Помоги проекту - поделись книгой:
КНИГА ТРЕТЬЯ
I
1. Уже она кончила петь, но меня, жаждущего слушать, застывшего в изумлении со все еще напряженным слухом, приятность песни удерживала. 2. Немного помедлив, я начал: — О высшее утешение изнуренных душ! Столь ободрила ты меня и вескостью суждений, и усладою пенья, что я после этого уже не считаю себя слабей ударов Фортуны. Итак, я не только не страшусь тех крепких лекарств, о которых ты недавно говорила, но, жаждая тебя слушать, настоятельно их требую. — 3. Тогда она молвит: — Я почувствовала это, когда безмолвно и прилежно впивал ты мои речи; сего расположения души твоей я ждала или, вернее, сама добивалась. В самом деле, средства, еще оставшиеся, таковы, что при приеме горчат, но, внутрь принятые, услаждают. 4. Но ты говоришь, что жаждешь слушать: о, каким жаром пламенел бы, узнай ты, куда я намереваюсь тебя вести! — 5. Куда же? — спрашиваю. — К истинному,— отвечает, — счастью, о котором и твоя душа грезит, но узреть его не в силах, ибо взор ее занят призрачными очертаньями{95}. — 6. Тогда я: — Прошу, сделай это и без промедления покажи мне, каково истинное счастье. — 7. Сделаю, — говорит, — ради тебя с охотою; но сперва попытаюсь очертить и изобразить в словах то счастье, которое тебе известней, дабы, когда, рассмотрев его, обратишь глаза в противоположную сторону, ты мог узнать образ истинного блаженства.
I
II
1. Затем, ненадолго потупив взор и как бы удалившись в священную обитель своего разума, она начала так: — 2. Все попеченья смертных, занимаемые трудом многообразных стремлений, разными стезями движутся, однако силятся достичь единой цели, блаженства. Это такое благо, по обретении которого человек ничего более желать не может. 3. Это благо, всех высшее, и все блага в себе заключающее: если бы в нем чего-то недоставало, оно не могло бы быть высшим, ибо вне его оставалось бы нечто, чего можно желать{97}. Итак, очевидно, что блаженство есть состояние совершенное по соединению в нем всех благ{98}. 4. Его, как мы сказали, все смертные пытаются достичь разными тропами: ведь от природы укоренено в людских умах желание истинного блага, но заблужденье, сбивая их с пути, уводит к ложным. 5. Одни, полагая, что владеть высшим благом значит ни в чем не нуждаться, вдаются в труды, чтоб утопать в богатстве; другие же, за благо почитая то, что наиболее достойно благоговения, стараются, добиваясь почестей, снискать уважение сограждан. 6. Есть такие, кто высшее благо находит в высшем могуществе: эти или желают сами царствовать, или стараются быть подле царей. Кому всего лучше кажется знаменитость, те спешат разгласить свое славное имя искусствами войны или мира. 7. Большинство, однако, измеряет плод блага весельем и отрадою; эти счастливейшим почитают обилие удовольствий. 8. Есть и такие, кто в сих вещах меняет местами цель и причину: кто хочет богатства ради власти и наслаждений, а кто власти ищет для денег или для расширения славы. 9. На эти и подобные вещи направлено рвение людских поступков и желаний: таковы знатность и приязнь народная, которые, мнится, приносят какую-то славу, или жена и дети, коих ищут ради удовольствия; обладание друзьями, священнейший род блага, причисляется к дарам не Фортуны, но добродетели, прочее же приобретается ради власти или наслаждения. 10. Далее, ясно, что и телесные блага следует отнести к вышеупомянутым; ведь крепость и крупность, как кажется, наделяют мощью, красота и проворство — известностью, здоровье — удовольствием. 11. Очевидно, что с помощью всего этого жаждут достичь только блаженства; ведь то, чего всякий домогается паче прочего, он почитает высшим благом. Но мы определили, что высшее благо есть блаженство; вследствие этого любому блаженным кажется то состояние, которое ему желанно больше всякого прочего.
12. Вот представлена твоим глазам, так сказать, картина счастия человеческого: богатство, почести, могущество, слава, наслаждения. Принимая в расчет только эти вещи, Эпикур последовательно заключил, что высшее благо есть наслаждение, поскольку все прочие вещи, как представляется, приносят душе удовольствие{99}. 13. Но обращусь к желаниям людей, чей дух, хотя и в помраченье памяти, все же ищет своего блага, но, как пьяный, не знает, какой дорогой вернуться домой{100}. 14. Не кажется ли тебе, что заблуждаются те, кто стремится ни в чем не нуждаться? Но ведь ничто не способно привести к счастью столь совершенному, как состояние, обилующее всяким благом и не нуждающееся ни в чем ином, но себе довлеющее. 15. Ошибаются ли те, кто считает, что наилучшее есть наипаче достойное уважения и почитания? ничуть; ведь не может быть ничтожным и презренным то, чем обладать стремятся и силятся почти все смертные. 16. Ужель могущество не следует числить среди благ? Отчего ж? Разве бессильным и немощным следует считать то, что, доподлинно, всех вещей превосходнее? 17. Ужель знаменитость следует вменять в ничто? Однако нельзя не принимать в расчет, что всякая превосходнейшая вещь представляется также и знаменитейшей.
18. Стоит ли говорить, что блаженство не тревожно, не печально и не подвержено скорбям и тяготам, если даже в малейших вещах люди ищут того, чем приятно обладать и пользоваться? 19. Да, таковы вещи, коими люди хотят обладать, и они желают богатства, чинов, царств, славы и наслаждений по той причине, что с ними думают обрести довольство, уважение, могущество, известность, веселье. 20. Итак, благо есть то, чего люди ищут, столь различные имея желания; здесь легко видеть, сколь велика сила природы, коль скоро мнения, хотя разные и несогласные, сходятся в любви к одной цели—благу.
II
III
1. Вам также, о земные животные, хотя и в скудном отображении, все же грезится ваше начало, и истинную цель блаженства вы так или иначе прозреваете размышлением, хоть и не особенно зорким, и поэтому природное стремление ведет вас к истинному благу и от него же уводит многообразное заблуждение. 2. Посмотри, в самом деле, могут ли люди достичь назначенной цели с помощью того, в чем они полагают обрести блаженство. 3. Ведь если бы деньги, почести и прочее доставляли такое состояние, которое, по всей видимости, не лишено ни одного блага, и мне пришлось бы признать, что человек, овладевая всем этим, делается счастливым. 4. Но если они не в силах исполнить того, что сулят, и многих благ лишены, не обнаруживается ли в них ясно лживый образ блаженства?
5. Прежде всего я спрошу тебя самого, еще недавно утопавшего в богатстве: средь оной изобильнейшей роскоши неужели никогда не смущала твоей души порожденная какой-нибудь несправедливостью тревога? — 6. Напротив, — отвечаю, — не могу припомнить, чтобы душа моя когда-нибудь бывала свободной: всегда меня что-то удручало. — 7. Не оттого ли, что отсутствовало то, чего ты не хотел быть лишенным, или наличествовало то, чего ты не желал иметь? — Именно так, — отвечаю. — 8. Итак, ты хотел, чтобы первое присутствовало, а последнее отсутствовало? — Признаю. — 9. Но тот, — говорит она, — кто чего-то желает, лишен этого? — Лишен. — А кто лишен чего-нибудь, не совершенно довлеет сам себе. — Никоим образом. —10. Итак, ты, полный богатствами, претерпевал сию недостаточность? — Как же иначе? — 11. Следственно, богатства не могут сделать человека ни в чем не нуждающимся и самодовлеющим—а это, кажется, именно то, что они сулят. 12. И, я считаю, особенно заслуживает примечания, что деньги не заключают в своей природе ничего, что помешало бы отнять их у владельца против его воли. — Признаю. — 13. И как не признать, когда каждодневно тот, кто сильнее, похищает их у другого против воли? Ведь отчего происходят жалобы в судах, если не оттого, что требуют вернуть деньги, насильством или обманом похищенные у не желающего? — Да, так.— 14. Следственно, — говорит, — всякий будет вынужден искать помощи извне, дабы уберечь свои деньги.— 15. Кто бы, — отвечаю, — это отрицал! — Но в этом не было бы нужды, если не владеть деньгами, которых можно лишиться. — Без сомнения. — 16. Итак, дело оборачивается противным образом: ведь богатства, с которыми рассчитывали достичь самодостаточности, заставляют скорее нуждаться в чужой помощи. 17. Каким же образом можно изгнать богатством нужду? разве богатые не могут алкать, разве жаждать они неспособны, разве не чувствуют зимней стужи тела людей состоятельных? 18. Ты скажешь: «Однако у имущих людей есть чем утолить голод, чем отогнать жажду и стужу». Но таким образом богатство может лишь смягчить нужду, а не совершенно устранить; ведь если она, непрестанно разевая пасть и чего-нибудь домогаясь, утоляется богатством, неизбежно остается что-то, что надобно еще утолять. 19. Не говорю, что природа довольствуется малейшим, алчность же ничем не насыщается. Поэтому, если богатство не может устранить нужду, но само ее производит, как вы можете думать, что оно дарует довольство?
III
IV
1. «Но чины делают почтенным и уважаемым того, кому достаются». Ужели магистратуры наделены силою прививать добродетель душе того, кто их отправляет, и выдворять оттуда порок? 2. Обыкновенно они не прогоняют порочность, но делают ее заметной. Вот почему мы негодуем, что они часто достаются негодным людям; поэтому Катулл называет Нонния, хоть и восседающего на курульном кресле, желваком{104}. 3. Видишь ли, сколько бесславья дурным людям приносят почести? меньше была бы видна их бесчестность, если б они никакими санами не блистали. 4. И разве тебя самого могли какие бы то ни было опасности склонить к мысли отправлять магистратуру вместе с Декоратом, когда ты видел в нем душу беспутного шута и доносчика? 5. Не можем ведь мы в силу одних должностей считать достойными уважения тех, кого считаем недостойными этих должностей. 6. Но если ты видишь человека, мудростью наделенного, можешь ли счесть, что он недостоин уважения или той мудрости, которою он наделен? — Никоим образом.— 7. Присуще ведь добродетели собственное достоинство, которое она прямо изливает на тех, кому придана. 8. А так как народные почести делать этого не могут, ясно, что они не имеют собственной красоты истинного достоинства.
9. Здесь особенно следует заметить вот что: если человек тем отверженней, чем большее число людей его презирает, то чины, не будучи способны сделать уважаемыми людьми тех, кого они выводят на показ многим, делают негодных еще презреннее. 10. Но не безнаказанно: ведь негодные отплачивают за это чинам, пятная их своим касанием.
11. Но чтобы ты уразумел, что прямого уважения не получить от этих призрачных честей: если человек, многократно отправлявший консульство, по случаю придет к варварским народам, сделает ли должность его уважаемым средь варваров? 12. Будь это у почестей природное преимущество, они не теряли бы своей силы ни в одном народе, подобно тому, как огонь нигде не земле не перестает быть горячим. 13. Но поскольку эту способность придает им не собственная их суть, но неосновательное людское мнение, они улетучиваются, едва оказавшись среди тех, кто не считает их почестями.
14. Но это у внешних народов: а среди тех, у кого сии чины возникли, разве вечно они пребывают? 15. Претура, некогда великая власть, ныне пустой звук и тяжкое бремя сенаторскому сословию; если встарь кто заботился о продовольствии народа, в великой бывал чести, ныне же — что этой должности презреннее? 16. Ибо, как мы сказали немного раньше, вещи, лишенные всякой собственной красы, то получают блеск, то его утрачивают во мнении тех, кто ими пользуется.
17. Итак, если чины не могут сделать никого уважаемым, если, кроме того, их марает прикосновенье дурных людей, если с переменами времени они перестают блистать, если они дешевеют от людского мнения — какая в них заключена желанная красота, не говоря уже о способности придать ее другим?
IV
V
1. Или, может, царства и дружеское с царями обхождение способны сделать человека могущественным? «Почему нет, коли их благоденствие непрестанно длится». 2. Но полна примеров древность, полон и нынешний век, как цари сменяли благоденствие на злополучие. О преславное могущество, которое и для сохранения самого себя оказывается недостаточно действенным!
3. Если же эта власть над царствами есть источник блаженства, разве она, в каком-нибудь краю отсутствуя, не должна уменьшать счастье, приносить страданье? 4. Но хотя широко простираются людские державы, неизбежно остается куда больше народов, над коими никакой царь не властвует. 5. А где прекращается сия сила, делающая людей блаженными, туда вкрадывается бессилие, делающее их несчастными; таким образом царям неизбежно достается большая доля несчастья, чем благополучия.
6. Тиран, познавший опасности своего жребия, уподобил страх, причиняемый царством, боязни меча, над головой висящего{106}. 7. Что же это за власть, которая изгнать укусы тревог, спастись от жала боязней не в силах? Конечно, владыки хотели бы жить спокойно, но не могут: и после этого хвалятся властью! 8. Сочтешь ли ты человека могущественным, если видишь, что он желает того, чего не может добиться; сочтешь ли могущественным того, кто окружает себя клевретами, кто страшащихся его сам сильнее боится, от чьих слуг зависит, чтобы он выглядел могущественным? g. Нужно ли мне говорить о тех, кто близок царям, если я могу показать, что сами царства исполнены столь великой немощи? Сих приближенных повергает царская власть, часто невредимая, часто пошатнувшаяся. 10. Нерон Сенеку, товарища и наставника своего, принудил избрать себе кончину; Папиниана, долго меж придворными могущественного, предал солдатским мечам Антонин{107}. 11. А ведь оба хотели отречься от своего могущества, а Сенека пытался даже имение свое передать Нерону и удалиться на покой{108}; но так как обреченных рухнуть увлекает само их величье, ни тот, ни другой не исполнил желаемого. 12. Итак, что это за могущество, которого страшатся им обладающие, которое когда хочешь иметь, не живешь в безопасности, и когда желаешь сложить, никак не можешь? 13. Защитят ли друзья, которых тебе не добродетель, но Фортуна приобрела? Но кого другом делает счастье, того злополучье недругом сделает. 14. А какая чума сильней вредит, чем недруг средь близких?
V
VI
1. И слава сколь часто обманчивою, сколь часто стыдною бывает! Поэтому справедливо восклицает трагик:
2. Ведь многие часто получали великое имя благодаря ошибочным мнениям народа. Что постыднее можно выдумать? В самом деле, те, кого превозносят без оснований, сами должны были бы устыдиться этих похвал. 3. Если бы оные добыты были заслугами, что они прибавили к совести мудреца, который свое благо измеряет не народной молвой, но истиною совести? 4. Если прекрасным кажется распространять свое имя, следовательно, позорным считается быть в безвестности. 5. Но поскольку, как я сказала раньше, неизбежно будет множество народов, до которых не добраться славе одного человека, выходит, что тот, кого ты считаешь славным, в ближайших частях мира оказывается бесславен. 6. Среди всего этого народную приязнь я считаю недостойной и упоминания, ибо она не происходит от разумного суждения и никогда не бывает долгой и прочной.
7. Далее, кто не видит, сколь пусто, сколь ничтожно имя знатности? Если она обязана собою известности, она чужая; ведь знатность, как представляется, есть некая слава, происходящая от заслуг предков. 8. А если известность порождается молвою, по необходимости должны быть известны те, о ком идет молва, потому тебе блеска не придаст чужая известность, если своей не имеешь. 9. Если же есть в знатности какое-то благо, то, полагаю, лишь одно: наложенная на знатных обязанность не вырождаться из доблести предков.
VI
VII
1. Что же мне говорить об усладах телесных, кои наполняют тебя беспокойством, пока ты их жаждешь, и раскаяньем, когда насытишься? 2. Сколь тяжкие болезни, сколь несносные скорби, как бы плод беспутства, обыкновенно производят они в теле тех, кто их вкушает! 3. Какую отраду доставляет их движенье{112}, не знаю; но что исход удовольствий печален, поймет всякий, кто захочет вспомнить свои наслажденья. 4. Если они могут делать людей блаженными, нет причины, почему бы не назвать блаженными и животных, у которых все стремление к тому, чтоб утолить телесные нужды. 5. Отрада, без сомнения, благороднейшая заключена в жене и детях, но есть высказывание, слишком верно соответствующее природе вещей, что кто-то нашел в сыновьях своих мучителей{113}. Как гложет душу участь детей, какова бы она ни была, не нужно тебе напоминать, испытавшему это и доныне за них тревожному. 6. В этом предмете я соглашаюсь с суждением моего Еврипида{114}, сказавшего, что лишенный детей счастлив в несчастии.
VII
VIII
1. Итак, несомненно, что эти дороги к блаженству суть некое бездорожье и не могут никого привести туда, куда привести сулят. 2. Со сколь же великим злом они спутаны, я покажу вкратце. 3. Итак, пытаешься скопить денег? Отнимешь их у имущего. Хочешь блистать почестями? Будешь умолять дающего их и, желая превзойти прочих честью, унизишься смирением. 4. Могущества ли жаждешь? Подверженный козням подвластных, будешь жить среди опасностей. 5. Славы взыскуешь? Но, влекомый в разные стороны по трудным тропам, лишишься спокойствия. 6. Хотел бы проводить жизнь в удовольствиях? Но кто не презрит и не отвергнет раба подлейшей и непрочнейшей вещи — тела? 7. А те, кто кичится благами тела, — на сколь скудное, сколь непрочное имение вы опираетесь! Разве сможете вы слонов превзойти величиной, быков силой, разве тигров опередите быстротою? 8. Воззрите на пространство небес, на прочность их и скорость, и перестаньте наконец дивиться вещам ничтожным. Впрочем, небо дивно не столько всем этим, сколько тем разумом, коим оно управляется. 9. А красота внешности как тороплива, как скоротечна, переменчивости вешних цветов мимолетней! 10. Если бы, как говорит Аристотель, люди обладали очами Линкея, чтобы их взор проницал сквозь преграды, разве, будь возможно заглянуть в утробу, прекраснейшее на поверхности тело Алкивиада не показалось бы гнуснейшим?{116} Итак, казаться прекрасным тебе не природа твоя позволяет, но слабость взирающих глаз. 11. Оцените же, как чрезмерно ваше желание благ телесных, если вам ведомо, что все, чему вы дивитесь, может истребиться слабым огнем тридневной горячки. 12. Из всего этого можно сделать общий вывод, что вещи, не способные даровать обещанных ими благ и не обладающие совершенством благодаря объединению всех благ, не ведут к блаженству, как некие тропы, и сами не делают людей блаженными.
VIII
IX
1. Теперь достаточно показан образ мнимого счастья; если ты внимательно его рассмотрел, порядок рассуждения требует далее показать, каково счастье истинное. — 2. Конечно, — говорю, — я вижу, что нельзя достичь ни богатством самодостаточности, ни царством — могущества, ни чинами — уважения, ни славою — знаменитости, ни наслаждениями — радости. — А причины, почему это так, ты постиг?— 3. Кажется, я смотрю на них словно через узкую скважину, но желал бы от тебя сведать о том яснее. — 4. Объяснение весьма доступно. То, что по природе просто и неделимо, человеческое заблуждение разделяет и уводит от истинного и совершенного к ложному и несовершенному. Или ты думаешь, что ни в чем не нуждающееся лишено могущества? — Никоим образом. — 5. И справедливо: ведь если есть что-то, в некотором отношении недостаточно сильное, по необходимости оно будет нуждаться в чужой помощи. — Да, так. — 6. Таким образом, у самодостаточности и могущества природа одна и та же. — Видимо, так. — 7. И что же, как ты считаешь, такого рода вещь должна быть презираема или, напротив, паче всего достойна уважения?—В этом, — отвечаю, — нельзя усомниться. — 8. Тогда причтем к самодостаточности и могуществу еще и уважение, дабы рассматривать эти три как одно. — Причтем, если хотим признать истину. — 9. Что же, — говорит она, — считаешь ли ты это единство безвестным и ничтожным или славным всяческою знаменитостью? 10. Посмотри, как бы то, что ты признал ни в чем не нуждающимся, могущественнейшим и достойнейшим всякой почести, не оказалось лишенным славы, которую оно не может доставить себе, и из-за этого не показалось бы в некотором отношении более низким. — 11. Не могу не признать, — говорю я, — что эта вещь, какова она есть, также и славнейшая. — 12. Следственно, мы должны признать, что слава ничем не отличается от трех вышеупомянутых. — Должны. — 13. Итак, то, что не нуждается ни в чем чужом, что может все совершить своими силами, что славно и достопочтенно, — не явствует ли, что оно, кроме того, исполнено радости?— 14. Не могу помыслить,— отвечаю, — откуда бы в него вкрасться какой-нибудь печали; поэтому необходимо признать, что оно полно радости, если держаться сказанного раньше. — 15. Кроме того, в силу вышесказанного необходимо, что хотя названия самодостаточности, могущества, славы, уважения, радости разные, однако сущность их никоим образом не различается. — Это необходимо, — отвечаю.
16. — Итак, то, что едино и просто по природе, человеческая ущербность расчленяет и, силясь стяжать часть вещи, частей не имеющей, не обретает ни доли, которой не существует, ни целого, которого отнюдь не жаждет. — 17. Каким же, — говорю, — образом? — Кто, — отвечает она, — ищет богатств, избегая скудости, не заботится о могуществе, но предпочитает оставаться ничтожным и безвестным и даже отказывается от многих естественных удовольствий, лишь бы не потерять накопленных денег. 18. Однако таким способом не достается самодостаточность тому, кого силы покидают, кого тяготы жалят, кого ничтожество унижает, кого скрывает безвестность. 19. Кто же вожделеет лишь могущества, расточает казну, брезгает наслажденьями и почестью, могущества лишенной, и самое славу не ценит. 20. Но ты видишь, сколь многого ему недостает; ведь иной раз он нуждается в необходимом, снедаемый тревогами, а поскольку не может их разогнать, теряет даже то, к чему больше всего стремился, — могущество. 21. Подобным же образом можно рассудить о почестях, славе, удовольствиях; ведь поскольку всякое из них есть то же, что прочие, любой, кто добивается какого-нибудь из них без прочих, не овладевает и тем, чего жаждет. — 22. А что, — говорю, — если бы кто-нибудь желал получить все разом? — Значит, он желал бы высшего блаженства; но разве обретет он его в тех благах, кои, как нами показано, не могут дать того, что сулят?—23. Никоим образом. — Итак, в этих вещах, кои, взятые по отдельности, считаются способными доставить тот или иной предмет желания, никак не следует искать блаженства. — Согласен, — говорю, — и нельзя сказать ничего справедливей.
24. — Таким образом, — молвит она, — ты теперь знаешь образ и причины мнимого счастья. Обрати же взор разума в противоположную сторону; там тотчас увидишь счастье истинное, которое мы обещали. — 25. Подлинно, — говорю, — это ясно и слепому, и ты показала это счастье немногим раньше, когда усердствовала открыть мне причины мнимого. 26. Ведь, если не обманываюсь, истинное и совершенное счастье есть то, которое делает человека самодостаточным, могущественным, достойным уважения, знаменитым и радостным. 27. Но чтобы ты видела, что я уразумел предмет глубже: если какая вещь способна в самом деле доставить лишь одну из этих вещей (поскольку все они суть одно и то же), то не колеблясь признаю ее за полное блаженство. — 28. Счастлив ты, о мой питомец, в сем мнении, — молвит она, — однако прибавить бы к нему еще одно! — Что именно? — спрашиваю. — 29. Думаешь ли ты, что среди этих смертных и тленных вещей есть что-то, способное вызвать состояние такого рода? — Вовсе нет, — отвечаю, — и это тобою показано так, что большего желать нельзя. — 30. Итак, эти вещи, как представляется, приносят смертным лишь образы истинного блага или некоторые несовершенные блага, истинное же и совершенное благо даровать не могут. — Согласен. — 31. Далее, поскольку ты постиг, что есть истинное счастье, а что лишь прикидывается блаженством, остается теперь научить тебя, где искать истинного. — Этого, — говорю, — я жду уже давно с нетерпением. — 32. Но коль скоро, как угодно было нашему Платону в «Тимее»{118}, даже в малейших делах должно испрашивать божественной помощи, что, по-твоему, надлежит нам ныне сделать, чтобы удостоиться найти обитель высшего блага? — 33. Надобно призвать, — отвечаю я, — отца всего сущего; если пренебречь этим, никакое начало не будет положено подобающим образом. — Ты прав, — отвечает она и тотчас начинает такую песнь:
IX
X
1. И поскольку ты увидел, каков образ несовершенного и совершенного блага, теперь, я полагаю, следует показать, в чем состоит это совершенство счастья. 2. Здесь, я думаю, прежде всего надлежит исследовать, может ли в природе вещей существовать какое-нибудь сего рода благо, которому ты немногим раньше дал определение, дабы нас не обманул пустой призрак нашей мысли, противный истине обсуждаемого предмета. 3. Но нельзя отрицать, что оно существует и представляет собой как бы некий источник всех благ{130}; ведь все, что называют несовершенным, считается таковым по умалению совершенства. 4. Поэтому если в каком-либо роде вещей что-то кажется несовершенным, необходимо, чтобы в нем было и нечто совершенное; ведь если устранить совершенство, нельзя вообразить, откуда возьмется вещь, представляющаяся несовершенной. 5. Ибо природа вещей берет начало не от умаленного и незавершенного, но, выходя от безукоризненного и совершенного, скатывается к сим вещам, последним и скудным. 6. Если же, как мы показали немного раньше, существует некое несовершенное счастье тленного блага, нельзя усомниться, что есть счастье прочное и совершенное. — Основательнейшее, — говорю, — и справедливейшее заключение.
7. — А где, — говорит, — оно обитает, рассуди так. Что Бог, начало всего сущего, есть благо, свидетельствует всеобщее убеждение человеческих душ; ведь если нельзя помыслить ничего лучше Бога, кто усомнится, что Тот, лучше Кого ничего нет, есть благо? 8. Разум же показывает, что Бог есть благо, так, что убеждает, что в Нем заключено благо совершенное. 9. Будь это не так, Он не мог бы быть началом всего сущего, ибо было бы нечто превосходней Его, нечто, обладающее совершенным благом, что оказалось бы предшествующим и более древним, чем Он; ведь все совершенное, очевидно, предшествует менее совершенному. 10. Посему, чтобы рассуждение не вдалось в бесконечность, надобно признать, что высший Бог преисполнен высшего и совершенного блага; но мы установили, что совершенное благо есть истинное блаженство; следственно, необходимо, чтобы истинное блаженство находилось в высшем Боге. — Согласен, — отвечаю: — этому никоим образом нельзя возразить.— 11. Но прошу тебя, — говорит она, — посмотри, можешь ли твердым и нерушимым образом доказать нами сказанное, а именно, что высший Бог преисполнен высшего блага. — Каким же, — говорю, — образом? — 12. Не думай, что Отец всего сущего получил извне оное высшее благо, коим, как сказано, Он исполнен, или же по природе обладает им так, чтобы сущности обладающего Бога и обладаемого блаженства мыслились различными. 13. Ведь если ты сочтешь это благо полученным извне, то можешь считать, что давшее его превосходней получившего; однако мы весьма основательно утверждаем, что Бог превосходнее всех вещей. 14. Если же благо по природе Ему присуще, но по понятию от Него отлично, то когда мы говорим о Боге как начале сущего, пусть тот, кто способен, вообразит, кто мог бы соединить эти различные вещи. 15. Наконец, то, что отлично от какой-то вещи, не есть то, от чего оно мыслится отличным; следственно, то, что отлично по своей природе от высшего блага, не есть высшее благо; но нечестиво так мыслить о Том, над Кем, очевидно, нет ничего превосходнее. 16. Ведь бесспорно, что никакая вещь по природе не может быть лучше своего начала, вследствие чего я справедливейшим рассуждением заключу, что то, что есть начало всего, есть также по своей сущности высшее благо. — Весьма справедливо, — говорю я. — 17. Но мы приняли, что высшее благо есть блаженство. — Да, так. — Значит, необходимо признать, что Бог есть сие самое блаженство. — Предыдущим положениям, — говорю, — возражать не могу и вижу, что нынешний вывод из них следует.
18. — Посмотри же, — молвит она, — нельзя ли то же самое основательней доказать из того, что два высших блага, кои между собой различны, не могут существовать. 19. В самом деле, ясно, что из двух разнящихся благ одно не есть то, что есть другое; следственно, ни одно из них не может быть совершенным, коль скоро одному недостает другого. Но несовершенное, очевидно, не может быть высшим; итак, никоим образом не может быть различия меж высшими благами. 20. Однако мы сделали вывод, что блаженство и Бог суть высшее благо, из чего необходимо вытекает, что существует высшее блаженство и что оно есть высшее Божество. — 21. Нельзя, — говорю, — вывести заключения ни по сути дела истиннее, ни по рассуждению основательнее, ни Богу приличнее.
22. — А сверх сего, — молвит она, — как геометры обыкновенно выводят из доказанных положений то, что они называют порисмами, так и я предложу тебе своего рода королларий. 23. Поскольку, стяжав блаженство, люди делаются блаженными, блаженство же есть само Божество, очевидно, что блаженными люди делаются, стяжав Божество. 24. Но как по стяжанию справедливости становятся справедливыми, по стяжанию мудрости — мудрыми, так из сходного соображения с необходимостью вытекает, что стяжавшие Божество становятся богами. 25. Итак, всякий блаженный—Бог. По природе Бог один, но по сопричастию ничто не мешает быть многим. — 26. И прекрасна и драгоценна, — говорю, — эта порисма, или королларий, как ты предпочитаешь ее называть. — 27. Но ничего нет прекрасней того, что разум увещевает прибавить к предыдущему. — Что же? — спрашиваю. — 28. Коль скоро блаженство, — говорит она, — по-видимому, содержит в себе многое, все это образует как бы единое тело блаженства, хотя и с некоторым различием частей, или же есть среди них что-то, в чем заключается сущность блаженства, а все прочее лишь стоит в некотором отношении к этой сущности? — 29. Я хотел бы, — говорю, — чтобы ты это объяснила, взяв в рассмотрение сами эти вещи. — Не считаем ли мы, — говорит она, — блаженство благом? — Да, и даже высшим. — 30. Можешь это прибавить к каждой из этих вещей. Ведь то же самое есть высшая самодостаточность, то же — высшее могущество, и уважение, знаменитость и удовольствие также почитаются блаженством. 31. Так что же, все это — самодостаточность, могущество и прочее — суть как бы некие члены блаженства или все относятся к благу, как к своему верху? — 32. Понимаю, что ты предлагаешь исследовать, но хочу услышать, что ты сама утверждаешь. — 33. Слушай, каково решение. Если бы все эти вещи были членами блаженства, то между собою бы различествовали; такова ведь природа частей, что они, будучи разными, составляют единое тело. 34. Но уже показано было, что все они суть одно и то же. Итак, они никоим образом не члены; в противном случае блаженство, по-видимому, состояло бы из одной части, а это невозможно. — 35. Это несомненно, — говорю,— но я хотел бы услышать остальное. — 36. Ясно, что все прочие вещи соотносятся с благом. Потому ведь ищут самодостаточности, что считают ее благом; потому ищут могущества, что и в нем благо видят; то же можно заключить об уважении, знаменитости и наслаждении. 37. Таким образом, благо есть совокупность и причина всех желанных вещей; ведь никак не будет желанным то, что ни по существу, ни по схожести не заключает в себе блага. 38. И напротив, те вещи, кои по природе не суть благо, если, однако, кажутся таковым, делаются желанны, как будто они в самом деле благо. Отсюда следует, что справедливо считается, что совокупность, основа и причина всех вожделенных вещей есть благость. 39. Но причина, по которой чего-либо домогаются, представляется особенно желанной, например, если кто ради здоровья хочет ездить верхом, он желает не столько движения, производимого ездой, сколько ее воздействия, а именно здоровья. 40. Итак, если всякой вещи доискиваются ради блага, всем желательна не столько она, сколько само благо. 41. Но то, чего ради желанны все прочие вещи, по нашему утверждению, есть блаженство; таким образом, единственное, чего люди ищут, — блаженство. 42. Из сего явствует, что сущность блага и блаженства одна и та же. — Не вижу, почему бы можно было с этим не согласиться. — 43. Но мы показали, что Бог и истинное блаженство — одно и то же. — Да. — Итак, можно с уверенностью заключить, что и сущность Бога находится в самом благе, а не в чем-либо ином.
X
XI
1. — Согласен, — говорю я: — ведь все скреплено прочнейшими доводами. — 2. Тогда она говорит: — Дорого ли ты оценишь возможность узнать, что есть само благо? — 3. Бесконечно, — отвечаю, — если бы я обрел также познание Бога, Который есть благо. — 4. Да, я открою тебе это, — говорит она, — в основательнейшем рассуждении, лишь бы оставались прочными заключения, недавно сделанные. — Останутся.— 5. Не показали ли мы, — говорит, — что вещи, вожделенные большинству людей, не суть истинные и совершенные блага по той причине, что друг с другом разнятся и, так как одному недостает другого, не могут принести полного и совершенного блага? и что истинное благо тогда возникает, когда они совокупляются как бы в единый вид и действенность, так что самодостаточность совпадает с могуществом, уважением, знаменитостью и удовольствием, а не будь все они одним и тем же, не было бы у них никакого основания считаться среди вещей вожделенных? — 6. Это показано, — говорю, — и сомневаться в том никак нельзя.— 7. Итак, вещи, кои, разнясь между собой, никак не суть блага, а начиная быть единым, делаются благом, не оттого ли делаются благом, что обретают единство? — Кажется, так. — 8. Но все благое является таковым по причастности к благу: согласен ты с этим или нет? — Да. — 9. Итак, на сходном основании тебе следует согласиться и с тем, что единое и благо — одно и то же; ведь тождественна сущность тех вещей, чье действие по природе одинаково. — Не могу отрицать.— 10. Известно ли тебе, — говорит она, — что все сущее дотоле длится и существует, доколе оно едино, но гибнет и разрушается, как только перестает быть единым?—Каким образом?— 11. Например, у живых существ, — отвечает она, — когда душа и тело становятся единым и так пребывают, это называется одушевленным существом, когда же с их разлучением это единство уничтожается, сие существо гибнет и, очевидно, уже не может зваться одушевленным. 12. И само тело, пока пребывает в едином образе благодаря сопряжению членов, являет человеческий облик, но если его части, разделившись и разобщившись, расторгнут единство, тело перестает быть, чем было. 13. Если таким же образом осмотреть прочее, без сомнения, будет ясно, что всякая вещь существует, пока она едина, и гибнет, когда теряет единство. — Если рассматривать разные случаи, — отвечаю я, — кажется, что иначе быть не может.
14. — А есть ли какая-то вещь, — говорит она, — которая, действуя сообразно своей природе, теряла бы желание существовать и влеклась бы к гибели и разрушению? — 15. Если посмотреть на животных, — говорю, — кои обладают природной способностью желать и отвращаться, я не нахожу ни одного, которое в отсутствие внешних понуждений отбросило бы стремление жить и по своей воле поспешило бы к гибели. 16. Ведь всякое животное старается защитить свое благополучие, а смерти и разрушения избегает. 17. Что же до трав и деревьев, до неодушевленных созданий, я совсем не уверен, как о них следует думать. —18. Однако ты не находишь повода сомневаться насчет этого, когда видишь, что травы и деревья, прежде всего, вырастают на подходящем для них месте, где они, насколько позволяет им природа, не могли бы быстро засохнуть и погибнуть. 19. Одни в полях, другие на горах всходят, иные рождаются на болоте, иные к камням прилепляются, иными богаты бесплодные пески, а попробуй пересадить их в другое место — засохнут. 20. Но природа дает каждому, что ему подходит, и старается, чтоб они не погибли, пока могут сохранять жизнь. 21. И что сказать о том, что все они, как бы погрузив уста в землю, втягивают пищу корнями и распространяют ее по сердцевине, стволу и коре? 22. О том, что нежнейшая их часть, какова сердцевина, всегда скрывается внутри, меж тем как извне — твердое дерево, а напоследок кора противоположена суровостям погоды, как выносливый защитник от невзгод? 23. А сколь велико усердие природы к тому, чтобы все распространялось благодаря умножению семени! 24. Кто не знает, что это — как бы некий механизм, служащий не только на время, пока длится бытие вещи, но и на непрестанное пребывание, поскольку это касается бытия рода? 25. И те вещи, что почитаются неодушевленными, разве не желают сходным образом каждая своего? 26. Ведь почему легкость устремляет пламень вверх, а вес тянет землю вниз, если не потому, что каждой из сих вещей подобает свое место и движение? 27. Далее, то, что всякой вещи сродно, сохраняет ее, как то, что враждебно, ее разрушает. 28. В самом деле, твердые вещи, каковы камни, скреплены в своих частях с величайшей цепкостью и противятся раскалыванию, 29. в то время как вещи текучие, каковы воздух и вода, легко уступают разделяющим силам, но быстро приливают вновь к тем частям, от коих были отсечены, огонь же от всякого расчленения уклоняется.
30. Мы сейчас рассуждаем не о произвольных движениях сознающей души, но о естественном побуждении, как например, что мы неосознанно перевариваем съеденную пищу, что дышим во сне, не ведая о том. 31. Ведь и у животных любовь к бытию происходит не из желания души, но из природных первоначал. 32. Ибо воля под давлением некоторых причин часто избирает смерть, которой страшится природа, — и наоборот, то единственное, чем держится долговечность смертных вещей, дело продления рода: природа его непрестанно требует, но воля иной раз ограничивает. 33. Итак, эта любовь к себе происходит не из душевного движения, но из природного стремления: ведь провидение дало вещам, им сотворенным, эту, и сильнейшую, причину длить свое существование — природное желание жить, покуда могут. 34. Поэтому нет никакого повода сомневаться, что все сущее по природе желает постоянного бытия и избегает гибели. — 35. Признаюсь, — говорю, — теперь я без всякого сомнения вижу то, что прежде казалось неясным. — 36. Но то, — говорит она, — что хочет существовать и длиться, желает быть единым; ведь устрани единство, и ни у какой вещи бытие не продлится. — Верно. — 37. Итак, все стремится к единству. — Согласен. — Но мы показали, что единое есть то же, что благо. — Так. — 38. Следственно, все стремится к благу, и ты можешь дать ему такое определение: благо есть то, что всем вожделенно. — 39. Ничего, — говорю, — нельзя вообразить справедливее сего; ведь или всякая вещь ни к какому единству не обращена и, покинутая единым, словно главою, носится без кормчего, или, если существует нечто такое, к чему все поспешают, это будет высшее из всех благ. — 40. И она в ответ: — Я безмерно радуюсь, о мой питомец, ибо ты угодил мыслью в самое средоточие истины. Но тут открылось тебе то, чего немного раньше ты, по твоим словам, не ведал. — Что же? — 41. Какова, — говорит, — цель всех вещей. Ведь она, очевидно, есть то, что всем вожделенно; и так как мы заключили, что это — благо, надлежит признать, что благо есть цель всех вещей.
XI
XII
1. Тогда я говорю: — С Платоном соглашаюсь без колебаний: ведь уже второй раз ты мне напоминаешь об этом, в первый — потому что я о том забыл под влиянием тела, второй — потому что подавлен был громадою скорби. — 2. Тогда она: — Если оглянешься на предыдущие допущения, скоро вспомнишь то, в незнании чего недавно признавался.— Что же это? — спрашиваю. — 3. Какими средствами, — говорит она, — управляется мир. — Помню, что я признавался в своем невежестве, но хотя уже предвижу ответ, который ты предложишь, однако желаю для большей ясности услышать о том от тебя.
4. — Немного раньше, — начинает она, — ты считал совершенно несомненным, что этот мир управляется Богом. — И ныне я так думаю, — говорю, — и никогда не усомнюсь, а какие доводы меня к тому привели, изложу вкратце. 5. Мир сей никак не сложился бы из столь различных и противных частей в единый образ, если б не было единого, кто сопрягал бы столь различные части; 6. и обратно, сопряженное разобщалось бы и разрывалось из-за различия природ, не будь того единого, кто удерживал бы все, что связал. Не совершался бы столь твердый порядок природы и не развертывались бы столь стройные движения в различных местах, временах, действиях, пространствах, качествах, не будь единого, кто, сам оставаясь недвижим, распорядил бы эти различия перемен. 8. То — каково бы оно ни было — благодаря чему все сотворенное пребывает и движется, я называю употребительным у всех словом: Бог.
9. Тогда она: — Коль скоро таковы твои мысли, немного, думаю, осталось мне труда, чтобы, блаженству причастен, мог ты цел и невредим вновь узреть отечество{136}. 10. Но рассмотрим предложенный нами предмет. Не включили ли мы в блаженство самодостаточность{137} и не согласились ли, что Бог есть само блаженство?{138} — Так. — 11. Следственно, в правлении миром ему не надобна будет никакая внешняя помощь; иначе, если б он в чем нуждался, не обладал бы полной самодостаточностью. — Да, — говорю, — это необходимый вывод. — 12. Итак, он распоряжает все сам собою? — Неоспоримо. — 13. Но было показано, что Бог есть само благо{139}. — Помню. — 14. Итак, Бог распоряжает все посредством блага, если направляет все посредством Самого Себя, Которого мы отождествили с благом и Который есть как бы некое кормило, блюдущее мировую громаду прочной и неразрушимой.— 15. Совершенно согласен, — говорю, — и предвидел, что ты скажешь, хотя и неясно о том догадываясь.— 16. Верю, — отвечает: — ведь теперь уже, я думаю, с большею готовностью возводишь ты очи к узрению истины, но то, что я скажу, не менее очевидно для созерцания. — Что такое? — 17. Если Бог, — говорит она, — как мы основательно полагаем, направляет все кормилом благости и все, как я показала, спешит к благу в силу природного устремления, можно ли сомневаться, что все сущее управляется в согласии с его волей и добровольно обращается к своему правителю, словно сообразуясь и приноровляясь к манию того, кто все устрояет? — 18. Да, — говорю, — это необходимо; и не казалось бы блаженным правление, будь оно ярмом для противящихся, а не спасеньем для подчиняющихся. —19. Итак, нет ничего, что, сохраняя свою природу, силилось бы противиться Богу? — Ничего. — 20. А если б силилось, — говорит, — можно ли в чем преуспеть против Того, Кого мы основательно признали могущественнейшим в блаженстве? — Несомненно, ни в чем нельзя. — 21. Итак, нет ничего, что хотело бы или могло противиться сему высшему благу? — Думаю, нет. — 22. Итак, — молвит она, — высшее благо есть то, что правит всем крепко и устрояет сладко. — 23. Тогда я: — Столь отрадны мне не только выведенные тобой заключения из рассуждений, но также, и много больше, сии самые слова, тобой сказанные, что наконец я стыжусь глупости, терзающей великое!
24. — Ты читал в баснях, — говорит она, — о Гигантах, бросающих вызов небу; но и с ними, как подобало, управилась благостная сила. 25. Не хочешь ли, однако, чтоб мы противопоставили эти доводы один другому? Возможно, из такого столкновения вылетит прекрасная искра истины. — По твоему усмотрению. — 26. Что Бог всемогущ, — говорит она, — никто не усомнится. — Во всяком случае, тот, кто в своем уме, этого не оспорит. — 27. А для всемогущего нет ничего невозможного. — Ничего. — 28. Тогда может ли Бог сотворить зло? — Никоим образом.— 29. Следственно, — говорит она, — зло есть ничто, коли сотворить его не может тот, для кого нет ничего невозможного. — 30. Не шутишь ли ты надо мной, — говорю, — сплетая из своих рассуждений безвыходный лабиринт, в который то входишь там, где вышла, то выходишь, где вошла, или же свиваешь дивный круг простоты божественной? 31. Ведь немного раньше, начав с блаженства, ты называла его высшим благом, прибавляя, что обретается оно в высшем Боге. 32. Ты также доказывала, что Бог есть высшее благо и полное блаженство, вследствие чего никто не делается блаженным, не делаясь равно и Богом: это ты мне преподнесла в подарок. 33. Кроме того, ты говорила, что самый образ блага составляет сущность Бога и блаженства, и научала, что единое есть то самое благо, коего по своей природе ищут все вещи. 34. Затем ты утверждала, что Бог кормилом благости направляет вселенную, что все подчиняется Ему добровольно и что не существует никакой природы зла. 35. И все это ты развивала не в доводах, заимствованных извне, но во внутренних и близких доказательствах, получающих одно от другого свою достоверность. — 36. На это она: — Я вовсе не шучу над тобою, но по даянию Бога, к Которому недавно мы обращали мольбу, свершили мы величайшее дело. 37. Такова ведь форма божественной сущности, что ни наружу не изливается, ни в себя ничего извне не приемлет, но, как говорит о ней Парменид,
она вращает подвижный шар сущего, сама сохраняя неподвижность. 38. А если мы обсуждали вопросы, не извне взятые, но находящиеся внутри обсуждаемого предмета, тут нечему дивиться, если ты усвоил Платоном утвержденную мысль, что речи должны быть сродны вещам, о которых говорится{141}.
XII
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
I
1. Когда Философия пропела это нежно и сладостно, храня важность в обличии и выражении, я, еще не вполне забывший проникшую в меня скорбь, прервал ее сосредоточенность, тогда как она готова была молвить еще: — 2. О предтеча истинного света! все, доныне излитое твоей речью, представляется мне, будучи прилежно рассматриваемо, божественным, а по силе твоих доводов — неодолимым; и сказанное тобою, хотя из-за скорби от претерпенных обид недавно было у меня в забвении, однако не вовсе было мне доселе неведомо. 3. Но в том состоит важнейшая моего уныния причина, что, несмотря на существование благого правителя вещей, зло может быть вообще и даже избегать наказания; ты, конечно, видишь, сколь одно это удивления достойно. 4. Но к сему прибавляется кое-что хуже: когда цветет и владычит порочность, доблесть не только наград не обретает, но даже лежит, попираема ногами злодеев, и терпит кару, подобающую преступлению. 5. Что совершается это в царстве знающего все, могущего все, но лишь блага желающего Бога, никто ни надивиться тому, ни пожаловаться на то довольно не может. — 6. На это она: — Было бы бесконечного изумления достойно и ужасней всех чудовищ, если бы, как ты полагаешь, в доме, отменно устроенном{147}, у столь великого, так сказать, отца семейства дешевая утварь была бы в чести, а драгоценная — в небрежении. 7. Но это не так: ведь если наши прежние заключения остаются незыблемыми, благодаря Тому, о Чьем царстве мы теперь говорим, ты познаешь, что добрые всегда могучи, дурные же всегда отвержены и бессильны, и пороки не остаются без наказания, а добродетели — без награды; добрым всегда достается счастье, а дурным — несчастье, и еще многое в этом роде, что, усыпив твои сетования, даст тебе крепость и стойкость. 8. И так как ты уже узрел образ истинного блаженства, показанный мною недавно, и узнал также, где оно обретается, то, пробежав по всему, что я считаю необходимым предпослать, я покажу тебе дорогу, которая вернет тебя домой. 9. Кроме того, я придам крылья твоему разуму, дабы он мог подняться ввысь, так чтоб ты, изгнав смятение, невредим вернулся в отчизну под моим водительством, моею стезею и в моей колеснице.
I
II
1. Тогда я: — Вот как! — говорю, — какие великие вещи обещаешь! И я не сомневаюсь, что сможешь это исполнить, только не заставляй меня ждать, к таким вещам призвавши. — 2. Итак, — молвит она, — прежде всего надобно тебе знать, что с добрыми всегда могущество, дурные же всех сил лишены; из сих двух положений одно доказывается посредством другого. 3. Ведь так как благо и зло противоположны, то если благо, как мы установили, могущественно, очевидно, что зло бессильно, если же ясна хрупкость зла, очевидна прочность блага. 4. Но чтобы наше суждение было достоверней, я пойду двумя тропами, подтверждая свои положения то с одной, то с другой стороны.
5. Есть две вещи, от которых зависит вся действенность людских деяний, а именно, воля и могущество; если одной из них не обретается, ничего совершить нельзя. 6. Ведь если отсутствует воля, человек даже не приступает к тому, чего не желает исполнить; если же могущества нет, воля тщетна. 7. Посему, если видишь человека, желающего достичь того, чего ему достичь никак не удается, можешь не сомневаться, что он лишен силы добиться желаемого. — Это ясно, — говорю, — и со всех сторон неоспоримо. — 8. Если же видишь человека, который достиг желаемого, усомнишься ли в его могуществе? — Никоим образом. — 9. Но всякий в том, что в состоянии сделать, должен считаться сильным, а в том, чего не может, бессильным. — Признаю. — 10. Помнишь ли,— говорит, — что из предыдущих рассуждений выведено, что всякое намерение воли человеческой, хотя и движимое различными побуждениями, имеет целью блаженство? — Помню, что это тоже было доказано. — 11. Припоминаешь ли, что блаженство есть само благо и таким образом, когда ищут блаженства, все желают блага? — Не припоминаю, а крепко держу это в памяти. — 12. Итак, все люди, добрые и дурные равно, в едином для всех устремлении стараются достичь блага? — Да, вывод таков.— 13. Но несомненно, что добрыми делаются через достижение блага?—Несомненно. — Итак, добрые достигают желаемого? — Похоже, что так. — 14. Дурные же, если бы достигали желаемого, то есть блага, дурными бы быть не могли. — Да. — 15. Итак, коль скоро и те и другие ищут блага, но одни его достигают, а другие ничуть, можно ли сомневаться, что добрые могучи, а дурные бессильны?— 16. Кто в этом сомневается, — отвечаю, — не в состоянии разуметь ни природу вещей, ни последовательность рассуждений.
17. — Далее, — говорит она, — если есть два человека, коим предложено одно и то же и сообразное природе, и из них один делал бы это средствами, согласными природе, и исполнил, а другой, не в состоянии справиться с этой природной задачей, воспользовался способом, отличным от того, что подобает природе, и не исполнил предложенного дела, но подражал исполнившему, кого из них ты сочтешь сильнейшим? — 18. Хоть я и догадываюсь, к чему ты ведешь, но хочу услышать это с большей ясностью. — 19. Будешь ли отрицать, — говорит, — что ходьба сообразна человеческой природе? — Никоим образом. — 20. Не сомневаешься ли в том, что это природная работа ног?—Нимало. — 21. Итак, если кто-нибудь, могущий ступать ногами, ходит, а другой, у которого ноги эту природную работу совершать не способны, силится ходить, опираясь на руки, кто из них может по праву считаться сильнее? — 22. Сплетай доводы дальше: никто не усомнится, что человек, способный исполнить природную работу, сильней того, кто этого не может.— 23. Но высшего блага, которое равно предложено дурным и добрым, добрые ищут посредством природной работы, то есть добродетелей, а дурные силятся получить разными вожделениями, в чем нет природной работы, служащей достижению блага; или ты мыслишь иначе? — 24. Нимало; ведь ясно и то, что отсюда следует. Из того, с чем я уже согласился, необходимо вытекает, что добрые могучи, а дурные бессильны. — 25. Хорошо, — говорит, — ты меня обгоняешь; это признак, как обычно надеются врачи, природы уже воспрянувшей и противящейся недугу. 26. Но так как я вижу, что ты весьма скор на разумение, то насыплю груду доводов; посмотри, сколь велика слабость порочных людей, которые не могут достичь того, к чему их ведет и почти нудит природная наклонность. 27. А что бы случилось, если б они лишились столь великой и почти неодолимой помощи от путеводной природы? 28. Подумай, какое бессилие владеет злонравными людьми. Они ведь ищут не маловажных и смехотворных наград{153}, коих достигнуть и получить не могут, но изнывают там, где обретается вершина и итог всего сущего, и не находят, злосчастные, успеха в том, над чем одним денно и нощно трудятся, в то время как силы добрых людей в сем отменно видны. 29. Ведь как того, кто, ступая ногами, смог бы достичь до места, за которым уже нет удобопроходимых путей, ты счел бы сильнейшим в ходьбе, так того, кто достигает предела всех вожделенных вещей, за которым ничего нет, ты по необходимости сочтешь могущественнейшим. 30. Отсюда следует противоположное, а именно, что люди злонравные, как представляется, лишены всякой силы. 31. Ведь отчего они, добродетель оставив, предаются порокам? От неведения блага? Но что бессильней слепоты невежества? Или они знают, чего должно искать, но страсти сбивают их с прямой дороги? Но и в таком случае они бессильны — от невоздержности, если не могут пороку противиться. 32. Или же они сознательно и добровольно покидают благо и уклоняются к порокам? но в сем случае они не только быть могучими, но вовсе быть перестают; ведь те, кто оставляет общую всему сущему цель, одновременно перестают и существовать.
33. Иному может показаться удивительным, что дурных людей, коих в свете большинство, мы называем несуществующими; дело обстоит именно так. 34. Я ведь не отрицаю, что дурные люди дурны, но не допускаю, что они существуют в чистом и простом смысле. 35. Как труп назовешь ты мертвым человеком, но назвать просто человеком не можешь, так я допущу, что порочные люди суть дурные, но что они существуют в безотносительном смысле, признать не могу. 36. Ибо существует то, что держится порядка и природе следует, а что от нее отлагается, теряет и бытие, которое укоренено в его природе. 37. Но ты скажешь, дурные кое-что могут; не стану отрицать, но это их могущество не от сил происходит, а от бессилия. 38. Они способны к злу, в котором не преуспели бы, если б могли утвердиться в действенности блага. 39. Эта их возможность яснее всего показывает, что они ничего не могут; ибо, если, как мы немного раньше заключили, зло есть ничто, очевидно, порочные ни на что не способны, коли способны лишь на зло. — Это ясно. — 40. И чтобы ты понимал, какова действенность этого могущества, смотри: ничего нет могущественней высшего блага, как мы определили немного раньше{154}. — Да, так. — Но оно не может творить зла. — Нимало. — 41. Есть ли кто-нибудь, кто считает людей всемогущими?—Нет, если он не безумен. — Однако те же люди могут творить зло. — О если бы не могли! — 42. Итак, коль скоро тот, кто могуществен только в благих делах, может все, в то время как тот, кто могуществен также и во зле, не способен творить все, очевидно, что те, кто может зло, могут меньше. 43. Кроме того, мы показали, что всякое могущество следует относить к числу желанных вещей, а все желанное относится к благу, как к некоей вершине своей природы{155}. 44. Но возможность совершить преступление не может относиться к благу; следственно, ее желать не должно. Однако всякое могущество желанно: отсюда явствует, что способность к злу не есть могущество. 45. Из всего этого несомнительно явствует могущество добрых и немощь злонравных, и ясна истина Платонова суждения{156}, что одни мудрые могут делать то, чего желают, порочные же могут усердствовать в том, что им по нраву, но не могут достичь желаемого. 46. Ведь они делают, что угодно, рассчитывая посредством того, чем наслаждаются, достичь блага, которого вожделеют, ни не достигают его нимало, ибо стыдные дела не ведут к блаженству.
II
III
1. Итак, видишь ли, в какой грязи вращаются стыдные дела, каким сияет светом честность? Из сего ясно, что никогда не обходят добрых награды, никогда злодеяний — кары. 2. Ведь, как можно справедливо заметить, во всех совершающихся делах то, ради чего всякое дело делается, есть его награда, как, например, наградою за бег на ристалище лежит венец, ради которого и трудятся бегуны. 3. Но мы показали, что блаженство тождественно благу, ради которого все дела совершаются; таким образом, само благо предложено как общая награда всем человеческим деяниям. 4. Притом благо сие неотделимо от добрых людей: ведь несправедливо будет называть добрым того, кто лишен блага; по этой причине добрые нравы не остаются без своей награды. 5. Сколько бы ни свирепствовали дурные, у мудрого с головы венец не спадет, не увянет{158}; ведь у непорочных душ не отъемлет присущей им славы чужая порочность. 6. Если бы он увеселялся славой, извне взятой, мог бы ее отнять или другой кто, или сам ее давший; но поскольку каждому это достояние приносится его честностью, он тогда лишится своей награды, когда перестанет быть честным. 7. Наконец, если всякой награды потому домогаются, что почитают ее благом, кто сочтет лишенным награды человека, причастного благу? 8. И какой награды? Прекраснейшей и величайшей из всех: вспомни тот королларий, который я недавно сообщила тебе как основной, и сделай такое заключение: 9. если само благо есть блаженство, очевидно, что все добрые люди в силу того, что добры, делаются блаженными. 10. Но мы согласились, что те, кто блажен, суть боги. Итак, вот награда добрых людей, которой никакое время не истребит, ничья власть не умалит, ничье не очернит злонравие, — сделаться богами. 11. Если это так, мудрец не может сомневаться и относительно неизбежной кары дурным: ведь если добро и зло, равно как кара и награда, противны меж собой, награде, достающейся, как мы видим, доброму, по необходимости соответствует с противоположной стороны кара дурного. 12. Таким образом, как честным сама честность делается наградой, так порочным карою само злонравие. Ведь всякий, кого поражает кара, не сомневается, что он поражен злом. 13. Итак, если б они хотели судить о самих себе, могли бы они думать, что свободны от кары, если худшее из зол, злонравие, их не только поражает, но прямо заражает?
14. Посмотри теперь с противоположной от добрых стороны, какая кара сопровождает порочных: ты ведь немного раньше научился тому{159}, что все сущее едино и что само единство есть благо; из сего следует, что все сущее также есть благо. 15. Таким образом, все, что отпадает от блага, перестает существовать. Посему дурные перестают быть тем, чем были прежде (что они были людьми, показывает еще сохранившийся облик человеческого тела), вследствие чего, вдавшись в злонравие, теряют и человеческую природу. 16. Но коль скоро лишь добронравие может поднять кого-нибудь выше людского предела, необходимо следует, что злонравие по заслугам погружает ниже людской меры тех, кого извергает из человеческого состояния, так что, видя кого-нибудь искаженного пороками, не можешь почитать его человеком{160}. 17. Горит от жадности жестокий хищник чужого богатства? Скажешь, что с волком он схож. Наглый и беспокойный упражняет язык в спорах? С собакой сравнишь. 18. Тайно строящий козни рад коварной краже? Презренным лисам уподобится. 19. Гремит, безудержный, в гневе? Подумать можно, в нем львиная душа. 20. Пугливый и бежать готовый, боится того, в чем нет страха? Сочтут на оленя похожим. Коснеет в лености и глупости? Живет, как осел. 21. Легкий и непостоянный, намерения свои переменяет? Ничем от птиц не отличается. В нечистых и гнусных похотях погружен? Пленен наслажденьем, свойственным грязной свинье. 22. Так тот, кто, добронравием покинут, перестает быть человеком, поскольку неспособен перейти в божественное состояние, обращается в зверя.
III
IV
1. Тут я: — Признаю и вижу, что не без оснований говорится, что порочные, даже если сохраняют вид человеческого тела, за всем тем по качествам души превращаются в зверей; но хотел бы, чтоб не было позволено их жестокому и преступному уму свирепствовать на погибель добрым людям. — 2. Им и не позволено, — говорит она, — как будет показано в подходящем месте, однако если отнять у них то, что, по-твоему, им позволяется, наказание преступных людей весьма умалится. 3. Ибо — что, возможно, покажется иному невероятным — дурные люди неизбежно делаются несчастней, когда исполняются их желания, чем если они не могут достичь желаемого. 4. Ведь если несчастье — желать дурного, еще несчастней — способность его совершить, без которой действие злосчастной воли было бы тщетным. 5. Итак, коль скоро всякому дурному выпадает свое несчастье, необходимо следует, что тройное злосчастье отягощает тех, кои, как ты видишь, желают, могут и совершают зло. — 6. Согласен, — говорю, — но всячески желаю, чтоб они скорей избавились от этого злосчастья, лишившись возможности совершать преступления. — 7. Избавятся, — отвечает, — быстрей, возможно, чем ты хочешь или чем сами они думают от него избавиться; ведь в столь тесных пределах жизни нет ничего столь запоздалого, ожидание чего дух, особливо бессмертный, счел бы долгим. 8. Великие их упования и высокая машинерия злодеяний часто сокрушается внезапным и нежданным концом, и это ставит предел их несчастью: ведь если порочность делает людей несчастными, необходимо следует, что человек тем несчастней, чем дольше порочен. 9. Я сочла бы их злополучнейшими, если бы злости их не прекращала, напоследок приходя, смерть: ведь если мы сделали справедливое заключение относительно злополучья порочности, очевидно, что злосчастье бесконечно, если оно вечно. 10. — На это я говорю: — Удивительный, право же, вывод, и трудно с ним согласиться, но я вижу, что он в полном согласии с тем, что мы признали раньше. — 11. Верно ты мыслишь, — говорит она, — а кто считает трудным согласиться с этим заключением, тому надобно доказать, что в предыдущих рассуждениях заключалась ложь, или выявить, что последовательность положений не обеспечивает необходимого заключения; иначе, коли согласиться с предшествующим, нет оснований оспаривать вывод. 12. Ведь то, что я намерена еще сказать, покажется не менее удивительным, но оно необходимо следует из допущенного. — 13. Что же это? — Счастливей,— отвечает, — порочные, если несут наказание, чем если никакою не постигает их карою правосудие. 14. И я не собираюсь отстаивать, как кому-нибудь может прийти на ум, что дурные нравы исправляет возмездие и выводит на прямую стезю страх наказания и что другим дается пример, как надобно избегать всего предосудительного: нет, я думаю, что ненаказанные злодеи несчастней в ином смысле, безотносительно к их исправлению и наставлению других. — 15. И каков же будет, — говорю, — этот иной смысл? — Мы ведь согласились, — молвит она, — что добрые счастливы, а дурные несчастны? — Да. — 16. Следственно, если к чьему-нибудь злополучию приложится некое благо, не будет ли он счастливей того, чье злополучие — чистое и простое, без всякой примеси блага? — Кажется, так. — 17. А если тому несчастному, что всякого блага лишен, прибавится еще какое-то зло, кроме тех, из-за которых он несчастен, разве не следует считать его много злополучней того, чье злополучие облегчается причастностью некоему благу? — Как же нет?— 18. Но очевидно, что наказывать злодеев справедливо, а чтобы они уходили безнаказанными — несправедливо. — Кто бы это отрицал? — 19. И никто не будет отрицать, что все справедливое — благо и, напротив, все несправедливое — зло. — 20. Это ясно, — отвечаю. — Следственно, у порочных, по крайней мере когда они наказываются, есть некое приданное им благо, а именно само наказание, которое есть благо в силу справедливости, — если же избегают кары, присуще им зло большее, именно сама ненаказуемость, которая, как ты признал, есть зло в силу ее порочности. — 21. Не могу отрицать. — Итак, много несчастней порочные, пользующиеся несправедливой ненаказуемостью, чем наказанные справедливым возмездием. — 22. Тогда я: — Это, определенно, следует из выводов, сделанных раньше; но скажи, прошу, разве ты не оставляешь никаких наказаний душам по смерти тела? — 23. Оставляю, и великие, — отвечает она: — одни из них, полагаю, совершаются с карательной суровостью, другие же — с очистительным милосердием; но обсуждать это сейчас я не намерена.
Поделиться книгой: