Помоги проекту - поделись книгой:
— Как в Царстве Небесном… Садитесь, дети… Ефим, трогай…
Дроги опять покатились. Мы с Антошей кое-как приткнулись, и сидеть нам было ужасно неудобно. Но это только прибавляло веселья. Машинист сильно захрапел, несмотря на то что горячее солнце жгло ему прямо в лицо и в глаза. Ефим замурлыкал какую-то заунывную песенку, но пел её очень недолго. Не успели мы отъехать и версты от слободы, как голова его бессильно опустилась на грудь и вожжи выпали из рук. Мы с братом переглянулись.
— Ефим заснул! — воскликнул Антоша.
Как бы в ответ на это восклицание тело нашего кучера стало понемногу клониться и валиться на спину и после короткой, но бессознательной борьбы свалилось совсем, и голова его пришлась как раз на плече у машиниста, а ноги болтались у передка дрог. Он тоже начал громко храпеть. Лошадь шла по дороге сама, а вожжи ползли по земле.
Тут для нас с братом наступило настоящее раздолье, начавшееся спором, дошедшим чуть не до драки. Каждому из нас захотелось овладеть вожжами и править лошадью.
— Я буду править! — крикнул я.
— Нет, я! — тоже вскричал Антоша.
— Ты не умеешь…
— И ты не умеешь…
— Нет, умею!
На наше счастье, лошадь встала. Мы оба соскочили с дрог на землю, подняли волочившиеся по дороге вожжи и за обладание ими чуть не подрались. Верх взял, конечно, я, как старший и сильнейший, но решили мы всё-таки править по очереди. Ни один из нас до сих пор не держал в руках вожжей, и потому можно себе представить, что испытала бедная лошадь, когда я, понукая, стал дёргать её изо всей силы. Несколько десятков саженей она действительно будто бы и пробежала, но потом встала и упорно отказалась двигаться с места.
Вожжи перешли в руки Антоши. Он надулся, покраснел от счастья и задёргал лошадь ещё неистовее, чем я. Несчастная лошадь только замотала головою, я пустил в дело кнут, и, к великому нашему удовольствию, дроги покатились вперёд.
— Ты не умеешь править, а я умею, — торжествовал брат, дёргая и хлопая вожжами изо всей силы.
Но торжество его было непродолжительно. Лошадь неожиданно свернула с дороги в поле, засеянное каким-то сочно-зелёным растением, врезалась далеко в траву и принялась с видимым наслаждением лакомиться чужим добром и производить потраву. Как мы ни были глупы и неопытны, однако же сообразили, что вышло что-то неладное. Точно сговорившись, мы бросили вожжи и кнут, уселись как ни в чём не бывало по своим местам и принялись будить и толкать Ефима. Но усилия наши были тщетны.
— Нехай сперва Ванька, а потом уже и я, — бормотал Ефим, не раскрывая глаз.
Принялись за машиниста и стали расталкивать его самым добросовестным образом. Но и тут получился плачевный результат. Машинист раскрыл глаза, обвёл нас мутным, бессмысленным взором, почавкал губами и дружелюбно проговорил:
— После, дети, после… Я знаю… винт…
Он сделал было попытку повернуться поудобнее на бок и освободить плечо, на котором лежала голова кучера, но это ему не удалось, и он захрапел ещё слаще и сильнее. А лошадь тем временем подвигалась шаг за шагом всё глубже и глубже в зелёное поле. За нами уже осталось позади сажени три измятой свежей зелени, безжалостно притиснутой к земле колёсами и копытами. Проезжая дорога виднелась как бы через живой коридор.
Положение наше было и жутко и комично. И как назло, на пустынной дороге — ни одной живой души и ни одного воза!.. Выждав несколько времени, мы попробовали было ещё раз потормошить наших менторов, но результат получился тот же. Постояли мы таким манером довольно долго и от нечего делать прогулялись взад и вперёд по дороге, посидели на меже, несколько раз подходили к дрогам и опять принимались слоняться. Сначала наше положение занимало нас, а потом наконец нам стало скучно. На дрогах царствовал сон, а лошадь углублялась в чужое засеянное поле всё больше и больше. В конце концов стоянка показалась нам до того продолжительною, что нам снова захотелось есть, и мы направились к дрожкам, к нашему узелку с остатками провианта. Но тут уже, к нашему неописуемому удовольствию, началось пробуждение. У машиниста, вероятно, заболело плечо от тяжёлой головы Ефима. Он беспокойно задвигался, открыл глаза, но долго не мог ничего сообразить. Не без труда высвободив плечо, он сел и начал дико озираться. Кучер же продолжал храпеть.
— С нами крестная сила! Где же это мы, накажи меня Бог? — проговорил машинист. — Ефимка, ты спишь, дьявол?!
Антон и я наперебой поспешили разъяснить вопрос о том, где мы и что с нами случилось, но при этом, конечно, умолчали о том, что мы оба «правили» лошадью и что лошадь зашла в чужое поле, пожалуй, по нашей вине. Машинист выслушал нас внимательно, выбранился и без всякой церемонии схватил сонного кучера за волосы и стал таскать из стороны в сторону до тех пор, пока тот не проснулся. Испуганный Ефим поспешил вывести лошадь на дорогу и подал совет:
— Садитесь все скорее, надо утекать что есть духу. А то придётся платить за потраву, да ещё и шею накостыляют…
— Анафема ты собачья, накажи меня Бог! — с отчаяньем воскликнул машинист и поднёс к лицу кучера судорожно сжатый кулак.
С версту мы промчались чуть не в карьер. Кнут без перерыва свистал в воздухе и безжалостно хлестал несчастную лошадь по бокам.
— Вы смотрите, дети, не рассказывайте об этом дедушке с бабушкой, — заговорил машинист, когда Ефим пустил лошадь потише. — Дедушка ваш хоть и хороший человек, а всё-таки донесёт графине, и выйдут неприятности… На этот счёт Егор Михайлович — ябеда, накажи меня Бог… А тебе, Ефимка, как только приедем, я сейчас же зубы начищу… Так и знай… Я тебя научу спать в дороге…
Ефим не возражал. Вся поза и все движения его показывали, что он чувствует себя виноватым. Машинист разражался бранью довольно долго и кончил тем, что приказал остановиться и снова приложился к штофу. При этом он метнул в сторону кучера гневный взгляд и проговорил со злобой:
— С таким иродом поневоле выпьешь…
Ты у меня заснёшь в другой раз!.. Смотрите же, дети, не рассказывайте… Не угодно ли, два часа проспал, накажи меня Бог… Когда мы теперь в Крепкую приедем?..
Машинист сделал второй основательный глоток, и мы поехали дальше. Через четверть часа, однако же, последовала новая остановка. Тут мы с удивлением заметили, что к машинисту снова вернулось его добродушие, потому что он протянул зелёную посудину кучеру со словами:
— Не стоило бы тебе, Ефим, давать, да уж Бог с тобою. Пей, только немного, а то опять заснёшь.
Кучер взглянул на штоф благодарными глазами и сразу повеселел.
— А винт цел? И гайка цела? — озабоченно спросил машинист.
— Всё цело, — ответил Ефим, возвращая штоф и вытирая рот пыльным рукавом.
— То-то, смотри; а то придётся опять в Таганрог ехать, накажи меня Бог… Дай-ка я ещё…
Версты через две Ефим поглядел в небо и проговорил:
— До ночи мы на постоялый двор не поспеем.
Машинист так и подпрыгнул на своём сиденье.
— Не поспеем? — испуганно заговорил он. — Где же тогда, накажи меня Бог, ночевать будем?
— А я почём знаю? Должно быть, в степи заночевать придётся, — спокойно и даже равнодушно ответил Ефим.
Машинист заметно побледнел.
— Может быть, до хутора доедем? — спросил он.
— И до хутора не доедем: проспали.
— О, чтоб тебя, проклятого! Чтоб ты скис, чёртов сын! Чтоб ты… накажи меня Господь.
Из машиниста, как из мешка, посыпались брань и укоризны.
— Как хочешь, а поспешай, — проговорил он решительно и строго. — Куда-нибудь приткнуться надо. В степи я ночевать боюсь… Так и знай, что боюсь, накажи меня… С нами дети чужие: им нельзя в степи ночевать. Егор Михайлыч узнает, так он тебя со света сживёт…
По бокам злополучной лошади опять зачастил кнут. Солнце уже заметно склонялось к западу, и Ефим не без тревоги поглядывал на него. Прошло несколько времени — и лошадь, выбившись из сил, пошла шагом. Машинист заволновался. А тут ещё и Антоша прибавил ему тревоги, сделав неожиданное заявление:
— Пить хочу. Дайте воды.
— Пить? — встревожился машинист. — Вот тебе и раз! Где я тебе возьму воды в степи? Тут близко ни одной криницы нет. Отчего ты, накажи меня Бог, в слободе не пил, когда проезжали?
— Тогда не хотелось.
— Ну и дурак, что не хотелось. Теперь жди, покамест до какого-нибудь хутора доедем. Тогда и напьёшься… Вот ещё наказание…
Заявление брата напомнило и мне о воде; я тоже вдруг почувствовал жажду — и это сразу испортило наше хорошее настроение духа. Теперь уже всё — и степь, и дорога, и люди, и лошадь стали казаться нам скучными и неприятными. Выходило так, как будто бы мы кем-то и чем-то были обижены, и оба мы нахохлились. Ефим поглядел на нас с состраданием.
— А вы, паничи, кислицы поешьте: вам легче будет. Всё равно, как будто бы напьётесь.
— Что за кислица? — спросил Антон.
— Трава такая в степи растёт. Погодите, я сейчас вам нарву… Тпру!..
Ефим остановил лошадь, соскочил с дрог и побежал в сторону от дороги, в степь.
— Куда ты, чёртов сын? — свирепо закричал машинист. — Тут поспешать надо, а ты… Да я тебя за это убью, накажи меня Бог!..
— А вы покамест выпейте! — крикнул на ходу Ефим. — Я скоро…
Машинист сразу успокоился, перестал протестовать и начал возиться со штофом. Через три минуты мы с Антошей жевали какие-то кисленькие листья, похожие на листья подорожника. Во рту как будто бы посвежело и похолодело, как от мятных капель. Приятное ощущение было, однако же, непродолжительно: его заменила какая-то горечь, и жажда усилилась. Мы повесили носы.
Но мы не знали, какой неожиданный сюрприз ждёт нас ещё впереди.
На юге летние сумерки очень коротки, а в этот вечер они наступили гораздо скорее, нежели всегда. Солнце село в тёмную, почти чёрную тучу, и в природе стемнело как-то сразу. Ефим поглядел на эту тучу и крякнул.
— Что такое? — встревожился машинист и стал смотреть на запад.
Кучер промолчал и только пощупал у себя под сиденьем. Машинист пристально следил за его медленными движениями, затем что-то сообразил и вдруг заревел не своим голосом:
— Убью, ежели нас захватит! Накажи меня Господь, убью!..
— Разве же я виноват? Это — от Бога, — флегматично процедил сквозь зубы парубок.
— До Ханженкова хутора далеко ещё? — взвизгнул машинист.
— Должно быть, верстов восемь будет, — тем же тоном ответил Ефим. — Только это в сторону.
— Сворачивай в сторону, чёртов сын…
Всё равно… Хоть ты тресни, а до жилого места довези… Убью!.. Я страшно этого боюсь… Накажи меня Бог, боюсь.
— Хоть и сверну, так всё равно не доедем.
Лошадь заморилась. Придётся где рысью, а где шагом.
— Ах ты Господи, напасть какая! — заныл машинист. — И надобно же было такому горю случиться! И как назло, я с собою ничего не взял… А чтоб тебе ни дна ни покрышки, убей меня Бог…
Он вдруг стал неузнаваем. То он поглядывал на запад, нервно крестился и обращался ко всем угодникам с мольбою о том, чтобы что-то миновало, то разражался неистовой и отчаянной бранью.
— Понимаешь, морда твоя свинячая, что я боюсь?! — повторял он, обращаясь к Ефиму.
— А вы выпейте, тогда не так страшно будет, — посоветовал тот.
— Разве что выпить… Вот, прости Господи, неожиданная напасть… Не дай, Боже, помереть в степи без покаяния…
Антоша и я слушали эту перебранку, разинув рты, и никак не могли понять, чего ради волнуется машинист и что именно так испугало его. Пока он для возбуждения храбрости булькал из штофа прямо в горло и угощал кучера, мы тоже поглядывали на запад, но ничего там не видели, кроме самой обыкновенной чёрной тучи, заметно увеличивавшейся в размерах. Не видя в ней ничего опасного, я, в те времена уже читавший Майн Рида, стал придумывать какое-нибудь воображаемое приключение, но машинист не дал разыграться моему воображению и обратился к нам с непонятным, но тревожным вопросом:
— У вас, дети, есть что-нибудь?
— Что такое? — спросили мы в один голос.
— Пальтишки какие-нибудь или что-нибудь такое, чтобы укрыться?
— От чего укрыться?
— Ах, Боже мой, какие вы непонятные!..
Промокнете… Не видите разве, какая туча находит?
— Нет. Мы с собою не взяли.
— Ну вот, накажи меня Бог… Как же теперь быть?
В голосе машиниста слышалось отчаяние.
— Что же мне с вами делать? — повторил он. — И как же это вас папаша и мамаша без всего отпустили? В уме они, убей меня Бог, или нет?
Мы промолчали, и я почувствовал страшную неловкость. Перед отъездом нам было приказано взять с собою наши драповые серые гимназические пальто; мать даже выложила их в столовой на самое видное место и несколько раз повторяла мне, как старшему, чтобы я их не забыл. Но в момент отъезда, за прощаниями и за сутолокой, я совсем забыл исполнить это приказание, и наши пальто так и остались в столовой. Родители, провожая и благословляя нас, тоже забыли о них — и мы уехали в одних только мундирчиках.
Перспектива промокнуть была не особенно приятна для нас, и Антоша уже смотрел на меня своими большими глазами с укоризной.
— Отчего ты не взял? — спросил он меня с упрёком.
— А ты отчего не взял? — огрызнулся я.
— Я забыл.
— И я забыл.
Слово за слово, и дело у нас дошло до ссоры. Переругались мы порядочно, и, главным образом, потому, что ни один из нас не хотел признать себя виноватым, а туча надвигалась, и волнение машиниста передалось и нам. Ефим же смотрел на нас с заметным состраданием. Выразилось оно в том, что в то время, когда растерявшийся машинист потребовал самой быстрой езды, он остановил лошадь, слез с дрог и начал копаться в своём сиденье. Первым делом он отложил в сторону грубую коричневую свитку, без которой ни один хохол не пускается в путь. Потом достал мешок и небольшую рогожку. Последние два предмета он протянул нам с ласковым приглашением:
— Вот вам, паничи, заместо пальтов. Как дождик пойдёт, накиньте на плечи, оно не так промочит…
Машинист смотрел на нас и на своего запасливого возницу не без некоторой зависти. Оказалось, что и он, отправляясь в дальний путь, не захватил с собою никакой верхней покрышки — вероятно, рассчитывая на неизменно хорошую погоду и на ночёвки под кровлею. Долго он стоял и раздумывал, с тоской и с нескрываемым страхом поглядывая на разраставшуюся тучу, и затем стал довольно красноречиво смотреть на свитку Ефима. Но Ефим делал вид, будто не замечает этого взгляда. Впрочем, его жалостливая душа откликнулась, и тут он посоветовал машинисту сделать себе покрышку на случай дождя из того холщового длинного рядна, которое было разостлано на сене во всю длину дрог. Машинист ужасно обрадовался, согнал нас с наших мест и стащил дерюгу. Сидеть пришлось теперь прямо на сене.
Лошадь теперь уже не гнали. Да и бесполезно было бы гнать. Она была истомлена до крайности. За весь длинный день пьяные хозяева не покормили и не попоили её ни разу. Единственным её кормом было то, что она съела на потраве. Но зато кнутов ей досталось порядочно, и труда от неё потребовали немалого. Только маленькая степная лошадка может быть так вынослива.
Должно быть, и лошадь предчувствовала, что в природе должно произойти что-то особенное и необычайное. Она беспокойно водила ушами, фыркала, часто поворачивала голову назад, навстречу чуть заметному ветерку, и широко раздувала ноздри. Это не ускользнуло от внимания Ефима.
— Коняка, а погоду чует, — проговорил он.
Погода действительно резко переменилась. Чёрная туча, сначала наступавшая очень медленно, теперь двигалась быстро и уже заняла большую половину неба. Белесоватый край её повис уже над самыми дрогами, а передовые мелкие тучки в виде небольших, оборванных по краям лоскутков неудержимо забегали и рвались вперёд. Сумерки сгущались с неимоверной быстротой и падали на степь преждевременной ночью. Степь затихла, замолкла и притаилась, точно придавленная тяжестью надвигающейся тучи. Воздух застыл, словно от испуга. В траве не было слышно ни одного из обычных степных звуков — ни стрекотания насекомых, ни писка сусликов и мышей. Не было слышно ни дёрганья коростеля, ни ваваканья перепела. Всё замерло и притаилось. Природа готовилась к чему-то торжественному.
Поделиться книгой: