Из книги «Винтовая лестница»
(1933)
РАЗГОВОР ПОЭТА С ДУШОЙ
I
Душа
Вступи в потемки лестницы крутой,[75] Сосредоточься на кружном подъеме, Отринь все мысли суетные, кроме Стремленья к звездной вышине слепой, К той черной пропасти над головой, Откуда свет раздробленный струится Сквозь древние щербатые бойницы. Как разграничить душу с темнотой? Поэт
Меч рода Сато[76] — на моих коленях; Сверкает зеркалом его клинок, Не затупился он и не поблек, Хранимый, как святыня, в поколеньях. Цветами вышитый старинный шелк, Обернутый вкруг деревянных ножен, Потерся, выцвел — но доныне должен Он красоте служить — и помнит долг. Душа
К чему под старость символом любви И символом войны тревожить память? Воображеньем яви не поправить, Блужданья тщетных помыслов прерви; Знай, только эта ночь без пробужденья, Где все земное канет без следа, Могла б тебя избавить навсегда От преступлений смерти и рожденья.[77] Поэт
Меч, выкованный пять веков назад Рукой Монташиги,[78] и шелк узорный, Обрывок платья барыни придворной, Пурпуровый, как сердце и закат, — Я объявляю символами дня, Наперекор эмблеме башни черной, И жизни требую себе повторной, Как требует поживы солдатня. Душа
В бессрочной тьме, в блаженной той ночи, Такая полнота объемлет разум, Что глохнет, слепнет и немеет разом Сознанье, не умея отличить «Где» от «когда», начало от конца — И в эмпиреи, так сказать, взлетает! Лишь мертвые блаженство обретают; Но мысль об этом тяжелей свинца. II
Поэт
Слеп человек, а жажда жить сильна. И почему б из лужи не напиться? И почему бы мне не воплотиться Еще хоть раз — чтоб испытать сполна Все, с самого начала; детский ужас Беспомощности, едкий вкус обид, Взросленья муки, отроческий стыд, Подростка мнительного неуклюжесть? А взрослый в окружении врагов? — Куда бежать от взоров их брезгливых, Кривых зеркал, холодных и глумливых? Как не уверовать в конце концов, Что это пугало — ты сам и есть В своем убогом истинном обличьи? Как отличить увечье от величья, Сквозь оргию ветров расслышать весть? Согласен пережить все это снова И снова окунуться с головой В ту, полную лягушачьей икрой, Канаву, где слепой гвоздит слепого, И даже в ту, мутнейшую из всех, Канаву расточенья и банкротства, Где молится гордячке сумасбродство, Бог весть каких ища себе утех. Я мог бы до истоков проследить Свои поступки, мысли, заблужденья; Без криводушья и предубежденья Изведать все — чтоб все себе простить! И жалкого раскаянья взамен Такая радость в сердце поселится, Что можно петь, плясать и веселиться; Блаженна жизнь — и мир благословен. КРОВЬ И ЛУНА
I
Священна эта земля И древний над ней дозор; Бурлящей крови напор Поставил башню стоймя Над грудой ветхих лачуг — Как средоточье и связь Дремотных родов. Смеясь, Я символ мощи воздвиг Над вялым гулом молвы И, ставя строфу на строфу, Пою эпоху свою, Гниющую с головы. II
Был в Александрии маяк знаменитый,[79] и был Столп Вавилонский вахтенной книгой плывущих по небу светил; И Шелли башни свои — твердыни раздумий — в мечтах возводил.[80] Я провозглашаю, что эта башня — мой дом, Лестница предков — ступени, кружащие каторжным колесом; Голдсмит и Свифт, Беркли и Бёрк[81] брали тот же подъем. Свифт, в исступленьи пифийском проклявший сей мир, Ибо сердцем истерзанным влекся он к тем, кто унижен и сир, Голдсмит, со вкусом цедивший ума эликсир, И высокомысленный Бёрк, полагавший так, Что государство есть древо, империя листьев и птах, Чуждая мертвой цифири, копающей прах. И благочестивейший Беркли, считавший сном Этот скотский бессмысленный мир с его расплодившимся злом: Отврати от него свою мысль — и растает фантом. Яростное негодованье[82] и рабская кабала — Шпоры творческой воли, движители ремесла, Все, что не Бог, в этом пламени духа сгорает дотла. III
Свет от луны сияющим пятном Лег на пол, накрест рамою расчерчен; Века прошли, но он все так же млечен, И крови жертв не различить на нем. На этом самом месте, хмуря брови, Стоял палач, творящий свой обряд, Злодей наемный и тупой солдат Орудовали. Но ни капли крови Не запятнало светлого луча. Тяжелым смрадом дышат эти стены! И мы стоим здесь, кротки и блаженны, Блаженнейшей луне рукоплеща. IV
На пыльных стеклах[83] — бабочек ночных Узоры: сколько здесь на лунном фоне Восторгов, замираний и агоний! Шуршат в углах сухие крылья их. Ужели нация подобна башне, Гниющей с головы? В конце концов, Что мудрость? Достоянье мертвецов, Ненужное живым, как день вчерашний. Живым лишь силы грешные нужны: Все здесь творится грешными руками; И беспорочен только лик луны, Проглянувшей в разрыв меж облаками. ВИЗАНТИЯ
Отхлынул пестрый сор и гомон дня, Спит пьяная в казармах солдатня, Вслед за соборным гулким гонгом[84] стих И шум гуляк ночных; Горит луна, поднявшись выше стен, Над всей тщетой И яростью людской, Над жаркой слизью человечьих вен. Плывет передо мною чья-то тень, Скорей подобье, чем простая тень, Ведь может и мертвец распутать свой Свивальник гробовой; Ведь может и сухой, сгоревший рот Прошелестеть в ответ, Пройдя сквозь тьму и свет, — Так в смерти жизнь и в жизни смерть живет.[85] И птица, золотое существо, Скорее волшебство, чем существо, Обычным птицам и цветам упрек, Горласта, как Плутонов петушок,[86] И, яркой раздраженная луной, На золотом суку Кричит кукареку Всей лихорадке и тщете земной. В такую пору языки огня, Родившись без кресала и кремня, Горящие без хвороста и дров Под яростью ветров, Скользят по мрамору дворцовых плит: Безумный хоровод, Агония и взлет, Огонь, что рукава не опалит. Вскипает волн серебряный расплав; Они плывут, дельфинов оседлав, Чеканщики и златомастера — За тенью тень! — и ныне, как вчера, Творят мечты и образы плодят; И над тщетой людской, Над горечью морской Удары гонга рвутся и гудят… ТРИ ЭПОХИ
Рыба Шекспира плескалась в бескрайних морях, Рыба романтиков билась в прибрежных волнах. Что за рыбешка корчится здесь на камнях? ВЫБОР
I
Путь человечий — Между двух дорог. Слепящий факел Или жаркий смерч Противоречий Разрывает мрак. Внезапный тот ожог Для тела — смерть, Раскаяньем Его зовет душа. Чем утешаться, если это так? II
Есть дерево,[87] от комля до вершины Наполовину в пламени живом, В росистой зелени наполовину; Бушует древо яростным костром И тень прохладную струит в долину; Но тот, кто меж листвою и огнем Повесил Аттиса изображенье,[88] Преодолел печаль и искушенье. III
Добудь себе сто сундуков добра, Купайся у признанья в резком свете, Гальванизируй дни и вечера, — Но на досуге поразмысль над этим: Прелестных женщин манит мишура, Хотя наличные нужней их детям; А утешенья, сколько ни живи, Не обретешь ни в детях, ни в любви. Так вспомни, что дорога коротка, Пора готовиться к своей кончине И этой мысли после сорока Все подчинить, чем только жив отныне: Да не размечет попусту рука Твоих трудов и дней в летейской тине; Так выстрой жизнь, чтобы в конце пути, Смеясь и торжествуя, в гроб сойти. IV
Полвека — славный перевал;[89] Я в лондонском кафе читал, Поглядывая из угла; Пустая чашка и журнал На гладком мраморе стола. Я на толпу глядел — и вдруг Так озарилось все вокруг, Сошла такая благодать, Что пять каких-нибудь минут Я сам бы мог благословлять. V
Скользит ли солнца теплый луч По облачной листве небес, Или месяц из-за туч Серебрит озерный плёс, — Никакой не в радость вид: Так совесть гнет меня и бременит. Все, что я по дурости сболтнул Или сделал невпопад, Все, что хотел, но не дерзнул Много лет тому назад, — Вспоминаю сквозь года И, как от боли, корчусь от стыда. VI[90]
Внизу синели жилы рек, Плыл над долиной жатвы звон, Когда владыка Джу изрек, Стряхнув с поводьев горный снег: «Да минет это все, как сон!» Какой-то город средь степей Возник — Дамаск иль Вавилон; И, белых придержав коней, Воскликнул грозный царь царей: «Да минет это все, как сон!» Две ветви — солнца и луны — Произрастают испокон Из сердца, где ютятся сны. О чем все песни сложены? «Да минет это все, как сон!» VII[91]
Душа
Оставь мечты, верь в истину простую. Сердце
Но где же тему песен обрету я? Душа
Исайи угль![92] Что может быть желанней? Сердце
Есть девственней огонь и первозданней! Душа
Один есть путь, к спасению пригодный. Сердце
Что пел Гомер — не грех ли первородный? VIII
Неужто нам, фон Гюгель,[93] не по пути — притом Что оба мы святыни чтим и чудо признаем? Святой Терезы[94] телеса, нетленны и чисты, Сочатся амброю густой из-под резной плиты, Целительным бальзамом… Не та ли здесь рука[95] Трудилась, что когда-то фараона облекла В пелены благовоний? Увы, я был бы рад Христианином истым стать, уверовать в догмат, Столь утешительный в гробу; но мой удел иной, Гомера некрещеный дух — вот мой пример честной. Из мощи — сласть,[96] сказал Самсон, на выдумки горазд; Ступай же прочь, фон Гюгель, и Господь тебе воздаст. СОЖАЛЕЮ О СКАЗАННОМ СГОРЯЧА
Я распинался пред толпой,[97] Пред чернью самою тупой; С годами стал умней. Но что поделать мне с душой Неистовой моей? Друзья лечили мой порок, Великодушия урок Я вызубрил уже; Но истребить ничем не смог Фанатика в душе. Мы все — Ирландии сыны, Ее тоской заражены И горечью с пелён. И я — в том нет моей вины — Фанатиком рожден. ТРИУМФ ЖЕНЩИНЫ
Я любила дракона, пока ты ко мне не пришел, Потому что считала любовь неизбежной игрой; Соблюдать ее правила, кажется, труд не тяжел, — Но бывает занятно и даже приятно порой Скуку будней развеять, блеснув загорелым плечом, Скоротать полчаса за одной из невинных забав. Но ты встал средь змеиных колец с обнаженным мечом; Я смеялась, как дура, сперва ничего не поняв. Но ты змея сразил и оковы мои разорвал, Легендарный Персей иль Георгий,[98] отбросивший щит, И в лицо нам, притихшим, ревет налетающий шквал, И волшебная птица над нами в тумане кричит. РАССТАВАНИЕ
Он
Мне пора уходить, Чтоб застичь не успели Сторожа. Эти трели Означают рассвет. Она
Нет, возлюбленный, нет: Соловей умоляет Поцелуи продлить И зарю отгоняет. Он
Вот уж утро, смотри, Поднялось над горою… Она
Это свет от луны! Он
Птичий щебет… Она
Пустое! Ночь над миром. Темны Перевалы мои. Из цикла «Слова, возможно, для музыки»
(1931)
БЕЗУМНАЯ ДЖЕЙН И ЕПИСКОП
В полночь, как филин прокличет беду, К дубу обугленному приду (Все перемесит прах). Мертвого вспомню дружка своего И прокляну пустосвята того, Кто вертопрахом ославил его: Праведник и вертопрах. Чем ему Джек так успел насолить? Праведный отче, к чему эта прыть? (Все перемесит прах.) Ох уж и яро бранил он нас, Книгой своей, как дубиной, тряс, Скотство творите вы напоказ! Праведник и вертопрах. Снова, рукой постаревшей грозя, Сморщенною, как лапка гуся (Все перемесит прах), Он объясняет, что значит грех, Старый епископ — смешной человек. Но, как березка, стоял мой Джек: Праведник и вертопрах. Джеку я девство свое отдала, Ночью под дубом его ждала (Все перемесит прах). А притащился бы этот — на кой Нужен он — тьфу! — со своею тоской, Плюнула бы и махнула рукой: Праведник и вертопрах. БЕЗУМНАЯ ДЖЕЙН О БОГЕ
Тот, кто меня любил, Просто зашел с дороги, Ночку одну побыл, А на рассвете — прощай, И спасибо за чай: Все остается в Боге. Высь от знамен черна, Кони храпят в тревоге, Пешие, как стена Против другой стены, Лучшие — сражены: Все остается в Боге. Дом, стоявший пустым Столько, что на пороге Зазеленели кусты, Вдруг в огнях просиял, Словно там будет бал: Все остается в Боге. Вытоптанная, как тропа, Помнящая все ноги (Их же была толпа), — Радуется плоть моя И ликует, поя: Все остается в Боге. БЕЗУМНАЯ ДЖЕЙН ГОВОРИТ С ЕПИСКОПОМ
Епископ толковал со мной, Внушал и так и сяк: «Твой взор потух, обвисла грудь, В крови огонь иссяк; Брось, — говорит, — свой грязный хлев, Ищи небесных благ». «А грязь и высь — они родня, Без грязи выси нет! Спроси могилу и постель — У них один ответ: Из плоти может выйти смрад, Из сердца — только свет. Бывает женщина в любви И гордой и блажной, Но храм любви стоит, увы, На яме выгребной;[99] О том и речь, что не сберечь Души — другой ценой». КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Спи, любимый, отрешись От трудов и от тревог, Спи, где сон тебя застал; Так с Еленою Парис, В золотой приплыв чертог, На рассвете засыпал. Спи таким блаженным сном, Как с Изольдою Тристан На поляне в летний день; Осмелев, паслись кругом, Вскачь носились по кустам И косуля, и олень. Сном таким, какой сковал Крылья лебедя[100] в тот миг, Как, свершив судьбы закон, Словно белопенный вал, Отбурлил он и затих, Лаской Леды усыплен. В НЕПОГОДУ
Захлопни ставни, дверь запри, Пускай ветра кричат И в стены бьют, как будто там С цепи сорвался ад; Мир за окном сошел с ума, Ослеп, как снегопад. На полке Туллий и Назон[101] Стоят с Гомером в ряд; Платон раскрыт. Подумай, друг, Как много лет назад Мы были парою юнцов, Слепых, как снегопад. Ты что вздохнул, старинный друг, Что вздрогнул невпопад? Я вздрогнул вдруг, вообразив, Что даже сам Сократ Бывал безумным, как метель, Слепым, как снегопад. «Я РОДОМ ИЗ ИРЛАНДИИ»
«Я родом из Ирландии, Святой земли Ирландии, — Звал голос нежный и шальной, — Друг дорогой, пойдем со мной Плясать и петь в Ирландию!» Но лишь единственный из всех В той разношерстной братии, Один угрюмый человек В чудном заморском платье К ней повернулся от окна: «Неблизкий путь, сестра; Часы бегут, а ночь темна, Промозгла и сыра». «Я родом из Ирландии, Святой земли Ирландии, — Звал голос нежный и шальной, — Друг дорогой, пойдем со мной Плясать и петь в Ирландию!» «Там косоруки скрипачи, — Он закричал отчаянно, — И неучи все трубачи, И трубы их распаяны! Пускай колотят в барабан, С размаху струны рвут, — Какой поверит здесь болван, Что лучше там, чем тут?» «Я родом из Ирландии, Святой земли Ирландии, — Звал голос нежный и шальной, — Друг дорогой, пойдем со мной Плясать и петь в Ирландию!» ТОМ-СУМАСШЕДШИЙ
Вот что сказал мне Том-сумасшедший, В роще под дубом дом свой нашедший: «Что меня с толку-разуму сбило,[102] Что замутило зоркий мой взгляд? Что неизменный свет превратило Ясного неба — в горечь и чад? Хаддон, и Даддон, и Дэнил О’Лири[103] Ходят по миру, девок мороча, Все бы им клянчить, пьянствовать или Стих покаянный всласть распевать; Эх, не сморгнули б старые очи — Век бы мне в саване их не видать! Все, что встает из соли и пыли, — Зверь, человек ли, рыба иль птица, Конь, кобылица, волк и волчица, — Взору всевидящему предстает В истинном их полнокровьи и силе; Верю, что Божий зрачок не сморгнет». Из книги «Полнолуние в марте»
(1935)
МОЛИТВА СТАРИКА
Избави боже от стихов, Рожденных лишь умом: Их нужно в трепете зачать И выносить нутром. Тот прав, кто мудростью своей Пожертвовать готов И ради песни превзойти Шутов и дураков. Молюсь — хотя молиться мне Отвычно, может быть, — Чтоб мог я, старый, до конца Буянить и блажить. ГОРА МЕРУ[104]
Мир держится на многих обручах Людских иллюзий, кое-как скреплен В единое. Но мыслям нет препон — Не может ум, превозмогая страх, Не рыть, не рыскать вдоль, и вглубь, и вброд Веков бессчетных, ревностью палим, — Пока в пустыню правды не придет: Прощайте, Греция, Египет, Рим! Монахи на святой горе Меру, В пещере снежной прячась до утра Или дрожа на ледяном ветру, Полунагие, знают, что вчера — Прошло вчера, а завтрашний восход Его и тени в мире не найдет. УШКО ИГЛЫ
Весь этот бурный бытия поток Сперва в ушко игольное протек. Все, что на свет рождается из тьмы, Должно прорваться сквозь ушко иглы. Из «Последних стихотворений»
