольцем в стоявший в Самаре 102-й запасной пехотный полк для ведения там тайной антивоенной агитации.
Среди солдат, отнюдь не рвавшихся на фронт, Василий Константинович пользовался популярностью. Его избрали членом полкового комитета и депутатом городского Совета солдатских депутатов. После Октябрьской революции почти весь полк поддержал большевиков. В Самаре они власть взяли практически без сопротивления. А вот атаман Оренбургского казачьего войска А.И. Дутов власти Ленина не признал. Против казаков двинулись советские войска из разных губерний, в том числе и из Самары. С Самарским отрядом против Дутова отправился и Блюхер. Василий Константинович позднее вспоминал, как его вызвал председатель губернского военно-революционного комитета В.В. Куйбышев и сообщил о назначении комиссаром (фактически — командиром) войск, направляемых для деблокады Челябинска. Валерьян Владимирович якобы так обрисовал сложившуюся ситуацию: «Мы только что получили задание Центрального Комитета от товарища Ленина и остановили свой выбор на Вас. Поручение чрезвычайно ответственное. Дутов, захватив Оренбург, отрезал Среднюю Азию от центра, сейчас дутовские отряды окружили Челябинск и создают угрозу движению продовольственных поездов на запад, к Москве и Петрограду. А это значит, что революцию хотят задушить голодом. Центральный Комитет приказал принять меры к ликвидации челябинской пробки. Туда посылаются отряды и из других городов. Нам приказано выделить не менее пятисот человек с артиллерией и провести эту чрезвычайно важную операцию».
Блюхер, по его словам, сначала засомневался. Ведь он раньше никогда не руководил не то что батальоном, даже отделением. Но Куйбышев успокоил: справитесь, мол, для большевика ничего невозможного нет.
Отряд, подкрепленный восьмиорудийной батареей, благополучно прошел в Челябинск, вокруг которого в действительности никакого кольца не было: казачьи отряды были слишком малочисленны. С приходом отряда Блюхера большевистский Совет ликвидировал эсеро-меньшевистское Челябинское учредительное собрание и взял всю власть в городе. В середине декабря 1917 года Блюхер стал главой местного военно-революционного комитета, а 8 марта 1918 года возглавил Челябинский Совет.
В январе 1918 года против Дутова было сосредоточено около 3,5 тыс. советских войск во главе с большевиком мичманом С.Д. Павловым. Ранее отряд Павлова прославился тем, что в Могилеве поднял на штыки последнего начальника штаба Верховного Главнокомандующего генерала Н.Н. Духонина. Теперь же мичман руководил наступлением красных от Бузулука на Оренбург. Одновременно город атаковали красногвардейские отряды, пришедшие из Ташкента. 18/31 января Дутов оставил Оренбург и ушел в Верхнеуральск с отрядом в 300 человек. Другой отряд казаков численностью до 600 человек откатился к Уральску. Блюхер тем временем был назначен начальником штаба Красной гвардии Челябинского района, а 8 марта 1918 года его избрали председателем Челябинского Совета. Тогда же, весной 18-го, казачьи отряды активизировали свои действия. В конце марта Василий Константинович возглавил объединенный штаб отрядов, действовавших против Дутова. 25 марта красные заняли Верхнеуральск, а в середине апреля атаман оренбургского казачества, распустив большую часть своих войск (около 2000 человек), с отрядом в несколько сот офицеров и казаков ушел в Тургайские степи. Его преследовал отряд Блюхера. 23 апреля между ними произошло столкновение у поселка Бриевны, но атаману удалось сохранить своих людей и оторваться от преследования.
О тех боях сохранилась зарисовка и из белого стана. Товарищ председателя Войскового круга оренбургских казаков полковник Гавриил Васильевич Енборисов на склоне лет в Харбине вспоминал бой, происшедший 1-го апреля у Касселя, под Верхнеураль-с ком, когда был разбит один из советских отрядов: «Красные со всех сторон сбегались в одну кучу к лесочку, от каменоломен шагов 700–800, и образовали на снегу громадное черное пятно в диаметре шагов 100–150, и я, чтобы не дать противнику исправить свою ошибку, сию же минуту использовал взятые 4 пулемета и 2 своих по этой толпе. Они снова бросились бежать: крик, шум, скрип саней — все это усиливало панику, а также и удачная наша стрельба не дала им оправиться, так что и сам Блюхер едва спасся, спрятавшись в навозной куче на хуторе близ горы «Имамоевой»».
Тут же Енборисов дает совершенно легендарную биографию Блюхера: «Кстати, нужно сказать, что из себя представляет «знаменитый» большевистский главком Блюхер. Это дезертир из австрийской армии, еврей по происхождению, который военно-полевым судом был приговорен к смертной казни через повешение, но суд смягчил наказание, заменив пожизненным заключением в каторжной тюрьме, от которой он спасся бегством. Имя его стало известно с того момента, когда после бегства появился он в пределах Оренбургской губернии в 1918 году.
Блюхер долго болтался в районе г. Верхнеуральска, Троицка, Белорецких заводов, выполняя мелкие поручения, пока не снюхался с Кашириным и пока большевики не узнали его как уголовника, а им стаж каторжанина необходим, ибо порядочный человек к большевикам не пойдет».
Полагаю, читатели от души посмеялись над этим «антижитием» красного полководца. Неизвестно, кстати сказать, действительно ли участвовал Блюхер в том бою под Касселем, но даже если и участвовал, то в навозной куче наверняка не прятался. Эта история была выдумана для поддержания духа казаков, которым тогда приходилось с боями покидать родные места. Не так, мол, страшен красный черт, как его малюют. Что же касается утверждения, что только непорядочные люди могут присоединиться к большевикам, к Блюхеру могут быть предъявлены какие-то претензии и как к командиру, и как к человеку. Можно вспомнить, например, его роль в осуждении Тухачевского и последующих репрессиях в Красной Армии. Но тут было малодушие, а не непорядочность. В непорядочности же Василий Константинович как будто замечен не был.
Сам Блюхер о книге Г.В. Енборисова слышал, но прочесть ее так и не удосужился. Уже после Гражданской войны на встрече с писателями он утверждал: «Один из командиров Верхнеуральского казачьего отряда бывший казачий офицер Енборисов, хорошо посвященный в наши планы, перебежал к белым. После Гражданской войны он бежал за границу и написал возмутительную книгу о нашем отряде». Здесь Василий Константинович явно спутал полковника Енборисова с его сыном Николаем, о котором речь впереди. Можно предположить, что до Блюхера дошли слухи и о «навозной куче», и о «беглом австрийском каторжнике», что и вызвало его гнев!
В начале мая под Оренбургом вспыхнуло большое восстание казаков, недовольных земельной политикой Советской власти. Повстанцы во главе с есаулом Лукиным взяли город, но удержать его не смогли и отошли в степи. На помощь советским войскам под Оренбургом двинулся Сводный Уральский отряд Блюхера в 2000 человек. Вскоре к нему присоединился двигавшийся с Западного фронта отряд Г.В. Зиновьева, будущего командующего Туркестанской армии, и несколько более мелких отрядов. Войска Блюхера нанесли ряд поражений казакам и 23 мая соединились с Оренбургским гарнизоном. В первой половине июня к ним присоединились сформированный в Белорецко-Верхнеуральском районе отряд братьев Кашириных и уфимский отряд М.В. Калмыкова. Однако начавшийся 25 мая мятеж чехословацкого корпуса резко изменил военнополитическую ситуацию. Уже 27 мая чехи захватили Челябинск. Из Тургайских степей вернулся Дутов с отрядом в 600 бойцов и возглавил повстанцев, вновь осадивших Оренбург. Отряды Блюхера и Кашириных отступили к Верхнеуральску, орские красногвардейцы — к Орску, а отряд Зиновьева вернулся в Ташкент. Как отмечает Н.Е. Какурин, «пространственность театра, малая его насыщенность войсками противника позволили им благополучно выйти из зоны, охваченной восстанием и занятой чехословаками, и достигнуть своих целей». Блюхер предложил всей южноуральской группировке красных, насчитывавшей около 10,5 тыс. штыков и сабель, выходить на соединение с главными силами Красной Армии в направлении на Екатеринбург через рабочие районы Урала. Братья Каширины, чей отряд был наиболее многочисленным и состоял преимущественно из оренбургских казаков, хотели двигаться к Екатеринбургу по казачьим областям — через Верхнеуральск и Троицк. Большинство командиров их поддержало, однако в дальнейшем стало ясно, что этот план оказался ошибочным. Основная масса казаков была настроена враждебно по отношению к красным, а многие бойцы каширинского отряда разошлись по домам. Блюхер согласился идти к Верхнеуральску, чтобы не дробить силы. Но взять город не удалось. Пришлось отступить к Белорецку. В этих боях 26 июля был тяжело ранен Николай Каширин, бывший офицер, избранный главкомом объединенных отрядов. Руководство перешло к его брату Ивану. Его первым заместителем стал Блюхер. Но такое положение сохранялось всего неделю. 2 августа в Белорецке командиры собрались на совещание. Один из участников, Иван Недолин (Маркелов), оставил нам его описание: «Василия Константиновича Блюхера все привыкли видеть в его неизменной потертой кожанке, в солдатской фуражке, пыльных сапогах. Среднего роста, крепкий, шатен. Подбородок в щетине редко освежаемой бритвой бороды. Серые внимательные глаза временами — в этом убедились все — отливали сталью. Челюсти и подбородок выдавали твердую, решительную натуру… Неразлучный маузер в деревянном чехле, бинокль, полевая сумка-довершали скромный наряд главкома партизан.
Иван Каширин, любимец казачьей бедноты, популярный своей удалью, находчивостью. Высокий и стройный, он держался с подкупающей простотой и красочностью. Синие казачьи офицерские брюки, высокие хромовые сапоги. Иван Дмитриевич носил летом в жару простую рубаху-косоворотку или гимнастерку. На ней эффектно выделялся серебряный пояс, кривая казачья шашка — тоже в серебре. Наган. Каширин отпустил рыжеватую бородку, а голову часто брил. Ему было меньше тридцати, с виду это был душа-кавалерист, рубака и весельчак.
Рядом с Иваном скромно выглядел старший Каширин, Николай. Среднего роста, брюнет, темноглазый, с задумчивым, строгим лицом, в обычном костюме казачьего офицера. Николай еще не оправился от ран, ходил, опираясь на костыль или на гусарскую в металлических ножнах шашку. Николай твердый большевик, скромный, решительный, настойчивый.
Из других командиров отрядов наиболее популярным был Николай Томин, командир Троицкой бригады, бывший казачий урядник. Высокий, плотный, с русой бородкой, в старенькой кожанке, с неизменной плеткой в руке, с револьвером у пояса, биноклем на груди. Томин был недавно ранен в руку и весь поход проделал с рукой на перевязи. Деятельный, спокойный и бесстрашный, он всегда был впереди передовых частей фронта. Неизвестно было, когда он отдыхал, так привыкли его видеть всегда бодрствующим».
А вот портрет тех же братьев Кашириных, увиденных с другой стороны линии фронта, глазами уже знакомого нам Гавриила Васильевича Енборисова: «Я уверен, что Каширины, особенно Иван, — люди совсем не идейные, а просто они привыкли смотреть на своего отца — атамана станицы — в течение 27 лет как на человека, занимающего должность и Божественного происхождения, и они, как наследники его должности, должны быть тоже атаманы, тоже власть, а большевикам это все равно, ибо идейного из них нет ни одного — только грабь награбленное. Если бы жиды прогнали Кашириных, то они всю эту идею стащили бы в кабинет с надписью «00». Раз человек из ярого монархиста легко перелетел в революционеры, то еще легче они способны вернуться обратно, как и вообще все перелеты — трусишки-шкурники идут за шкуру».
Блюхер, безусловно, был более идейным, чем братья Каширины. Все-таки большевик с дореволюционным стажем, да и рабочий по профессии. Трудно представить его во главе полка или дивизии у белых. Хотя, что любопытно, полки и дивизии из рабочих были как раз самыми боеспособными войсками в армии Колчака. Командовавший одной из таких дивизий, Ижевской, генерал Викторин Михайлович Молчанов, будущий противник Блюхера на Дальнем Востоке, на закате своей долгой жизни (а прожил он без малого 89 лет) вспоминал: «Если на юге России были корниловцы, марковцы, дроздовцы, то там не было таких частей, как ижевцы, воткинцы, михайловцы, состоявшие исключительно из рабочих».
А с Кашириными Блюхер сумел найти общий язык. Старший из братьев потом разделил судьбу Василия Константиновича. В августе 1937 года был арестован командарм 2-го ранга Николай Дмитриевич Каширин, еще в июне вместе с Блюхером судивший Тухачевского. 14 июня 1938 года его расстреляли. Младшего, Ивана, тоже командарма, лишь ранняя смерть спасла от почти неизбежных репрессий. Оба Каширина ведь были людьми своенравными, независимыми, да еще и казачьими офицерами в прошлом.
План Николая Каширина полностью провалился. Не только казачья беднота не присоединилась к красным. но и в ночь на 2-е августа ряд командиров Верхнеуральского отряда из числа офицеров — Николай Енборисов, сын Гавриила Васильевича. Каюков и другие. с частью казаков перешли к белым.
Жизнь Енборисова-младшего окончилась трагически. Его отец писал в мемуарах: «Не могу умолчать и о том. что старший мой сын Николай, довольно лихой офицер, участник германской войны, получивший много контузий, ранений и по излечении всегда возвращавшийся в бой, получивший очень много наград, ярый противник Советов, неожиданно сделался Андреем Тарасовичем Бульбой, т. е. послушался бабы (жены) и не исполнил благословения своего отца, ушел к Советам; и после того, как блудный сын было вернулся, отец его, человек грешный, не удостоился быть библейским отцом — не созывал гостей и не задавал пира, ибо, когда Родину ведут на эшафот. Библией заниматься не приходится; в результате сын похоронен в поселке Арсинском по христианскому обряду. Здесь была еще громадная ошибка со стороны казаков Спасской станицы, но называть их пока несвоевременно». Николай Гаврилович Енборисов, как отмечалось в сообщении начальника штаба 2-й дивизии Уральского корпуса белых, был «уничтожен до опроса» и никаких сведений сообщить не смог. Казаки явно поторопились.
Братья Каширины признали свою ошибку. Теперь был принят план Василия Константиновича — идти через рабочие районы. Соответственно, ему и было вручено главное командование. Надо учесть, что в ту пору все командиры были выборные и непросто было понравиться партизанской вольнице и одновременно сохранять дисциплину и твердо осуществлять намеченные оперативные решения. Блюхеру это удалось.
Пройдя с боями более тысячи километров, бойцы Сводного Уральского отряда Кашириных и Блюхера 12 сентября 1918 года соединились в районе деревни Тюйное Озеро с частями 3-й советской армии. Если считать путь от Оренбурга, то он составил около 1,5 тыс. километров. Несмотря на потери, численность Сводного Уральского отряда почти не уменьшилась, поскольку он постоянно пополнялся рабочими с уральских заводов. Блюхером заинтересовался Ленин. По его просьбе член Уральского обкома компартии А.П. Спунде прислал председателю Совнаркома краткие сведения о Василии Константиновиче: «Участвовал почти все время в ликвидации дутовщины. Последний раз ушел из Челябинска против Дутова в начале мая при следующих обстоятельствах. В это время он лежал в лазарете, так как открылась рана, полученная на войне против немцев еще во время Керенского. В 8 часов утра были получены сведения о Дутове, к 10 утра Блюхер был уже в штабе для организации выступления. Был отрезан где-то в районе Оренбурга чехами. Сейчас, пробывши около 4 месяцев в тылу у чехов (на самом деле отряду Блюхера больше пришлось сражаться не с чехами, а с оренбургскими казаками и Народной армией Комуча. —
Товарищи, проведшие с ним последнюю дутовскую кампанию, утверждают, что буквально во всех случаях его стратегические планы на поверку оказывались абсолютно удачными. Уральский областной комитет РКП (и, конечно, Советов тоже) настаивает на том, чтобы Блюхер с его отрядами был отмечен высшей наградой, которая у нас существует, ибо это небывалый у нас случай».
И 30 сентября 1918 года, когда ВЦИК учредил первый советский орден Красного Знамени, Блюхеру было решено вручить этот орден за номером 1. «Переход войск тов. Блюхера в невозможных условиях может быть приравнен разве только к переходам Суворова в Швейцарии», — отмечалось на заседании ВЦИК. 14 октября ордена Красного Знамени был удостоен Н.Д. Каширин, а позднее ордена, именное оружие, серебряные часы и портсигары получили многие бойцы и командиры Сводного Уральского отряда.
Видно, был у Василия Константиновича талант военного организатора и командира, раз ему беспрекословно подчинялись те же братья Каширины — офицеры, имевшие значительно больший, чем он, опыт в годы Первой мировой войны.
Войско Блюхера слили с остатками 4-й Уральской дивизии, только что разбитой белыми под Красноуфимском. Василий Константинович стал начальником дивизии, Н.Д. Каширин — его помощником, И.Д. Каширин и Н.Д. Томин — командирами бригад. 4-я дивизия 2 октября освободила Красноуфимск. В дальнейшем она прикрывала направление на Курган. Здесь 9 октября началось новое наступление Сибирской армии генерала Р. Гайды. В разгар боев у Блюхера открылись старые раны, и он вынужден был лечь в госпиталь. Накануне его отъезда в 4-ю дивизию были влиты остатки разбитой белыми соседней 3-й Уральской дивизии, и дивизия, начальником которой остался Василий Константинович, была переименована в 30-ю стрелковую. Ее боевой путь потом отразился в популярной военной песне 20-х годов:
Блюхер вернулся в дивизию в декабре 1918 года, когда белые развернули мощное наступление на Пермь. После тяжелых боев, в ходе которых был полностью уничтожен приданный 30-й дивизии 1-й Кронштадтский полк, советские войска вынуждены были отступить и 25 декабря оставить Пермь. В отличие от соседней 29-й дивизии, потерявшей при отходе из города все обозы и артиллерию, 30-я дивизия отступила в полном порядке. Поэтому Блюхеру удалось воспрепятствовать дальнейшему продвижению 1-го Сибирского корпуса генерала А.Н. Пепеляева к Павловскому и Очерскому заводам и контрударом отбросить противника. После этого успеха Василия Константиновича сделали помощником командующего 3-й армии. Фронт между тем стабилизировался в районе Глазова. Общая неудача действий 3-й армии в боях за Пермь была обусловлена тем, что резерв пополнений из уральских рабочих был уже исчерпан, а мобилизованные крестьяне Вятской и Пермской губерний не горели желанием проливать кровь за диктатуру пролетариата. Один из полков 29-й дивизии перешел к белым, открыв им дорогу на Пермь.
В марте 1919 года войска Колчака начали новое наступление на Вятском направлении и оттеснили 3-ю армию за Глазов. Главный удар пришелся, однако, не по 3-й, а по 2-й и 5-й армиям. Красное командование на случай неприятельского прорыва решило создать Вятский — укрепленный район, начальником которого 3 апреля был назначен Блюхер. Однако когда летом строительство укреплений было завершено, нужда в них уже отпала. Красная Армия к тому времени перешла в контрнаступление по всему Восточному фронту и освободила Кунгур и Пермь. Блюхеру было поручено сформировать новую, 51-ю дивизию, с которой он и двинулся в глубь Сибири добивать Колчака. 20 августа 1919 года дивизия форсировала Тобол, потом — Иртыш и заняла Тобольск. Однако в сентябре белые перешли в свое последнее наступление на Восточном фронте и оттеснили за Тобол части соседней 5-й армии, которой командовал Тухачевский. 51-я дивизия попала в трудное положение. Ей пришлось оставить Тобольск. Войска Блюхера оказались в полуокружении. Однако Василий Константинович собрал ударный отряд человек в 200 и атаковал наступающих с тыла. Противник дрогнул и отступил, а блюхеровцам удалось удержать плацдарм на восточном берегу Тобола. Красные подтянули резервы и перешли в наступление. 14 октября 5-я армия вновь форсировала Тобол, а 11 ноября дивизия Блюхера вошла в колчаковскую столицу Омск. Организованное сопротивление белых на Восточном фронте почти прекратилось. Остатки колчаковских войск ушли в Забайкалье под защиту японцев и казачьей армии атамана Семенова.
Блюхер со своей дивизией оставался в Восточной Сибири до лета 1920 года. В августе ее перебросили под Каховку для борьбы с Врангелем. 51-я дивизия отразила все атаки на Каховский плацдарм 2-го армейского корпуса белых, которым сначала командовал Я.А. Слащов, а потом В. К. Витковский. К этому времени относятся опубликованные в 1951 году в нью-йоркском «Новом журнале» воспоминания о Блюхере Дмитрия Варецкого, бывшего работника штаба Каховской группы войск, которой командовал Р.П. Эйдеман. Варенному потом довелось изведать ГУЛаг, а после Второй мировой войны в числе перемещенных лиц он осел на Западе. Так что особой симпатии к советскому строю у мемуариста не было, но о Блюхере он написал с явной симпатией, не сомневаясь, что маршал погиб в сталинских застенках (хотя в 1951 году об этом еще нигде не сообщалось).
Вот каким Варецкий увидел Василия Константиновича: «Выше среднего роста, широкоплечий, мускулистый. Военная форма сидела на нем, как влитая, и он казался почти щеголем». Ездил же тогда Блюхер на новеньком «паккарде». Варецкому запомнилась «чашка чая» у Эйдемана, на которую собрались все командиры дивизий и штабные работники: «Пили каховское красное вино, подогретое в хозяйском эмалированном ведре вместе с аптекарским спиртом, выписанным для санитарной части для нужд штабного околотка. Единственные в своем роде каховские арбузы и дыни служили закуской.
Общая беседа, подогретая «пуншем», как называли питье из ведра, протекала оживленно и интересно. Трудно сейчас восстановить в памяти все то, о чем говорили. Сравнивали боевые качества китайского и русского солдата (словно предчувствовал Василий Константинович, что ему придется впоследствии иметь дело с китайцами. —
По утверждению Варецкого, Блюхер участвовал в беседе на равных, часто подкрепляя свои суждения «ссылками на авторитетные источники, касалось ли дело достоинств поэзии Маяковского, работы Государственной Думы последнего созыва, украинского фольклора или особенностей формы полков гвардейской кавалерии». При этом мнения Василия Константиновича «были всегда серьезны, точны и свидетельствовали о знании вопроса. Собеседники Блюхера не возражали, не спорили с ним — они сразу же превращались только в слушателей».
Замечу тут, что существует и иное свидетельство об уровне эрудиции бывшего слесаря, ставшего полководцем. Марк Исаакович Казанин, работавший вместе с Блюхером в Китае в 1925–1927 годах, а ранее учившийся вместе с его первой женой Галиной Александровной Кольчугиной в русской гимназии в Харбине, рассказывает, что Блюхер не терпел, когда собеседники вольно или невольно обнажали пробелы в его образовании. Его адъютант Мазурин «первое время иногда указывал Блюхеру на грамматические недочеты; Блюхер менялся в лице и терял самообладание. Тот, кто хотя бы по нечаянности затрагивал слабые места Блюхера — пробелы в систематическом образовании, его самолюбие, его гордость, — в каком-то смысле ставил себя выше его, а это было явным абсурдом». Однажды Казанин прочел Блюхеру в английской газете, что иностранные колонии в Китае — это Ганза XX века. «Какая еще Ганза?» — недовольно буркнул Блюхер. Марку Исааковичу, чтобы не дай Бог не задеть самолюбие командующего, пришлось сделать вид, что в газете далее следует пояснение: Ганза — это заключенный в средние века торговый союз приморских немецких городов. Казанин также, как и Варецкий. подтвердил, что Блюхер отличался «несколько подчеркнутой щеголеватостью, которая могла бы показаться излишней тому, кто не знал, что за ней скрывается мужественный и простой человек». Чувствуется, что Василию Константиновичу очень хотелось выделяться среди окружающих, быть центром внимания, заставить себя слушать. Насчет же эрудиции, очевидно, правы и Казанин, и Варецкий. Блюхер неплохо разбирался в военном деле, знал и о перипетиях думской борьбы, за которой наверняка следил по газетам. Можно предположить, что Маяковский был одним из любимых поэтов начальника 51-й дивизии, и будущий маршал с удовольствием цитировал его стихи. Зато с русской грамотностью и всемирной историей Василий Константинович был не очень в ладах и сердился, когда ему на это невольно указывали.
Но вернемся в Северную Таврию. В октябре 20-го превосходящие силы красного Южного фронта под командованием М.В. Фрунзе нанесли поражение Русской армии барона Врангеля и оттеснили ее за крымские перешейки. Две бригады блюхеровской дивизии пошли в обход неприятельских укреплений через Сиваш на Литовский полуостров, две другие штурмовали в лоб Турецкий вал. Потери были очень большие. Строго говоря, в лобовой атаке перекопских укреплений большой нужды не было. Советская группировка на Литовском полуострове все равно угрожала им с тыла, а достаточных сил для ее ликвидации Врангель не имел, даже если бы снял все войска с Турецкого вала. Ведь даже по данным советского историка Н.Е. Какурина преимущество Красной Армии в тот момент было подавляющим: 133 591 штык и сабля и около 600 орудий против 19 610 штыков, сабель и 180 орудий. К тому же Врангель после отступления в Крым думал уже в первую очередь об эвакуации за море и не собирался оборонять перешейки до последнего человека. В этих условиях целесообразнее было бы только демонстрировать подготовку к штурму Турецкого вала и ограничиться артиллерийским обстрелом позиций белых, максимально усилив в то же время группировку, переправившуюся через Сиваш. Однако Фрунзе решил, что для облегчения успеха войск, действовавших на Литовском полуострове, необходим полномасштабный штурм Турецкого вала, и Блюхер должен был продолжать безрезультатные атаки. В итоге врангелевцы, опасаясь быть отрезанными от портов двумя дивизиями, наступавшими с Литовского полуострова, в ночь с 8-го на 9-е ноября сами оставили Турецкий вал и отошли к Юшуньским позициям. К утру 10 ноября вновь соединившиеся под единым командованием четыре бригады 51-й дивизии начали преодолевать эти позиции. В этот день уже началась эвакуация Русской армии, поэтому оставшиеся у Юшуни арьергарды получили приказ постепенно отходить, сдерживая продвижение красных артиллерийским огнем и контратаками немногочисленных кавалерийских частей. 11 ноября 51-я дивизия заняла станцию Юшунь. Противник прекратил контратаки против советских дивизий, наступавших со стороны Литовского полуострова и начал стремительно отходить к портам посадки. Красные части были сильно утомлены и не смогли организовать преследование. 12 ноября командование разрешило им устроить дневку, что позволило белым значительно оторваться от преследователей. Врангель, в отличие от Деникина в Новороссийске, благополучно вывез из Крыма свои главные силы и большое число гражданских беженцев — всего около 146 тыс. человек, из которых примерно 83 тыс. военных.
В рапорте по итогам боев за Перекоп Блюхер писал: «Задача, поставленная перед дивизией — пробить дорогу в Крым, — выполнена. 11 ноября в 12 часов занята станция Ишунь (другое название — Юшунь. —
Толпы красных волной захлестнули немногочисленных защитников белого Крыма. 15 ноября бойцы 51-й дивизии вместе частями 1-й Конной армии вошли в Севастополь, откуда за сутки до этого отошли последние суда белых.
Блюхер за взятие Крыма получил еще один орден Красного Знамени, а Реввоенсовет 1-й Конной армии преподнес «красному вождю и победителю на Перекопе и Ишуне» золотые часы. В последующие месяцы 51-й дивизии совместно с армией Ворошилова и Буденного пришлось бороться со вчерашним союзником — батькой Махно. Летом 1921 года произошла вторая встреча Василия Константиновича с Варецким. Последний вспоминал, что «Блюхер в крестьянской среде чувствовал себя как дома», поражая селян знанием агрономических тонкостей. «А дозвольте спросить, вы по какой части будете, по земельной?» — поинтересовался один из стариков. «По земельной, папаша, — улыбнулся Блюхер, обнаруживший вдруг прекрасное знание местного украинского наречия. — Землю вашу освобождаем от Махно, от непорядков всяких, чтоб никто не мешал вам спокойно работать на земле. Понял?»
Однажды Блюхер с Варецким оказались в донской станице, и с казаками Василий Константинович тоже быстро нашел общий язык и даже пел вместе с ними песни. Потом он говорил Варецкому: «А хороши песни у казаков. Только поют они не так, старики пели лучше». Видно, доводилось Василию Константиновичу прежде, до революции, побывать и на Дону.
На Украине, когда они остановились в доме священника, Блюхер даже подружился с батюшкой и обещал прислать ему красок (священник занимался живописью). Характерен отзыв Блюхера, запечатленный Варецким: «Хороший, талантливый старик. Жалко, что священник». Сам Василий Константинович в Бога не верил, но готов был признать, что и среди священнослужителей попадаются порядочные люди.
Варецкий так суммировал свои впечатления о легендарном красном полководце: «В памяти остался образ интеллигентного, образованного человека и авторитетного командира. Ничего я не мог сказать о нем как о коммунисте; однако у меня осталось впечатление, что к социальной логике даже того времени он относился критически. Несомненно, портили общее впечатление его сухость и та подчеркнутая корректность, которые, точно барьер, отделяли Блюхера от его собеседников. Но Блюхер, вто же время, был совсем другим, находясь в окружении крестьян, красноармейцев и посторонних, не связанных с ним службой людей».
Хотя Василию Константиновичу до революции пришлось трудиться в основном рабочим, но свои крестьянские корни он не забывал и с крестьянином всегда находил общий язык. Труднее было с образованной публикой, перед которой Блюхер не хотел обнаружить пробелы в собственных познаниях. Вот и старался держаться сухо и корректно, не углубляясь в чуждые для себя отвлеченные материи.
Блюхеру не пришлось довести до конца борьбу с Махно. Василия Константиновича отозвали на Дальний Восток, где после происшедшего 26 мая 1920 года во Владивостоке белогвардейского переворота серьезно осложнилось положение просоветской Дальневосточной республики. 24 июля Блюхер был уже в Чите, где стал военным министром и главнокомандующим Народно-Революционной Армии ДВР. Эта армия находилась в удручающем состоянии. В рапорте Ленину и Троцкому Блюхер описал его следующим образом: «Нищенство, проституция, воровство, грабежи, шпионаж и др. Позорные явления стали нередким элементом армейского быта. Военспец, спекулирующий на барахолке последними вещами и не посещающий по этой причине занятия, ответственные работники, нанимающиеся к ремесленникам в подмастерья и к торговцам в ночные сторожа, жены военнослужащих, побирающиеся по городу «Христа ради», бойцы, да одни ли только бойцы, с оружием в руках вламывающиеся в квартиры жителей с целью грабежа; штабники — от голода хворающие, падающие в обморок, ворующие и продающие все, что попадается под руку, от карандаша до пишущей машинки и секретного документа, организованные банды, угоняющие у крестьян скот под флагом конфискации белогвардейского имущества, — все это стало тяжелым фактом повседневности, характеризующим ту грань, до которой докатились материальная необеспеченность армии и то разложение, которое вызвано ненормальными условиями жизни».
Замечу, что в рапорте Василий Константинович вряд ли сильно преувеличил. Один из руководителей ДВР П.П. Постышев в послевоенных мемуарах писал о том же — например, в связи с разграблением народоармейцами Шмаковекого монастыря: «Обходя части, мы заметили какие-то огни, подойдя, мы увидели пьяные фигуры красногвардейцев. Одни были одеты в поповские ризы, другие — еще в какие-то хламиды; все были пьяны, балаганили, горели большие церковные свечи и при их огне играли в карты. Всюду водка, бочонки с медом, бороды у пьяных стариков-бородачей торчали гвоздем, потому что, хватаясь за бороды перепачканными медом руками, они склеивали их. Нас встретили насмешками и бранью. Пришлось послать дисциплинированную часть, разогнать их и переарестовать, а окончательно разложившихся — расстрелять. Было жутко».
Нарисованная Блюхером апокалиптическая картина побудила Владимира Ильича и Льва Давидовича поднапрячься и выделить ДВР полтора миллиона рублей золотом. На эти средства главком смог реорганизовать Народно-Революционную Армию. Кое-кого при этом пришлось расстрелять. Тем временем отряды так называемых «белоповстанцев» под командованием бывшего командира Ижевской дивизии генерала В.М. Молчанова 18 декабря 1921 года заняли Хабаровск. Они действовали будто бы независимо от Приамурского правительства братьев Меркуловых, а в действительности — по тайной договоренности с властями Владивостока. Планы Приамурского правительства и генерала Молчанова были достаточно амбициозны. Депутат владивостокского Народного собрания бывший военный министр Омской директории генерал В.Г. Болдырев вспоминал: «В связи с одержанными боевыми успехами и присоединением Камчатского края ждали резонанса этих успехов на Амуре и в Забайкалье. Более же горячие головы, как и всегда в подобных случаях, мечтали не только о Сибири, которая считалась охваченной волнением, но и о Москве!»
Мечтам, естественно, не суждено было сбыться. НРА удалось остановить дальнейшее продвижение белых у станции Ин на левом берегу Амура. Блюхер стал готовить контрнаступление. 11 января 1922 года части НРА атаковали позиции белых у станции Волочаевка в 50 километрах от Хабаровска. Но уже на следующий день наступление захлебнулось. Блюхер подтянул свежие силы и 10 февраля возобновил атаки. 12-го числа волочаевские укрепления пали. А были они нешуточные: несколько рядов колючей проволоки, пулеметные гнезда, хорошо оборудованные артиллерийские позиции. Молчанов имел 3,5 тыс. штыков, 11 орудий, 99 пулеметов, 3 бронепоезда, у Блюхера — в 2–3 раза больше пехоты и артиллерии. Василию Константиновичу помог опыт в штурме крымских укреплений. Недаром Волочаевку впоследствии стали называть «вторым Перекопом».
Блюхер навсегда запомнил волочаевские бои: «В снегу, на морозе, полуголодные, после 5 дней под открытым небом, залегли наши цепи перед искусно построенными заграждениями противника у Волочаевки и, движимые единым желанием победить или умереть, — победили. И то, что, по мнению противника, казалось недоступным для нас, — было достигнуто нашими революционными рядами, несмотря на холод, голод и крайне невыгодные для нас условия местности».
Василий Константинович благоразумно не стал раскрывать, так сказать, военно-экономическую подоплеку «чуда у Волочаевки». Зато о нем рассказал близкий к братьям Меркуловым журналист и писатель Всеволод Никанорович Иванов: «Авантюристические владивостокские купцы вооружали каппелевские части, пришедшие с Волги. Вооружения было много во Владивостоке и хранилось оно в складах. Склады эти японское «союзное» командование взяло под свою охрану и тем наложило хитрую лапу на снабжение приморских несоциалистических сил боеприпасами. Снабжение Волжской армии на Тихом океане происходило так: в темные ночи к складам подавались скрыто китайские шаланды, в которых сидела команда из отборных людей во главе с Н.Д. Меркуловым, платила деньги, кому следует, в соответственной валюте, склады раскрывались, и рабочая команда во главе с членом Приамурского правительства Н.Д. Меркуловым таскала бешено ящики с патронами в шаланды. Мне рассказывали, был случай, когда такую деликатную ночную погрузку пришлось проводить в тайфун, и волнение было такое, что «члену правительства» пришлось привязывать себя веревкой поперек пуза к стоящему суденышку.
Так эта тоненькая пуповина снабжения боеприпасами была оборвана в ту пору, когда шли бои под оледеневшей Волочаевкой. Волжская армия на Тихом океане оказалась остановлена рукой японского офицера, отказавшегося принять какое-то количество золотых иен.
«Вооруженные силы», вдруг ставшие безоружными, волей японского командования, под влиянием разного рода международных конференций — Вашингтонской, Дайренской, Чаньчунской — теряли значение, медленно отходили за договоренные между ДВР и Японией линии, сосредоточивались в Спасске».
Планам генерала Молчанова, мечтавшего весной от Волочаевки начать поход в глубь России, японцы не симпатизировали. Они прекрасно понимали, что 10-тысячному белому войску, сосредоточившемуся в Приморье, не одолеть 5-миллионную Красную Армию, коль скоро это не удалось куда более многочисленным ратям Колчака и Деникина. К оккупации же всего русского Дальнего Востока, а тем более Сибири, Япония в тот момент была не готова как из-за недостатка собственных ресурсов, так и, главным образом, из-за противодействия другой великой тихоокеанской державы — Соединенных Штатов Америки. Экспедиция к Хабаровску имела одну цель — сделать ДВР и стоявшую за «буфером» Москву более уступчивыми к японским требованиям насчет концессий на Дальнем Востоке. Когда цель была достигнута, японские офицеры во Владивостоке внезапно вспомнили о самурайском кодексе чести «бусидо» и наотрез отказались за любые взятки отворять двери складов Приамурскому правительству.
Когда белоповстанцы откатывались от Волочаевки и Хабаровска, Блюхер 23 февраля 1922 года обратился с письмом к генералу Молчанову: «Мне хотелось бы знать, какое же количество жертв, какое же число русских трупов необходимо еще, чтобы убедить Вас в бесполезности и бесплодности Вашей последней попытки бороться с силою революционного русского народа, на пепле хозяйственной разрухи воздвигающего свою новую государственность? Какое число русских мучеников приказано Вам бросить к подножию японского и другого чужеземного капитала? Сколько русских страдальческих костей необходимо, чтобы устроить мостовую для более удобного проезда интервентских автомобилей по русскому Дальнему Востоку?..
Среди ваших рядов во время боев под Волочаевкой и Казакевичево я заметил много дельных людей, необходимых в настоящую минуту для государственной работы в России и Дальневосточной республике. Не губите их в угоду чужеземному золоту, и грядущая история нашей страны скажет Вам за это спасибо».
Главком НРА предлагал Викторину Михайловичу и его офицерам перейти на сторону Советской власти, обещая им высокие военные посты. Молчанов письмо проигнорировал и предпочел отвести свои отряды под защиту японских войск. Тем самым он, несомненно, спас себя и своих подчиненных от гибели, если не немедленно, то уж в 37–38 годах — наверняка. Генерал Молчанов умер в 75-м в Сан-Франциско в возрасте 88 лет. Маршал Блюхер был забит насмерть в подвалах Лефортова.
Василию Константиновичу не довелось носить лавры освободителя Владивостока. Из-за конфликта с членом Военного Совета НРА И.М. Погодиным и начальником штаба армии В.К. Токаревским Блюхер в июле 1922 года был отозван с Дальнего Востока. Как водится, у волочаевской победы, которая предопределила и последующее падение столицы белого Приморья, сразу объявилось много отцов, и они не смогли поделить лавры между собой. Поводом для конфликта стало недовольство Блюхера тем, что Вячеслав Константинович иной раз направлял бумаги на подпись сначала Ивану Михайловичу, и только потом — командующему. Москва решила склоку прекратить, заменив Блюхера И.П.Уборевичем. Иерониму Петровичу и довелось вступить в оставленный японцами и белыми Владивосток в октябре 1922 года. Блюхеру же впоследствии выпала сомнительная честь судить Уборевича в июне 1937 года.
Никаких претензий к Василию Константиновичу в связи с его деятельностью на Дальнем Востоке предъявлено не было. Наоборот, его назначили командиром 1-го стрелкового корпуса, дислоцировавшегося в районе Петрограда. Это было куда солиднее, чем военный министр опереточной Дальневосточной республики и командующий армии, боевая мощь которой не превышала полнокровной дивизии.
В северной столице Блюхер пробыл два года, а в 1924-м его направили главным военным советником в Китай к главе гоминьдановского правительства Сунь Ятсену в Гуаньчжоу. К тому времени Блюхер уже женился на Галине Павловне Кольчугиной, с которой познакомился на Дальнем Востоке. У них было двое детей — дочь Зоя и сын Всеволод. Когда встал вопрос, на какую фамилию выписывать Блюхеру заграничный паспорт, Василий Константинович взял псевдоним по имени жены — Галин, а имя и отчество — по именам детей — Зой Всеволодович. Когда ему возразили, что имени Зой нет, будущий маршал парировал: «А что, имена только те, что в святцах?»
В китайской Национально-Революционной армии Блюхер ввел институт комиссаров и стал одним из основных разработчиков плана знаменитого Северного похода, в ходе которого гоминьдановские войска под командованием маршала Чан Кайши в 1926–1927 годах из провинции Гуандун двинулись на север страны, громя армии местных губернаторов-дудзюннов. Очень точно охарактеризовал дудзюннов уже знакомый нам Вс. Н. Иванов, более 20 лет проживший в Китае: «В то революционное время моего пребывания в Пекине (в 1920 году. —
Ни грамоты, ни знаний не требовалось для этих молодцов из «феев», т. е. людей с крепким здоровьем, шекспировскими характерами, четким пристальным умом, решительной хваткой и китайской сверхмерной хитростью. Это были люди, «сами себя сделавшие», хорошо подобранные коллективы удальцов, хунхузов, «феев», «у-сань», начинавших карьеру в горах и лесах. Они боролись, голодали, ставили карту на сильных, выдвигались среди сильных и брали власть над деревнями, городами, уездами, провинциями, развивая свои отношения в основном не на терроре, не на силе, а на дипломатии, сотрудничестве, взаимной выгоде. А когда один такой оказывался благодаря счастливой удаче во главе провинции с населением от 25 до 80 миллионов человек, он уже выходил на международную арену.
Китайская революция прежде всего «открыла двери» в Китай, и такие китайские удальцы стали пользоваться успехом у иностранных политиков — ведь возможности заработать в Китае были грандиозны. В открытую дверь Китая полезли Япония, Америка, Англия с бесконечным количеством хитроумных комбинаций в запасе. Ставка была невелика: немного старомодного оружия, а приз — Китай — огромен.
Среди многочисленных маршалов-удальцов закипела бесконечная жестокая борьба. За что они боролись между собой? За единство Китая. Это был род состязательного экзамена огромной трехчетвертьмиллиардной нации культурного, по-своему воспитанного народа, где к правлению должен был прийти самый талантливый, самый сильный, непобедимый даже при ничтожнейшем шансе».
К этому надо добавить, что СССР тоже ринулся в Китай и имел там своих удальцов — маршала Фэн Юй-сяна с его Национальными армиями на севере и Чан Кайши на юге. Последний от других дудзюннов отличался только уровнем образования — как-никак окончил японскую военную академию. Кстати, в этом отношении он и Блюхера существенно превосходил. После смерти Сунь Ятсена Чан Кайши стал наиболее влиятельным лидером революционной партии гоминьдан, поскольку располагал реальной военной силой.
Первое время китайский маршал и советский советник, которому еще только предстояло стать маршалом, жили душа в душу. Адъютант и секретарь Блюхера в Китае Мазурин рассказывал Казанину, как во время Северного похода сопровождал Василия Константиновича и Чан Кайши, летавших вместе на одном самолете над фронтом, вместе разрабатывавших планы и проводивших операции. Однако после успешного завершения похода китайский маршал начал тяготиться союзом с китайскими же коммунистами, с которыми не собирался делить плоды победы. Он, тем не менее, хотел сохранить дружеские отношения с СССР, нуждаясь в финансовой и экономической помощи. Один из китайских генералов — сподвижников Чан Кайши откровенно говорил советским советникам: «Мы против Коммунистической партии Китая, но мы уважаем и приветствуем вашу партию, ваше правительство и вашу армию». Губернаторы отдельных провинций видели в советском присутствии определенную стабилизирующую силу. По признанию Казанина, «Блюхер все же нередко играл роль арбитра между китайскими военными кликами, и мы покровительствовали той или иной более честной и надежной группировке». Чан Кайши, напротив, хотел ограничить роль Блюхера чисто военными вопросами, чтобы самому решать, кто из китайских генералов «более честен». В апреле 1927 года маршал официально порвал с коммунистами, произведя аресты коммунистов в Шанхае. Накануне на банкете он декларировал разрыв с Компартией. Советские советники демонстративно ушли с банкета, но еще несколько месяцев оставались в Китае, пока в Москве делали выбор между Чан Кайши и коммунистами. Тем временем левое крыло гоминьдана, контролировавшее правительство в Ухани, которое в Кремле думали сделать альтернативой Чан Кайши, в июле поддержало действия маршала. После этого Блюхер и другие советские советники покинули Китай, а в Москве санкционировали восстание верных коммунистам воинских частей в Наньчане. Оно началось 1 августа 1927 года, через пять дней после отзыва из армии гоминьдана советских специалистов, но в октябре было подавлено. Василий Константинович выехал из Шанхая на родину 11 августа 1927 года.
В воспоминаниях Казанина сохранился портрет Блюхера периода Северного похода, данный со слов Мазурина: «После похода у него открылись все восемнадцать ран. Ты знаешь, что это был за поход. Сквозь убийственную жару и болезни. Все изнемогали, раздевались, обмахивались чем попало, а он сидел на носу, прямой как струна, в наглухо застегнутом кителе, в ремнях и при оружии, не позволяя себе расстегнуть ни одной пуговицы». Таким же, застегнутым на все пуговицы, запомнил генерала Галина и сам Марк Исаакович: «Перед вами стоял и с вами общался красивый, привлекательный, очень простой и в то же время очень сильный и очень сдержанный человек Открытый взор серых глаз под темными густыми бровями, неизменная подтянутость, корректность и достоинство».
Василий Константинович и в Китае заботился о солдатах, не отличая в этом отношении русских от китайцев. Однажды Казанин рассказал ему о речи Чан Кайши в Наньчане, где тот заявил, что «Северный поход обошелся в восемнадцать тысяч долларов (советское вооружение поступало бесплатно. —
От злости у Василия Константиновича глаза из серых стали почти белыми, и он возмущенно сказал: «Гмира, я тебя второй раз предупреждаю: не употребляй, как попугай, это слово. Где ты его подхватил? От старых офицеров в училище?» Адъютант виновато потупил голову. Блюхер продолжал, едва не задыхаясь от ярости: «Не смей пользоваться этим выражением. Еще раз скажешь, и, нужен ты мне или не нужен, я тебя отчислю. Солдат не кобылка; солдат — это начало и конец».
В другой раз Блюхер поинтересовался у Казанина, кто командует высадившимися в Шанхае английскими войсками. «В газетах говорят о командире экспедиционного корпуса генерале Дункане и начальнике штаба полковнике Горте (позднее, в 1940 году, прославившемся успешной эвакуацией британской армии из Дюнкерка. —
— Почему о втором? — насторожился Василий Константинович.
— Да так, — заметил Казанин, — романтический офицер, имеет орден Виктории за храбрость. Пишут, что за всю мировую войну только 32 человека награждены этим орденом. Много раз ранен.
— А это хорошо, — неожиданно засмеялся Блюхер, — значит, зря соваться никуда не будет. Знаете, ведь после первой раны пыл остывает на пятьдесят процентов, после второй — еще на пятьдесят, и так далее».
Опыт Первой мировой войны, где Василий Константинович был тяжело ранен, научил его зря не рисковать солдатскими жизнями.
Вот и о китайских солдатах Блюхер говорил Каза-нину со знанием дела. Марк Исаакович как-то выразил свое удивление: «Мне часто приходится видеть армейские части, когда езжу в Учан, и меня поражает, какие все солдаты молоденькие, почти дети, и они кажутся мне слабыми».
— А кого вы думали увидеть? — осведомился Блюхер.
— Я ждал, что увижу, так сказать, бородачей, пожилых крестьян, батраков, рабочих, измученных работой у помещика или на заводе и восставших, — признался Казанин, еще находившийся в плену стереотипов советской пропаганды, ориентировавшейся на классическую марксистскую схему.
Блюхер отнесся к этой тираде несколько иронически, обнаружив тонкое знание крестьянской психологии: — Не обязательно. В армии есть и те, кого вы ждете, но помните: у взрослого крестьянина семья, ребятишки, голодные рты — ему нельзя уйти, да он, может быть, и надежду потерял. Вот он и старается изо дня в день, чтобы перебиться, там достать, тут доделать. Он мелочен, он погряз в хозяйстве. А вот рядом его сын или младший братишка, в нем горят гнев и нетерпение, он хочет мстить (интересно, за что? —
— Так-то так, — согласился Казанин, — но только все они маленькие какие-то.
— Не все маленькие, — возразил Блюхер. И добавил полушутливо: — А большой на войне чем лучше? Только что попасть в него легче».
Ни Василий Константинович, ни Марк Исаакович не стали уточнять, что влекло молодых китайцев в революционные, равно как и в контрреволюционные, армии преимущественно одно обстоятельство: возможность поживиться за счет ближнего. В этом они принципиально не отличались от своих предводителей. Младшие братья и сыновья, не имевшие собственного надела, до революции шли искать «светлую жизнь» в банды разбойников-хунхузов. После же начала Гражданской войны в Китае они пополнили ряды армий различных дудзюннов, часто переходя от одного к другому, порой целыми дивизиями. Земля солдат интересовала мало, зато привлекали жалованье (если платили) и возможность безнаказанно поживиться за счет мирного населения.
В Китае Блюхер встретил свою вторую жену, с которой и вернулся в Россию. Галина Александровна Кольчугина была школьной подругой харбинца Казанина, и он оставил нам ее портрет: «У нее было все то же юное лицо, живые, лукавые карие глаза и та же легкая, умная, дразнящая манера разговора. Галина выросла в Харбине и там же получила среднее образование. Она знала английский язык и была неизменной спутницей Блюхера в Китае. Конечно, она просила меня прийти к ним (когда в последние месяцы пребывания Василия Константиновича в Китае все вместе Жили в Ханькоу. —
По возвращении из Китая Блюхер был назначен помощником командующего Украинского военного округа. Служить ему в этой должности пришлось два года. Летом 1929-го Василия Константиновича вновь вызвали на Дальний Восток. Здесь нарастала напряженность в советско-китайских отношениях в связи с судьбой Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), с 1924 года находившейся формально в совместном советско-китайском управлении. Однако к 1929 году, благодаря политике руководства дороги, китайских чиновников на КВЖД практически не осталось и контроль над ней оказался целиком в советских руках. Правительство Чан Кайши, годом раньше, после убийства японской разведкой супердудзюнна северных провинций маршала Чжан Цзолина, смогло установить контроль над севером страны. 10 июля 1929 года оно попыталось водворить на КВЖД китайских представителей под охраной войск. Москва решила продемонстрировать, кто в Харбине хозяин. 6 августа 1929 года появилось постановление Реввоенсовета о создании Особой Дальневосточной армии, в которую вошли все силы Красной Армии, расположенные на Дальнем Востоке. Во главе ОДВ был поставлен Блюхер как человек, не только хорошо знающий театр военных действий, но и совсем недавно руководивший действиями войск Чан Кайши. 16 августа Москва разорвала дипломатические отношения с Нанкином. 18 августа передовые отряды ОДВ вторглись в Маньчжурию. Задним числом, 2 января 1930 года, «Правда» дала такое пропагандистское обоснование происшедшего: «ОКДВА с величайшей сдержанностью отвечала на удары и провокации, не выходя из рамок необходимой самообороны. Когда же выяснилось, что эти налеты и нападения являются подготовкой к серьезным наступательным операциям против СССР, наша армия нанесла молниеносный ответный удар, который заставил противника в панике бросить свои противосоветские опорные базы».
Боевые действия, развертывавшиеся только на китайской территории, продолжались до 20 ноября. Среднемесячная численность участвовавших в конфликте соединений Особой Дальневосточной составила около 18,5 тыс. человек, что примерно соответствовало штатной укомплектованности одной стрелковой дивизии. В октябре бои вела одна стрелковая дивизия, поддержанная Дальневосточной (Амурской) флотилией, в ноябре — три другие дивизии и кавбригада. Численность китайских войск была примерно втрое больше, но они располагали значительно меньшим количеством орудий и пулеметов, имели устаревшие винтовки и вовсе не имели авиации, тогда как с советской стороны действовало несколько авиаотрядов. Плохо вооруженные и скверно организованные китайские войска были разбиты наголову. Это было столкновение феодальной азиатской армии с более или менее современной европейской армией. К тому же противостояли армии Блюхера главным образом бывшие солдаты Чжан Цзолина, деморализованные после гибели своего вождя и не горевшие особым желанием сражаться за Чан Кайши.
Соответствующим было и соотношение потерь. Например, только в районе станций Маньчжурия и Чжалайнор советские войска захватили 8 300 пленных, потеряв убитыми и ранеными всего 123 человека. Была также полностью потоплена китайская Сунгарийская флотилия. Общие советские потери, по официальным данным, составили 143 убитых, 4 пропавших без вести и 665 раненых. Китайцы только убитыми потеряли более тысячи человек.
22 декабря 1929 года в Хабаровске был подписан советско-китайский протокол, восстанавливающий то положение на КВЖД, которое существовало до 10 июля 1929 года. Дипломатические же отношения между СССР и Китаем были восстановлены лишь три года спустя, 22 декабря 1932 года, когда после японской оккупации Маньчжурии Чан Кайши нуждался в советской поддержке и готов был забыть советскую агрессию 29-го года.
За победу в советско-китайском конфликте Блюхер в мае 1930 года был награжден орденом Красной Звезды под номером 1. Особая Дальневосточная армия стала Краснознаменной. Всего же на посту командующего ОКДВА Василий Константинович пробыл девять лет — почти до самого ареста. О деятельности Блюхера на Дальнем Востоке вспоминает адмирал Н.Г. Кузнецов, в конце 30-х годов командовавший Тихоокеанским флотом. Со ссылкой на своего друга Григория Михайловича Штерна, одно время служившего в центральном аппарате военного ведомства, а позднее начальником штаба Особой Дальневосточной, Николай Герасимович процитировал наркома обороны Ворошилова: «Когда маршал Блюхер на востоке, там можно иметь войск на один корпус меньше». Климент Ефремович явно благоволил Василию Константиновичу. Крестьянская родословная и пролетарское прошлое делали Блюхера очень удобным героем для пропагандистского мифа. Награды и звания так и сыпались на него. В 1931 году Василий Константинович награжден орденом Ленина, в 1934-м на XVII съезде партии избран кандидатом в члены ЦК, а в 1935-м — удостоен звания Маршала Советского Союза. Любовь наркома к командующему ОКДВА кончилась только в августе 38-го, после хасанских событий.
Вместе с Блюхером в Хабаровске служил П.А. Ротмистров. Павел Алексеевич вспоминал: «Исключительное внимание В.К. Блюхер уделял повышению военнотехнических знаний командиров и политработников, уровня их личной огневой подготовки, считая, что только командиры и политработники, в совершенстве владеющие оружием, могут успешно обучать бойцов. Сам он отлично стрелял из всех видов оружия, умел даже готовить данные для стрельбы артиллерии с открытых и закрытых позиций. Василий Константинович часто и, как правило, внезапно появлялся на стрельбищах, лично проверяя результаты стрельбы командного и политического состава.
Делал это он по-своему. Узнав, какое упражнение по Курсу стрельб отрабатывается, просил оружие и вместе со всеми выходил на огневой рубеж. После двух-трех пробных выстрелов командарм вел огонь по-снайперски. И горький конфуз испытывал тот, кто рядом с ним стрелял плохо. Блюхер обычно лишь спрашивал фамилию командира и укоризненно говорил: «Как же вы, дорогой товарищ, можете обучать своих подчиненных, если сами так скверно стреляете?» Тот, конечно, сгорал от стыда. Зная, что командующий обладает превосходной памятью и в следующий раз обязательно спросит о нем, оплошавший в стрельбе настойчиво совершенствовал свою огневую подготовку».
Чувствуется, что Василию Константиновичу ближе всего была индивидуальная подготовка бойцов и командиров и вопросы тактики. Для полноценного осмысления оперативных и стратегических проблем и решения организационных вопросов в масштабах отдельной армии (фактически — фронта) ему не хватало общего и военного образования. Ни одной работы по военной теории или истории из-под пера Василия Константиновича так и не вышло. Да и насчет издававшихся им приказов трудно сказать, когда их авторами является он сам, а когда — начальники штабов.
В вопросах обучения Блюхер придерживался вполне мифологических взглядов, будучи уверен, в частности, что плохо стреляющий командир не может научить хорошо стрелять своих подчиненных. Между тем имеется достаточно примеров обратного свойства. Вот С. Г. Пушкарев в «Воспоминаниях историка» рассказывает, как в Гражданскую войну в Добровольческой армии на пулеметных курсах в качестве инструктора он так обучил стрельбе из пулемета 10 своих учеников, что они лучше всех выполнили зачетные стрельбы, тогда как сам Сергей Германович стрелял хуже всех других инструкторов и даже попросил освободить его от стрельб вместе с инструкторами, чтобы не оконфузиться перед учениками.
Блюхер видел, что колхозники трудятся ни шатко ни валко, но преодоление продовольственного кризиса видел отнюдь не на пути роспуска колхозов, а скорее на пути возрождения аракчеевских военных поселений. Вот что сообщает Ротмистров: «Нехорошо получается, — говорил Василий Константинович, — земли у нас много, земля плодородная, а сами себя снабдить хлебом и кормами для скота не можем. Все тащим из центральных районов страны, забиваем железную дорогу невыгодными, излишними перевозками».
Блюхер выдвинул идею продовольственного обеспечения армии силами ее самой. Его поддержали Военный совет ОКДВА и крайком партии, одобрили замысел в Москве. 17 марта 1932 года (как раз тогда, когда начался массовый голод на Украине и Северном Кавказе. —
Поделиться книгой: