(1903)
НЕ ОТДАВАЙ ЛЮБВИ ВСЕГО СЕБЯ
Не отдавай любви всего себя; Тот, кто всю душу дарит ей, любя, Неинтересен женщине — ведь он Уже разгадан и определен. Любовь занянчить — значит умертвить; Ее очарованье, может быть, В том, что непрочно это волшебство. О, никогда не отдавай всего! Запомни, легче птичьего пера Сердца любимых, страсть для них игра. В игре такой беспомощно нелеп Кто от любви своей и глух, и слеп. Поверь тому, что ведает финал: Он все вложил в игру — и проиграл. ПРОКЛЯТИЕ АДАМА
В тот вечер мы втроем сидели в зале И о стихах негромко рассуждали, Следя, как дотлевал последний луч. «Строку, — заметил я, — хоть месяц мучь, Но если нет в ней вспышки озаренья, Бессмысленны корпенье и терпенье. Уж лучше на коленях пол скоблить На кухне иль кайлом каменья бить В палящий зной, чем сладостные звуки Мирить и сочетать. Нет худшей муки, Чем этот труд, что баловством слывет На фоне плотско-умственных забот Толпы — или, как говорят аскеты, В миру». — И замолчал. В ответ на это Твоя подруга (многих сокрушит Ее лица наивно-кроткий вид И голос вкрадчивый) мне отвечала: «Нам, женщинам, известно изначала, Хоть это в школе не преподают, — Что красота есть каждодневный труд». «Да, — согласился я, — клянусь Адамом, Прекрасное нам не дается даром; Как ни вздыхай усердный ученик, Как ни листай страницы пыльных книг, Выкапывая в них любви примеры — Былых веков высокие химеры, Но если сам влюблен — какой в них толк?» Любви коснувшись, разговор умолк. День умирал, как угольки в камине; Лишь в небесах, в зеленоватой сини, Дрожала утомленная луна, Как раковина хрупкая, бледна, Источенная времени волнами. И я подумал (это между нами), Что я тебя любил, и ты была Еще прекрасней, чем моя хвала; Но годы протекли — и что осталось? Луны ущербной бледная усталость. БЛАЖЕННЫЙ ВЕРТОГРАД
(Скача верхом на деревянной скамейке)
Любой бы фермер зарыдал, Облив слезами грудь, Когда б узрел блаженный край, Куда мы держим путь. Там реки полны эля, Там лето — круглый год, Там пляшут королевы, Чьи взоры — синий лед, И музыканты пляшут, Играя на ходу, Под золотой листвою В серебряном саду. Но рыжий лис протявкал: «Не стоит гнать коня». Тянуло солнце за узду, И месяц вел меня, Но рыжий лис протявкал: «Потише, удалец! Страна, куда ты скачешь, — Отрава для сердец». Когда там жажда битвы Найдет на королей, Они снимают шлемы С серебряных ветвей; Но каждый, кто упал, восстал, И кто убит, воскрес; Как хорошо, что на земле Не знают тех чудес: Не то швырнул бы фермер Лопату за бугор — И ни пахать, ни сеять Не смог бы с этих пор. Но рыжий лис протявкал: «Не стоит гнать коня». Тянуло солнце за узду, И месяц вел меня, Но рыжий лис протявкал: «Потише, удалец! Страна, куда ты скачешь, — Отрава для сердец». Снимает Михаил трубу С серебряной ветлы И звонко подает сигнал Садиться за столы. Выходит Гавриил из вод, Хвостатый, как тритон, С рассказами о чудесах, Какие видел он, И наливает дополна Свой золоченый рог, И пьет, покуда звездный хмель Его не свалит с ног. Но рыжий лис протявкал: «Не стоит гнать коня». Тянуло солнце за узду, И месяц вел меня, Но рыжий лис протявкал: «Потише, удалец! Страна, куда ты скачешь, — Отрава для сердец». Из книги «Зеленый шлем и другие стихотворения»
(1910)
СЛОВА
«Моей любимой невдомек, — Подумалось недавно мне, — Что сделал я и чем помог Своей измученной стране». Померкло солнце предо мной, И ускользающую нить Ловя, припомнил я с тоской, Как трудно это объяснить, Как восклицал я каждый год, Овладевая тайной слов: «Теперь она меня поймет, Я объяснить готов». Но если бы и вышло так, На что сгодился б вьючный вол? Я бы свалил слова в овраг И налегке побрел. НЕТ ДРУГОЙ ТРОИ
За что корить мне ту, что дни мои Отчаяньем поила вдосталь, — ту, Что в гуще толп готовила бои, Мутя доверчивую бедноту И раздувая в ярость их испуг? Могла ли умиротворить она Мощь красоты, натянутой, как лук, Жар благородства, в наши времена Немыслимый, — и, обручась с тоской, Недуг отверженности исцелить? Что было делать ей, родясь такой? Какую Трою новую спалить? МУДРОСТЬ ПРИХОДИТ В СРОК
Не в кроне суть, а в правде корневой; Весною глупой юности моей Хвалился я цветами и листвой; Пора теперь усохнуть до корней. ОДНОМУ ПОЭТУ, КОТОРЫЙ ПРЕДЛАГАЛ МНЕ ПОХВАЛИТЬ ВЕСЬМА СКВЕРНЫХ ПОЭТОВ, ЕГО И МОИХ ПОДРАЖАТЕЛЕЙ
Ты говоришь: ведь я хвалил других За слово точное, за складный стих. Да, было дело, и совет неплох; Но где тот пес, который хвалит блох? СОБЛАЗНЫ
Что от стихов меня не отрывало? То гордой девы лик, а то, бывало, Мои «страдающие земляки» (Иль правящие ими дураки). Все это сплыло, все прошло. Когда-то При звуках песни, дерзкой и крылатой, Мечтатель, я всегда воображал, Что у певца за поясом кинжал. Теперь томлюсь единственным соблазном — Как рыба, стать холодным и бесстрастным. Из книги «Ответственность»
(1914)
СЕНТЯБРЬ 1913 ГОДА
Вы образумились? Ну что ж! Молитесь богу барыша, Выгадывайте липкий грош, Над выручкой своей дрожа; Вам — звон обедни и монет, Кубышка и колокола… Мечты ирландской больше нет, Она с О’Лири[34] в гроб сошла. Но те — святые имена[35] — Что выгадать они могли, С судьбою расплатясь сполна, Помимо плахи и петли? Как молнии слепящий след — Их жизнь, сгоревшая дотла! Мечты ирландской больше нет, Она с О’Лири в гроб сошла. Затем ли разносился стон Гусиных стай в чужом краю?[36] Затем ли отдал жизнь Вольф Тон[37] И Роберт Эммет[38] — кровь свою? — И все безумцы прежних лет, Что гибли, не склонив чела? Мечты ирландской больше нет, Она с О’Лири в гроб сошла. Но если павших воскресить — Их пыл и горечь, боль и бред, — Вы сразу станете гнусить: «Из-за какой-то рыжей Кэт[39] Напала дурь на молодежь…» Да что им поздняя хула! Мечты ирландской не вернешь, Она с О’Лири в гроб сошла. ДРУГУ, ЧЬИ ТРУДЫ ПОШЛИ ПРАХОМ
Не потому, что кроток, А просто — честней смолчать; Сам знаешь, луженых глоток Тебе не перекричать. Признай свое пораженье Пред наглостью наглеца, Который врет без зазренья, Не напрягая лица. Есть вещи важней победы, Заманчивой со стороны; Блюди же тайну и следуй Примеру шальной струны, Играющей средь развалин, Вдали от ферм и свиней, И будь душой беспечален, — Хоть нет ничего трудней. СКОРЕЙ БЫ НОЧЬ
Средь бури и борьбы Она жила, мечтая О гибельных дарах, С презреньем отвергая Простой товар судьбы: Жила, как тот монарх, Что повелел в день свадьбы Из всех стволов палить, Бить в бубны и горланить, Трубить и барабанить, — Скорей бы день спровадить И ночь поторопить. КАК БРОДЯГА ПЛАКАЛСЯ БРОДЯГЕ
«Довольно мне по свету пыль глотать, Пора бы к месту прочному пристать, — Бродяга спьяну плакался бродяге, — И о душе пора похлопотать». «Найти жену и тихий уголок, Прогнать навек бесенка из сапог, — Бродяга спьяну плакался бродяге, — И злющего бесенка между ног». «Красотки мне, ей-богу, не нужны, Средь них надежной не найти жены, — Бродяга спьяну плакался бродяге, — Ведь зеркало — орудье Сатаны». «Богачки тоже мне не подойдут, Их жадность донимает, словно зуд, — Бродяга спьяну плакался бродяге, — Они и шуток даже не поймут». «Завел бы я семью, родил ребят И по ночам бы слушал, выйдя в сад, — Бродяга спьяну плакался бродяге, — Как в небе гуси дикие кричат». ДОРОГА В РАЙ
Когда прошел я Уинди-Гэп,[40] Полпенни дали мне на хлеб, Ведь я шагаю прямо в рай; Повсюду я как званый гость, Пошарит в миске чья-то горсть И бросит мне селедки хвост: А там что царь, что нищий — все едино. Мой братец Мортин сбился с ног, Подрос грубиян, его сынок, А я шагаю прямо в рай; Несчастный, право, он бедняк, Хоть полон двор его собак, Служанка есть и есть батрак: А там что царь, что нищий — все едино. Разбогатеет нищеброд, Богатый в бедности помрет, А я шагаю прямо в рай; Окончив школу, босяки Засушат чудные мозги, Чтоб набивать деньгой чулки: А там что царь, что нищий — все едино. Хоть ветер стар, но до сих пор Играет он на склонах гор, А я шагаю прямо в рай; Мы с ветром старые друзья, Ведет нас общая стезя, Которой миновать нельзя: А там что царь, что нищий — все едино. ВЕДЬМА
Бейся лбом, ради денег терпя, Наживай капитал, Будто с грязною ведьмой тебя Сатана сочетал; А когда ты иссяк и устал, Свел тебя напослед С той, кого ты с тоскою искал Столько дней, столько лет. МОГИЛА В ГОРАХ
Лелей цветы, коль свеж их аромат, И пей вино, раз кубок твой налит; В ребре скалы дымится водопад, Отец наш Розенкрейц[41] в могиле спит. Танцуй, плясунья! Не смолкай, флейтист! Пусть будет каждый лоб венком увит И каждый взор от нежности лучист, Отец наш Розенкрейц в могиле спит. Вотще, вотще! Терзает темноту Ожог свечи, и водопад гремит; В камеи глаз укрыв свою мечту, Отец наш Розенкрейц в могиле спит. ПЛАЩ
Я сшил из песен плащ, Узорами украсил Из древних саг и басен От плеч до пят. Но дураки украли[42] И красоваться стали На зависть остальным. Оставь им эти песни, О Муза! Интересней Ходить нагим. Из книги «Дикие лебеди в Куле»
(1919)
МРАМОРНЫЙ ТРИТОН
Мечтаньями истомлен, Стою я — немолодой Мраморный мудрый тритон[43] Над текучей водой. Каждый день я гляжу На даму души своей И с каждым днем нахожу Ее милей и милей. Я рад, что сберег глаза, И слух отменный сберег, И мудрым от времени стал, Ведь годы мужчине впрок. И все-таки иногда Мечтаю, старый ворчун: О, если б встретиться нам, Когда я был пылок и юн! И вместе с этой мечтой Старясь, впадаю в сон, Мраморный мудрый тритон Над текучей водой. ЗАЯЧЬЯ КОСТОЧКА
Бросить бы мне этот берег И уплыть далеко — В тот край, где любят беспечно И забывают легко, Где короли под дудочку Танцуют среди дерев — И выбирают на каждый танец Новых себе королев. И там, у кромки прилива, Я нашел бы заячью кость, Дырочку просверлил бы И посмотрел насквозь На мир, где венчают поп и дьячок, На старый, смешной насквозь Мир — далеко, далеко за волной, — Сквозь тонкую заячью кость. СОЛОМОН — ЦАРИЦЕ САВСКОЙ
Так пел Соломон[44] подруге, Любимой Шебе своей, Целуя смуглые руки И тонкие дуги бровей: «Уже рассвело и смерклось, А наши с тобой слова Все кружат и кружат вокруг любви, Как лошадь вокруг столба». Так Шеба царю пропела, Прижавшись к нему тесней: «Когда бы мой повелитель Избрал беседу важней, Еще до исхода ночи Он догадался б, увы, Что привязь ума короче, Чем вольная связь любви». Так пел Соломон царице, Целуя тысячу раз Ее арабские очи: «Нет в мире мудрее нас, Открывших, что, если любишь, Имей хоть алмаз во лбу, Вселенная — только лошадь, Привязанная к столбу». СЛЕД
Красивых я встречал, И умных были две, — Да проку в этом нет. Там до сих пор в траве, Где заяц ночевал, Не распрямился след. ЗНАТОКИ
Хрычи, забыв свои грехи, Плешивцы в сане мудрецов Разжевывают нам стихи, Где бред любви и пыл юнцов. Ночей бессонных маета И — безответная мечта. По шею в шорохе бумаг, В чаду чернильном с головой, Они от буквы — ни на шаг, Они за рамки — ни ногой. Будь столь же мудрым их Катулл, Мы б закричали: «Караул!» ФАЗЫ ЛУНЫ
Старик прислушался, взойдя на мост; Он шел со спутником своим на юг Ухабистой дорогой. Их одежда Была изношена, и башмаки Облипли глиной, но шагали ровно К какому-то далекому ночлегу. Луна взошла… Старик насторожился. Ахерн[45]
Что там плеснуло? Робартис
Выдра в камышах; Иль водяная курочка нырнула С той стороны моста. Ты видишь башню? Там свет в окне. Он все еще читает, Держу пари. До символов охоч, Как все его собратья, это место Не потому ль он выбрал, что отсюда Видна свеча на той старинной башне, Где мильтоновский размышлял философ[46] И грезил принц-мечтатель Атанас,[47] — Свеча полуночная — символ знанья, Добытого трудом. Но тщетно он Сокрытых истин ищет в пыльных книгах, Слепец! Ахерн
Ты знаешь все, так почему бы Тебе не постучаться в эту дверь И походя не обронить намека? — Ведь сам не сможет он найти ни крошки Того, что для тебя — насущный хлеб. Робартис
Он обо мне писал в экстравагантном Эссе — и закруглил рассказ на том, Что, дескать, умер я.[48] Пускай я умер! Ахерн
Спой мне о тайнах лунных перемен: Правдивые слова звучат, как песня. Робартис
Есть ровно двадцать восемь фаз луны;[49] Но только двадцать шесть для человека Уютно-зыбких, словно колыбель; Жизнь человеческая невозможна Во мраке полном и при полнолуньи От первой фазы до средины диска В душе царят мечты — и человек Блажен всецело, словно зверь иль птица. Но чем круглей становится луна, Тем больше в нем причуд честолюбивых Является, и хоть ярится ум, Смиряя плеткой непокорность плоти, Телесная краса все совершенней. Одиннадцатый минул день — и вот Афина тащит за власы Ахилла, Повержен Гектор в прах, родится Ницше: Двенадцатая фаза — жизнь героя. Но прежде чем достигнуть полноты, Он должен, дважды сгинув и вокреснув, Бессильным стать, как червь. Сперва его Тринадцатая фаза увлекает В борьбу с самим собой, и лишь потом, Под чарами четырнадцатой фазы, Душа смиряет свой безумный трепет И замирает в лабиринтах сна! Ахерн
Спой до конца, пропой о той награде, Что этот путь таинственный венчает. Робартис
Мысль переходит в образ, а душа — В телесность формы; слишком совершенны Для колыбели перемен земных, Для скуки жизни слишком одиноки, Душа и тело, слившись, покидают Мир видимостей. Ахерн
Все мечты души Сбываются в одном прекрасном теле. Робартис
Ты это знал всегда, не так ли? Ахерн
В песне Поется дальше о руках любимых, Прошедших боль и смерть, сжимавших посох Судьи, плеть палача и меч солдата. Из колыбели в колыбель Переходила красота, пока Не вырвалась за грань души и тела. Робартис
Кто любит, понимает это сердцем. Ахерн
Быть может, страх у любящих в глазах — Предзнание или воспоминанье О вспышке света, о разверстом небе. Робартис
В ночь полнолунья на холмах безлюдных Встречаются такие существа, Крестьяне их боятся и минуют; То отрешенные от мира бродят Душа и тело, погрузясь в свои Лелеемые образы, — ведь чистый, Законченный и совершенный образ Способен победить отъединенность Прекрасных, но пресытившихся глаз. На этом месте Ахерн рассмеялся Своим надтреснутым, дрожащим смехом, Подумав об упрямом человеке, Сидящем в башне со свечой бессонной. Робартис
Пройдя свой полдень, месяц на ущербе. Душа дрожит, кочуя одиноко Из колыбели в колыбель. Отныне Переменилось все. Служанка мира, Она из всех возможных избирает Труднейший путь. Душа и тело вместе Приемлют ношу. Ахерн
Перед полнолуньем Душа стремится внутрь, а после — в мир. Робартис
Ты одинок и стар и никогда Книг не писал: твой ум остался ясен. Знай, все они — купец, мудрец, политик, Муж преданный и верная жена — Из зыбки в зыбку переходят вечно — Испуг, побег — и вновь перерожденье, Спасающее нас от снов. Ахерн
Пропой О тех, что, круг свершив, освободились. Робартис
Тьма, как и полный свет, их извергает Из мира, и они парят в тумане, Перекликаясь, как нетопыри; Желаний лишены, они не знают Добра и зла, и торжества смиренья; Их речи — только восклицанья ветра В кромешной мгле. Бесформенны и пресны, Как тесто, ждущее печного жара, Они, что миг, меняют вид. Ахерн
А дальше? Робартис
Когда же перемесится квашня Для новой выпечки Природы, — вновь Возникнет тонкий серп — и колесо Опять закружится. Ахерн
Но где же выход? Спой до конца. Робартис
Горбун, Святой и Шут Идут в конце. Горящий лук, способный Стрелу извергнуть из слепого круга — Из яростно кружащей карусели Жестокой красоты и бесполезной, Болтливой мудрости, начертан между Уродством тела и души юродством. Ахерн
Когда б не долгий путь, нам предстоящий, Я постучал бы в дверь, встал у порога Под балками суровой этой башни, Где мудрость он мечтает обрести, — И славную бы с ним сыграл я шутку! Пусть он потом гадал бы, что за пьяный Бродяга заходил, что означало Его бессмысленное бормотанье: «Горбун, Святой и Шут идут в конце, Перед затменьем». Голову скорей Сломает он, но не откроет правды. Он засмеялся над простой разгадкой Задачи, трудной с виду, — нетопырь Взлетел и с писком закружил над ними. Свет в башне вспыхнул ярче и погас.
