Бераника. Медвежье счастье (СИ)

Так вот, я поняла, о чем говорит Эми. В их прежней жизни было много слуг, вещей, «цивилизации», игрушек… и много-много скуки. А еще — несвободы. Отец, да и Бераника, уделяли им времени не больше принятого в других семьях, в основном они были предоставлены себе и гувернанткам. Не всегда, прямо скажем, наделенным педагогическими талантами. Зубрежка и муштра, муштра и зубрежка, а в перерывах сиди и не отсвечивай, потому что «хороший ребенок» — это такой, которого не видно и не слышно.

Ну а сейчас… Про нормы этикета мы и здесь не забывали, но разве сравнить? И уж чего-чего, а скучать было точно некогда.

— Лето кончится быстро, — вздохнула я, на глазок прикидывая, достаточно ли ягоды в горшке и можно ли уже давить и заливать. — Это сейчас здесь относительно тепло, и есть еда, и можно гулять и купаться. Ты вспомни, что было, когда мы только приехали.

Вспомнили все, в том числе и я — памятью прежней Бераники. Содрогнулись тоже дружно. Но что-то теплое в душе осталось — скромность скромностью, но я же прекрасно понимаю: это моя заслуга, если детям тут стало так хорошо, что они даже перестали мечтать о возвращении.

— Лис, завтра за дровами. Помнишь, левее ложка сухостой? Весь надо свалить, распилить, привезти и порубить. Я узнавала, это наша земля и прореживать лес мы имеем право. Угля же не напасемся.

Лисандр только вздохнул. Он уже давно не пытался отлынивать, особенно когда я наглядно — на его старом камзольчике — продемонстрировала, насколько рубка дров каждый день в течение месяца изменила его фигуру. В плечах одежка уже трещала так, что и натягивать было страшно. Но и поленница под камышовой крышей росла не по дням, а по часам.

Лис ошалел и возгордился собой — любому мальчишке доказательство его взросления и силы по нраву. А я вздохнула — новую-то одежду на этого юного Шварценеггера мне из чего-то шить… а осеннюю-зимнюю обувь?! Это вам не тряпочные тапочки. Это посложнее.

Но в целом мы справлялись, и я смотрела на жизнь с оптимизмом. Самая главная крестьянская валюта уже на подходе — все горшки были заняты постепенно забродившей ягодой.

Ну да. Самогон — это то, без чего в селе не выжить. Уж мне ли не знать. И крышу крыть, и огород копать, и дров привезти, и… и что угодно можно купить на эту жидкую валюту. А главное — мужскую силу нанять там, где мы с детьми сами не справимся.

Конечно, в деревне самогон всегда гнали чуть ли не в каждом дворе. Несмотря ни на какие запреты. Но… но.

Это дело тоже имеет множество своих хитростей, а «потребитель», хоть и неприхотлив частенько, быстро распробует, после какого пузыря у него поутру башка не трещит, а во рту нет привкуса кошачьей мочи. Да и пьется хороший продукт мягонько, но жарко.

Вот уж тут меня учить не надо. Столько хитростей в памяти осело — впору академиком самогоноварения заделаться. Сделать градус из ничего — и то умею, а уж когда лес под боком… Кстати, березовый уголь надо в закрытой посуде без доступа воздуха прокалить. Активированный пригодится, не только самогон отфильтровать, но и для других целей.

Жизнь налаживалась. Пока в один прекрасный день у меня по спине не пробежал знакомый холодок — я узнала это ощущение. Лейтенант едет. И он чем-то встревожен… и очень сильно.

Глава 21

Вежеслав Агренев:

Я так и не решился заговорить с Беран о бумагах ее мужа. Сам не знаю, мне вдруг показалось низко пользоваться ее бедственным положением ради собственных целей. Хотя буквально за несколько минут до этого я ничего плохого в равноценном обмене не видел — я помогаю ей, она мне.

Приехал, посмотрел… и слова замерзли на языке. Я мужчина или нет?! Она, хрупкая женщина, может так мужественно переносить невзгоды, не сдается, не бросает чужих ей по сути детей.

Я почувствовал, что должен помочь. Просто помочь, ничего не прося взамен, иначе никогда больше не смогу уважать себя. А мое дело… столько лет ждало и еще подождет. Брату уже некуда торопиться. Он бы меня понял.

Может быть, потом. Когда у Беран Аддерли и ее детей все будет по-настоящему хорошо, я вернусь к нужному разговору. Но не сейчас.

И все же поражаюсь. Откуда столько силы, воли и здравомыслия в совсем молоденькой девушке? То, как она повела разговор со мной и своим пасынком, произвело на меня впечатление. Даже сейчас, когда самое ближайшее их будущее туманно, она уже думает на много лет вперед. И не бесплодно мечтает — нет! Рассуждает на редкость здраво, практично и убедительно.

Помимо собственной воли я думал о ней каждый день, с тех пор как уехал с заимки. Обязательно лично выслушивал доклад караульных, донимал их расспросами. Лично выписал учебники, придирчиво побеседовал с несколькими кандидатами в домашние учителя, отсеял неблагонадежных и слишком молодых, а также тех, кого заподозрил в легкомыслии. Таким не место рядом с Беран, и…

Не сразу я понял, что эта женщина стала моим наваждением. Что я думаю о ней чаще, чем о службе, собственных делах. Когда я поймал себя на том, что утром, проснувшись, первым делом вспоминаю спокойную улыбку в синих глазах и аккуратную золотистую косу на хрупком плече, а о том, чем жил столько лет — о расследовании, — вообще не вспоминаю через раз… мне стало не по себе.

А когда она стала приходить во сне… и, выныривая из жарких, томительных и неприлично-сладких грез, стало невозможно отдышаться… я понял, что дело плохо.

Я… я влюбился. Как последний мальчишка, черт побери!

И это не просто страсть или влечение. Разницу я почувствовал сразу — все же я взрослый мужчина, и у меня были женщины. Разные — холодные на первый взгляд аристократки и жаркие, огненные в своем своеволии дочери шингари, кочующего по всей империи племени песенников и конокрадов. Они тоже могли приходить в сны и воспламенять их, но…

С ними было весело, с ними было азартно, с ними было… развратно. Да по-разному было! Вот только ни одна из них не была Беран. Ни одну не хотелось взять на руки и нести через все невзгоды мира, на давая им коснуться даже кончика ее туфельки. И ни одна из них не смогла бы встать рядом как равная, не просто женщина, а та, которой можно доверить спину и душу.

С ужасом чувствуя, что этот вал накрывает меня с головой, я пытался остановить его с помощью логики и умных рассуждений: родители не одобрят… да мы виделись считаные разы, откуда столько эмоций?! Она сама не давала мне никакого намека! У меня служба, у нее дети. Как ни крути, она неблагонадежная мачеха детей ссыльного. У нее ничего нет, кроме тех же детей, развалюхи на краю мира и светлой головы… Ее мать даже не ответила на письмо, значит, род Коршевских отказался от неудачно вышедшей замуж дочери… Если я позволю себе сделать ей предложение, о моей карьере в гвардии придется забыть. Да и о наследстве… возможно.

Ничто не помогало. Даже мои вялые попытки продолжить расследование смерти брата уже не могли меня отвлечь. Но я упорно продолжал собирать материалы, расспрашивать тех, кто ехал в одном обозе с графом Аддерли, тех, кто работал на лесопилке в тот злополучный день.

Безрезультатно. То есть ни нашел, ни отвлекся.

Я получил нужные книги из губернского городка, сломал себе голову, как вручить их и не взять за это денег. Ничего не придумал и решил уже ехать, наплевав на все, — только бы еще раз увидеть… ее.

— Господин лейтенант! — с крыльца окликнул меня служащий почтового отделения. — Вы, говорят, караульных к вдове Аддерли каждый день отправляете? Тут для нее весточка… невеселая. Похоже, баронесса Коршевская, мать вдовы, стала жертвой преступления и скончалась при пожаре. Имение тоже сгорело. В извещении написано, что было проведено расследование и выяснено: преступники пытали пожилую женщину и искали какие-то бумаги… вроде как дочь могла их матери из ссылки отправить.

Земля под ногами дрогнула и покачнулась.

Мгновенная догадка вспыхнула, как подожженный татями стог сена. Бумаги?! У матери Беран искали бумаги?!

Таких совпадений не бывает. Мгновенно все произошедшее высветилось перед глазами и разложилось внутри головы по полочкам. Все мои догадки, все подозрения.

Из участников заговора против государя помиловали только графа Аддерли. Всех остальных, кто входил в руководство подпольной ячейки, повесили. А этот… отделался ссылкой на довольно мягких условиях.

Узнав об этом, я не мог не связать то, что случилось с братом, и то, что происходит сейчас. Тогда, почти десять лет назад, Варислав увлекся нигилизмом, а еще больше — своим ближайшим старшим другом, первым предводителем студенческого братства, молодым графом Аддерли.

Именно по рекомендации «друга» наследник князей Агреневых влез в революционно-справедливые дела и пару лет изрядно маялся дурью, мотая нервы родителям. Тайные общества, собрания в масках, письменные клятвы и заверенные кровью списки заговорщиков. Мальчишество и дурь, но руководил всем этим сумасшествием кто-то очень умный и опытный.

Кончилось все резко и страшно. Когда из тайного ордена романтиков вдруг стало вылупляться обыкновенное бандитское сообщество, призывающее к убийству государственных чиновников, брат словно прозрел. И решил порвать с прежними друзьями.

В тот вечер он сказал мне, что пойдет к Аддерли и объявит о своем выходе из «ордена». Заберет бумагу с клятвой, которую когда-то неосмотрительно подписал собственным именем.

Я до сих пор не знаю, что там произошло. Официально Аддерли уверял, что брат побывал у него, они поссорились, граф отдал брату все глупые детские бумажки, и Варислав ушел. Его даже видели какие-то общие знакомые на улице.

А потом в двух шагах от дома на него напали «грабители», которые даже толком не обчистили карманы своей жертвы, но закололи ее одним профессиональным ударом в сердце.

Когда через несколько лет я попытался прижать скользкого графа к стене и выбить из него правду, тот меня просто послал и рассмеялся в лицо. К тому моменту их тайное общество вроде бы уже распалось, все повзрослели, занялись карьерой или делами рода…

Вот только бумаги. Все те глупые клятвы и планы переустройства империи, подписанные молодыми дураками. Все эти бумаги, по словам брата, хранились у Аддерли — он был секретарем тайного общества. И уверял на следствии, что все уничтожил, поскольку тоже повзрослел и детские игры ему надоели.

Как выяснилось, детские игры покойный променял на вполне взрослые, за которые и угодил в конце концов в ссылку. А вот те «глупые бумажки», в которых, вполне возможно, стоят подписи весьма сейчас важных людей в империи… те бумаги так никто и не нашел.

И черт меня побери, если Аддерли не воспользовался ими, чтобы не попасть на виселицу! Шантаж — весьма действенное средство, но опасное.

Меня вдруг настигла новая мысль. Из-за неких бумаг убили весьма уважаемую и не бедную женщину. А было ли самоубийство Аддерли самоубийством? Или те, кого ушлый граф шантажировал, решили проблему радикально?

А самое страшное, я ведь не скрывал, что ищу архив и письма графа. И не хотел слышать ничьих предупреждений. Напросился в конвой и… проявил всем видимый, явный интерес к вдове Аддерли. Сложить два и два… идиот, что я наделал?!

Глава 22

Бераника:

— Что случилось, господин Агренев? — прямо спросила я, проводя в дом бледного и решительного лейтенанта. Выглядел он так, словно принес весть о конце света. А еще в его глазах была вина, меня это встревожило, потому что я не понимала, что это все означает.

— Вы должны немедленно уехать, — Вежеслав сжал губы так, что они побелели. — Сейчас же. Я добыл вам в канцелярии разрешение покинуть бывшее поместье и поселиться в уездном городе. Вернуться в столицу вы не сможете, но, снисходя к трудностям вдовы и малолетству детей, имперская администрация нашла возможным позволить вам дожить года поражения в правах в округе.

— Так, минуточку, — я сжала виски пальцами. Вот это новости! — Подождите минуточку… то есть мы можем…

— Вы можете выбрать любой уездный город по эту сторону Хребта и поселиться там, — резко кивнул князь. — Поэтому собирайтесь. Вы должны уехать немедленно. А в городе… Это очень важно. Леди Аддерли, в городе вы должны будете выйти замуж, сменить фамилию и уговорить вашего мужа усыновить детей. И им фамилию тоже надо сменить.

— Что?! — я так изумилась, что опустила руки и уставилась на гостя большими круглыми глазами. Лисандр, который, естественно, и не подумал оставить меня наедине с чужим мужчиной и просквозил следом за нами в дом, отложив топор, уронил миску, которую как раз взял зачем-то со стола.

— Леди Аддерли, вы не сможете сберечь и вырастить этих детей одна, — отрезал Агренев, но взгляд у него дрогнул. А у меня вдруг упало сердце… и не от тревоги, от чего-то другого.

— Вы молоды, красивы, несмотря ни на что, у вас есть ваше дворянское происхождение. Кроме того, вам хватит практической сметки выбрать себе в супруги человека состоятельного, порядочного и заботливого, — князь давил из себя эти слова через силу, пальцы руки, в которой он сжимал и крутил фуражку, побелели. — Скорее всего, этот человек будет купеческого или мещанского сословия, для него этот брак будет большой честью и поднимет его статус в глазах общества. Это также поможет вам быть более счастливой в браке, и…

Я закусила губу. Старая дура! Размечталась… барышня-крестьянка.

Кажется, у меня в глазах что-то мелькнуло. А может, я не удержала лицо, не знаю. Но князь вдруг еще больше побледнел и резко отвернулся.

— Мы никуда не поедем, — стараясь оставаться спокойной, сказала я, и за моей спиной выдохнул Лисандр, а следом и невесть когда успевшие заскочить в дом младшие. — Я вообще не понимаю, что на вас нашло, князь, и с какой стати вы решили вдруг так распоряжаться нашей судьбой. Кроме того, здесь наша земля и хоть какое-то хозяйство. На что и как мы, по-вашему, будем жить в городе? Что касается замужества — увольте. Я не собираюсь больше замуж!

Гордо вздернутый подбородок мне самой показался смешным и жалким — как девчонка, ей-богу. Но это все равно правильно!

— Леди, послушайте…

— Простите, князь, — я уже взяла себя в руки, пересилила желание залепить этому идиоту пощечину, вдохнула, выдохнула и заговорила вполне спокойно: — Я признательна вам за заботу. Но впредь попрошу вас советы столь личного характера оставить при себе. Я не собираюсь замуж. У меня есть семья. Есть мои дети. Вряд ли в любом уездном городе вот так по волшебству найдется такой мужчина, который сможет не просто принять их как своих, но и сумеет заслужить их уважение и искреннюю симпатию. Потому что если этого не будет — ни о каком замужестве даже речи не зайдет. А кроме того, этот ваш претендент… — тут я не выдержала и добавила едкого сарказма в голос, потому что мне было обидно, черт возьми! Сватает он мне купцов и промышленников, вместо… вместо себя. Идиот. Но надо же взять себя в руки и продолжать, да? Да. — А кроме того, ваш претендент должен, естественно, быть хоть немного привлекателен и для меня. А на меньшее мы с детьми не согласны. Поэтому подобные разговоры я считаю бессмысленными, и…

— Бераника… — князь вдруг шагнул вплотную, схватил меня за плечи и чуть встряхнул. — Вы не понимаете! Если бы не обстоятельства, точнее, не моя одержимость смертью брата и неосторожность по отношению к вам, клянусь, я сам бы стал для вас таким человеком! Я… я отдал бы все ради вас и ваших детей. Но теперь это невозможно. Я все испортил. Вы в опасности из-за меня, и вы должны уехать немедленно!

— Так, — я сглотнула, словно нехотя освободилась и отошла к столу. Села. Обняла себя руками за плечи и ладонями ощутила на ткани тепло его рук. Вздрогнула, но сумела собраться. — Так. С самого начала, пожалуйста. Что вообще происходит? Дети! Во двор!

— Нет, мам, — это сказал Лисандр — Лисандр! Назвал меня мамой, впервые. — Мы останемся, пожалуйста. Ты наша мать, и мы должны… — он резко вздохнул и упрямо продолжил, — должны знать!

Самое удивительное, что вот сейчас я не чувствовала от него обычной подростковой ревности. Он был испуган, встревожен и немного зол, но пытался защитить меня и сестер с братом, как умел. И на Агренева смотрел мрачно-выжидательно, при этом не выказывая детского желания просто изничтожить чужака.

Я вгляделась в широко раскрытые испуганные глаза детей и покачала головой:

— Хорошо, Лис, только я тебя прошу: сначала уведи младших в комнату. Это взрослый разговор. Эми, возьми сегодняшнюю землянику и вы тихонько посидите, покормите ею Шона. И сами поешьте.

Как только притихшие дети скрылись в своей спальне, я не стала дожидаться возвращения старшего сына, а требовательно посмотрела на князя, непроизвольно сжимая кулаки:

— Говорите быстро, что случилось?!

— Ваша матушка… — Агренев вдруг закашлялся, словно воздух жег ему горло. — Примите мои соболезнования, леди.

Мужчина протянул мне письмо, я помертвевшими руками взяла серый казенный конверт с печатью и усилием воли загнала предобморочное состояние куда-то далеко-далеко. Это не моя мама… моя умерла очень давно. Просто конверт похожий на тот, который я получила в семнадцатом году.

— Беран, простите меня… — тихо-тихо произнес Вежеслав, когда я прочла расплывающиеся строки и уронила руки с письмом на колени. — Простите, это моя вина. Но я и подумать не мог, какую опасность на вас навлекаю!

Я словно в полусне выслушала историю его брата, тайного общества, собственного мужа… Все подозрения и догадки князя показались мне логичными и правдоподобными. Но это его стремление услать меня куда-то далеко и замуж, оно-то… оно-то откуда?! Что за дурь еще?! Не понимаю!

Ну не девочка я и разглядеть чувства мужчины сумею уж. Князь-князь. Ты же влюбился по уши. И мне от этого одновременно невыносимо сладко и невыносимо горько. И страшно. И больно! Если бы не железная выучка еще от мадам Линарье, давно закатила бы истерику с рыданиями и пощечинами!

Я подняла глаза и посмотрела прямо ему в лицо. Требовательно, но одновременно и сама ничего не скрывая. Не скрывая своих чувств, которые не звала и которых не хотела, но разве они когда-то спрашивают?!

Что ж ты сделал, витязь из сказки?

Даже за всеми моими заботами о детях и хозяйстве, за мыслями про старую дуру, за памятью о первой любви и о муже, с которым без малого шестьдесят лет прожила, — даже за всем этим жила во мне дурацкая, девчачья какая-то, наивная и светлая мечта. Надежда. Неужели зря?

Глава 23

— Беран, послушайте, — Вежеслав вдруг опустился на одно колено возле моего стула, взял меня за руку, и столько в этом жесте было сдержанной нежности, что у меня горло перехватило. — Простите меня за то, что я вам сейчас скажу. Я не имею на это никакого права, я… Вы недавно потеряли мужа, дети потеряли отца, и мои признания, я понимаю, просто неуместны. Если бы не обстоятельства, я никогда бы не посмел… но случилось что случилось. У меня больше нет права и возможности медленно завоевывать ваше доверие, нет времени сойтись с детьми и доказать им, что я, хоть и не претендую на место их отца, но смогу стать другом и защитником. Я сам не ожидал от себя этих чувств, я оказался не готов к ним… но я ни за что не отступил бы, если бы это не было так опасно для вас!

Он выпустил мою руку, встал и стремительно зашагал по комнате из угла в угол.

— Я должен отвести от вас все подозрения! — резко рубанул он воздух ладонью, останавливаясь прямо передо мной. — Поэтому вы примете от меня достаточную сумму денег, чтобы безбедно прожить несколько лет, и уедете немедленно. Молчите! — он повелительно вскинул руку. — Вы возьмете эти деньги и официально подтвердите, что передали мне все бумаги вашего покойного мужа. Все должны знать, что я купил у вас его архив и увез! Все, до последнего письма, до последнего обрывка!

— Но у меня нет никакого архива! — все же мой не самый покладистый характер вырвался на волю, и я тоже вскочила с табурета, преградив путь мечущемуся по комнате мужчине. — Нет и не было! Мой муж не привозил в этот дом никаких бумаг! Вообще!

Вежеслав словно на невидимую стену налетел. Остановился и уставился на меня потрясенно. Похоже, он был уверен, что все секреты графа Аддерли буквально спрятаны у меня под подушкой, и теперь растерялся.

Но очень быстро взял себя в руки.

— Это уже неважно, леди. Я верю вам, но больше не поверит никто. Как не поверили вашей матери… простите. Мне удалось узнать, что перед отъездом в ссылку ваш муж тайно писал ей и что-то пересылал, возможно это навело злоумышленников на подозрение, и вот чем все кончилось. Мы не можем так рисковать. Вы должны рассказать всем, что бумаги были и что вы отдали их мне за большую сумму денег ради того, чтобы дети графа ни в чем не нуждались.

Я видела и чувствовала, что, с одной стороны, его накрывает разочарование, ведь ответы на вопросы, которые он так долго искал, снова канули в неизвестность. Но я также не могла не заметить, насколько мимолетным оказалось это разочарование на фоне всего остального: опасность, которая, по его словам, мне грозила, волновала его гораздо сильнее. Настолько, что этот благородный идиот собрался жертвовать собой, чтобы защитить меня.

— Я сейчас же возьму отпуск в гарнизоне по семейным обстоятельствам, — Вежеслав был по-прежнему бледен и решителен. — Съезжу в округ и возьму в отделении Имперского банка нужную сумму, которую привезу вам. И громко объявлю о том, что забрал архив покойного графа. К этому моменту вы должны быть готовы, и… Послушайте, даже с деньгами вы слишком уязвимы без мужчины рядом! Я… мне нельзя…

— Я все понимаю, господин Агренев, вдова ссыльного — не пара наследнику старинной фамилии! — перебила его я и с некоторым злорадным удовольствием отметила, как бледность сменилась румянцем злости. Ну да, я его провоцировала. Да! — Конечно, вы попытаетесь найти себе достойную невесту с хорошим приданым, а мне опять посоветуете выйти замуж за какого-нибудь купца!

— Вы говорите глупости, леди, — он шагнул вплотную и снова схватил меня за плечи, притянул к себе, яростно глядя мне прямо в глаза…

Я лишь мельком заметила белеющее в дверном проеме лицо Лиса, мрачное и упрямое, но пасынок сам отступил назад, в детскую. Не стал вмешиваться, точнее, мешать.

А князь решительно продолжил:

— Вы понимаете, что, если вы останетесь рядом со мной, вы снова будете в опасности? Если бы не это, я просил бы вашей руки немедленно! — он резко выдохнул.

Я молча подалась еще ближе к нему и прижалась к его кителю щекой. Пахнет хорошей шерстью, лесом и немного лошадьми. Мужчиной пахнет. Ах, черт побери, что я делаю вообще?! Как провинциальная дурочка в романе… но останавливаться не собираюсь!

— Так просите, князь. И я обещаю дождаться того момента, когда ваши обстоятельства изменятся, а опасность минует.

— Бераника? — в его голосе было столько изумления, что я тихо засмеялась.

— Вы так мало верите в себя, господин Агренев? Неужели женщины никогда не смотрели на вас восторженными глазами?

— Не такие, как вы, — меня очень бережно и нежно обняли, а его губы вдруг еле заметно коснулись моих волос. Не поцелуй, еще нет. А сердце отчаянно забилось где-то в горле. — Вы… ты такая одна. Такая сильная, такая красивая. Я не понимаю, как мог не увидеть этого сразу, еще тогда, в дороге. И страшно зол на себя — почему не встретил тебя раньше, чем…

— Нет, — я торопливо перебила его и даже прижала пальцы к его губам. — Нет, раньше было нельзя. И я была другая. И дети остались бы одни. Поэтому все правильно. Так, как должно быть.

— Вы уедете в город, как только я привезу деньги, — снова заявил Вежеслав.