Похищение Европы

Особенно же фюрера огорчило извести о провале воздушного рейда возмездия. Новой Герники или Роттердама из Рима не получилось. Захватив итальянскую столицу, большевики перебросили в ее окрестности большое количество своих истребителей из элитных авиационных частей, и те, сумев сбить множество немецких самолетов, предотвратили организованную бомбардировку города. Узнав о неудаче бомбардировочного рейда, фюрер огорчился даже сильнее, чем от самого факта переворота в Италии. Он выл, катался по полу, грыз ковер, грозился расстрелять этого придурка Кессельринга и принести в жертву арийскому богу всю его родню, но это ни на йоту не могло исправить сложившееся положение. Это было первое массированное авиационное сражение, начиная с лета прошлого года, когда большевикам удалось уничтожить четвертый воздушный флот и завоевать господство в воздухе в полосе группы армий «Юг». Теперь они не только разгромили Второй воздушный флот, деморализовав, обескровив и обезжирив остатки люфтваффе – вместе с этим русские летчики показали, что с яростью берсеркеров будут драться не только над своими войсками, узловыми станциями и важными промышленными центрами, но и за европейские города, в которые уже вошла их армия.

В результате воздушного сражения над Римом боевой дух большевистских пилотов вырос, а немецких упал, ведь теперь даже над Италией их могли встретить ужасные «красноголовые» из русского воздушного ОСНАЗа. То ли дело прежде, три года назад, когда люфтваффе господствовало в воздухе и делало что хотело, и даже англичане с большим трудом смогли уберечь свою столицу от полного уничтожения. Теперь же все наоборот, и хоть на немецкие города пока еще не падают русские бомбы, ни у кого нет никаких сомнений в том, кто теперь хозяин европейского неба. Точечные бомбежки немецкой промышленности с заоблачных звенящих высот продолжаются, и она, эта промышленность, вынуждена зарываться в землю и тщательно маскироваться. Но есть промышленные объекты, которые не спрячешь в пещеры и не замаскируешь. Например, гидроэлектростанции рейнского каскада, а также тепловые электростанции, работающие на угле, доменные печи, мартеновские печи и заводы синтетического бензина. Именно на них при малейшем проблеске ясной погоды с больших четырехмоторных бомбардировщиков день за днем падают тяжелые русские бомбы.

Третий Рейх находится на грани поражения, а он, Гитлер, даже приблизительно не представляет, что теперь делать. Обращение Германии к истинно арийскому богу не улучшило, а только ухудшило ситуацию. Верховный жрец СС Вольфрам Зиверс, который теперь не расставался с широким и острым ножом для жертвоприношений, при каждой встрече докладывал, что мировая аура становится все более и более неблагоприятной. Если на восточном направлении, откуда большевистские орды могли ворваться на территорию Германии по кратчайшему расстоянию, жрецам СС при помощи массовых человеческих жертвоприношений еще удавалось удерживать духовно-мистический щит, то на Балканах и в Италии, пропитанных враждебным влиянием еврейского бога, попытки духовно-мистическими средствами противостоять наступлению большевиков неизменно обращаются в прах. По мнению Верховного жреца СС, сам еврейский бог пошел войной на расу господ. Двадцать два месяца назад, неразумно вторгнувшись в Советскую Россию, Третий Рейх, сам того не желая, разбудил ужасное чудовище неодолимой силы, которое прежде уже стало причиной гибели множества до того успешных и великих завоевателей. Вслед за Карлом Двенадцатым и Наполеоном Бонапартом пришла очередь сломать свою шею и ему, Гитлеру.

Война, которую он начал для окончательного закрепления тысячелетнего мирового господства арийской расы, теперь оборачивается угрозой тотального уничтожения всего и вся. Враг, который уже стоит на пороге коренных немецких земель, коварен, жесток и полон мстительных планов. Он, Гитлер, чувствует, что ни одному немцу не удастся пережить крах их государства. Некоторые пожертвуют собой, продлевая агонию умирающей империи расы господ, других принесут в жертву в тщетных попытках отразить натиск еврейского бога, а всех остальных перебьют ворвавшиеся в Германию победители, не жалеющие ни старых, ни малых – если те говорят по-немецки.

«Нет, – решил Гитлер, – представителям расы господ, даже если они не в силах взять в руки оружие, негоже умирать от руки палача. Пусть женщин, стариков и детей, которые окажутся без защиты после того, как их мужчины погибнут на фронте, жрецы СС принесут в жертву всемогущему арийскому богу, а тот примет к себе и сохранит их души. Необходимо вызвать сюда Генриха (Гиммлера) – пусть он разработает программу самоубийства нации. Или сначала в рамках тотальной мобилизации попробовать призвать глупых баб и их сопляков в армию, чтобы они хоть ненамного, но отсрочили неизбежный и страшный конец. Зверю из Бездны будет все равно, чье мясо ему придется пережевывать в последних боях войны за мировое господство.

С таким настроением, больше подходящем к похоронам, чем к празднику, Гитлер и провел свой последний день рождения на этой грешной земле. Он-то уж точно не собирался пережить Третий Рейх и намеревался покончить с собой незадолго до его кончины, вот только пока не знал, какое средство лучше выбрать: пулю в висок, яд или петлю. Можно еще, конечно, по примеру тех же древних римлян броситься на меч, и случай как раз подходящий[19], но, к сожалению, у него недостаточно силы воли для того, чтобы медленно убивать себя, пронзая тело через сердце отточенной сталью.

час спустя, там же. Ева Браун.

Я как-то упустила тот момент, когда все изменилось. Наверное, я была слишком поглощена своими личными переживаниями. Мне казалось, что все происходит так, как обычно, так, как и должно происходить: мой любимый ведет свою войну, руководит своими генералами, разрабатывает гениальные планы. Иногда он слишком нервничает, если что-то идет не так, но в целом он такой всегда: очень непредсказуемый, очень возбудимый, очень переживающий за дело всей своей жизни. Именно за это я и полюбила его когда-то: за эту страстность, за его несгибаемость и целеустремленность, за его волю и железный характер. При этом, конечно, я не могла не видеть и не чувствовать, что в воздухе висит смутная угроза. Но я жестоко ошибалась, думая, что угроза эта связана с грядущим поражением нашей Германии в войне с русскими. Действительно, уже мало кто сомневался в том, что конец нашего Рейха близок.

К настоящему времени стало хорошо известно о пришельцах из другого мира, которые встали на сторону русских и со спокойной уверенностью превосходящей силы принялись переиначивать наш мир под себя. С того дня когда они появились в нашем мире – чуждые нам, всезнающие, самоуверенные и пронизанные осознанием своей правоты – у Рейха не было больше побед на Восточном фронте, а наш успех в Британии по большому счету уже ничего не менял. Британия, ослабевшая после смерти Борова, была своего рода куском сыра в огромной мышеловке. И когда она сработала, для нас отрезало все пути отступления. Само по себе грядущее военное поражение представляло для нас катастрофу, которую нельзя было ни предотвратить, ни отодвинуть… но совсем не оно явилось причиной ощущения той черной бездны, в которую летели все мы, идущие вслед за любимым фюрером. Ведь можно же проиграть достойно и уйти в небытие с полным осознанием своей правоты. Но тут имела место иная угроза, можно сказать, высших порядков…

Истинная угроза была вкрадчивой и неявной. Она таилась в колыхании занавесок, в отзвуках чьих-то шагов по коридору, в шуршании листьев, в бликах заката на стенах комнат… Трудно описать это ощущение, и поначалу мне казалось, что это всего лишь признаки надвигающейся простуды. Неуловимая, невидимая, угроза эта постоянно присутствовала рядом, словно ожидая команды броситься и поглотить, уничтожить, низвести туда, где только мрак, и смрад, и стоны, и скрежет зубовный… Это чувство особенно обострялось у меня к вечеру. Тем не менее я очень долго закрывала на это глаза, предпочитая не думать об этом; и какое-то время мне удавалось поддерживать состояние относительной безмятежности, списывая все на нервы. Но этот самообман не мог продолжаться вечно. Постепенно до меня стала доходить истинная подоплека происходящего со мной – и холодный ужас вползал в мою душу, меняя привычные представления… При свете дня этот ужас принимал форму неясного беспокойства, а ближе к вечеру он проявлял себя приступами беспричинной паники. Иногда мне хотелось выскочить из нашего замка и бежать куда глядят глаза, пока ЭТО не пришло и не схватило меня.

А с некоторых пор меня стали преследовать кошмары. Это были не просто дурные сны, нет; во сне я немыслимо страдала. Я находилась в душном и чадном месте. Повсюду горели багровые огни и было жарко как в песках Сахары. Я вдыхала запах серы и слышала громкий торжествующий хохот, отдающийся многократным эхом. Я видела вокруг разорванные тела живых людей – их лица искажала нечеловеческая боль. Это были знакомые лица… В свете жаркого пламени Преисподней я узнавала многих соратников и единомышленников моего фюрера. С вывернутыми суставами, сломанными костями и вываленными внутренностями, горящие в огне – они были живы. И я… я была одной из них. Огромная отвратительная змея обвивала мое тело; я видела прямо собой ее злобную ощеренную пасть, из которой на меня падала зловонная слюна… В глазах ее сосредоточилось все мировое зло; и с неизбывной тоской я понимала, что вот оно – то, что хуже смерти… Проклятие, вечные муки…

Не знаю, осознавал ли кто-нибудь еще, ЧТО пробудил наш фюрер в тот момент, когда, в надежде заручиться потусторонней поддержкой, вызвал из черных адских глубин то, что было опаснее любых пришельцев из других времен. Наверняка такие были. Сталкиваясь в коридорах с высшими чиновниками Рейха, у многих их них я замечала в пустых остекленевших глазах тень того затаенного, леденящего изнутри страха, предчувствие неотвратимого Возмездия… Все мы были обречены, всех нас уже ждали в аду…

Я потеряла покой. Я боялась заснуть. Мне было ужасно одиноко и не с кем было обсудить свои ощущения. Несколько раз у меня возникала мысль о том, чтобы обратиться к священнику. Но я всякий раз напоминала себе, что теперь в Германии священниками считаются жрецы Темного Бога – и всякий раз от этого меня передергивало. Моя душа металась, ища облегчения и не находя его. Мне гораздо легче было бы признать, что я схожу с ума, чем увериться в том, что мои предчувствия и ночные кошмары вызваны реальными причинами. Но разум мой был ясен и чист. И он лихорадочно искал путей к спасению…

Я вновь и вновь прокручивала в голове историю наших отношений с моим любимым, я много размышляла – в надежде найти выход из тупика безысходности. Но мысли мои неизбежно наталкивались на препятствие, которое я не могла преодолеть. Это препятствие представлялось в форме вопроса: КАК МОГЛО ПОЛУЧИТЬСЯ, ЧТО Я ПОЛЮБИЛА ЧУДОВИЩЕ? Я действительно полюбила его, я связала с ним свою жизнь. Я прощала ему все, я жертвовала собой, я восхищалась им и гордилась своей причастностью к его великому гению. Моя собственная человеческая ценность многократно возрастала лишь в силу приближенности к нему. Это была именно любовь – не тщеславие и не расчет. Ведь мне ничего не нужно было от него, дорог был лишь он сам. Величие его личности ошеломляло меня, он представлялся мне идолом, божеством, изрекающим одни лишь святые истины. В моих глазах он был лучезарен и, как любое божество, недоступен целиком, оставляя место стремлению стать для него еще лучше, стать достойной его… Я собиралась умереть с ним в один день – и неважно, прожили бы мы долгую и блистательную жизнь победителей или, поверженные и потерявшие все, приняли бы яд, чтобы не попасть живыми в руки торжествующих врагов…

Но никогда, никогда я не могла предположить, что он утянет меня в глубины ада, вместо того чтобы поднять к сияющим вершинам… Он виноват! Он стал слугою Сатаны! Он не справился с собственной задачей, он попросил о помощи… попросил того, кто сильнее его… он перешел допустимую грань – и сразу стал маленьким и ничтожным перед лицом могущественной сущности, которую сам же вызвал из темных закоулков миров… И он не решал уже ничего… Стоило силам Тьмы вырваться наружу – и стало уже невозможным остановить адскую мясорубку, в которую в первую очередь отправился сам немецкий народ… Во имя чего? Победы над русскими? Неограниченной власти? Неужели он не понимает, что тот, кого он призвал на помощь ради своих целей, не может быть ему слугой, соратником или союзником? Многое мне вспомнилось теперь – то, чему не я придавала значения или просто не хотела задумываться, предпочитая оставаться в счастливом неведении, в своей эйфории.

Мой любимый давно заигрывал с темными силами. Он относился к этому серьезно: в строжайшей секретности в специально созданном им исследовательском институте Аненербе, который должен был изучать мистическое наследие наших предков, еще до войны предпринимались попытки заставить потусторонние силы служить Великому Рейху. Что ж – теперь можно назвать эти работы успешными. Но почему-то я убеждена, что это не принесет счастья ни ему, нашему фюреру, ни немецкому народу. Судя по всему, на стороне русских не только пришельцы из мира будущего, но и тот, кто послал их сюда. А это гораздо более могущественный покровитель, чем Повелитель Зла, которому теперь поклоняется вся Германия…

А русские, которым он хотел досадить этим обращением к силам Зла, даже не заметили его усилий. Они смеются над ним и их удары обретают поистине сокрушающую мощь. Их победа уже предрешена, и Господин моего любимого не в силах им помешать. Теперь каждый день приносит нам известия о поражении. Даже Папа Римский, известный своими антибольшевистскими настроениями, перешел на их сторону. «Мы истекаем кровью», – говорит Геббельс по берлинскому радио, призывая немецкий народ к самопожертвованию; и это, пожалуй, единственный случай, когда он не лжет в глаза своим слушателям. Скоро в Германии вообще не останется молодых людей, а просторы России исправно поставляют новых рекрутов в большевистскую армию. Но большевистская армия давит вермахт не только численным превосходством в людях, технике, артиллерийских орудиях и самолетах. На стороне русских осознание своей правоты. «С нами Бог!» – говорят они, когда идут в бой, и именно эта правота помогает им одерживать победы во всех битвах.

Меня трясло так, что зуб на зуб не попадал. ОСОЗНАНИЕ принесло мне такую боль, что я боялась не справиться с ней. Но я должна была пройти через это. Мои духовные терзания вкупе с переосмыслением вели к спасению – эта мысль смутно брезжила мне сквозь туман мучений. Я дышала с трудом. Губы мои пересохли и в висках стучало будто молотком. Я так не хочу умирать… и еще больше хочет жить моя душа. Ведь вокруг весна, из-под снега пробиваются первые цветы, в вышине поют птицы; и даже не верится, что где-то идет самая жестокая война в мировой истории, по итогам которой вся Европа подпадет под власть большевиков. Но что поделать, если с ними Бог!

Зачем он – наш фюрер и мой возлюбленный – затеял все это?! Зачем он пошел войной на Россию, разве горький опыт предыдущих завоевателей не стал ему предостережением? Он был самонадеян, горделив… Он возомнил себя умнее и ловчее своих предшественников. Ведь он и мысли не допускал о поражении. И теперь он должен будет сполна заплатить за это… Но я не хочу погибать вместе с ним и его Великим Рейхом! О, где та моя безмятежность и любовное упоение, та возвышенная жертвенность, когда я готова была умереть вместе с ним, держа его за руку и благодаря судьбу за возможность вот так закончить свои дни? Не будет этого уже никогда. Не такой, совсем не такой будет наша кончина… Вместо этого наши души пожрет его кровожадный бог! Тьма уже заползает в мою душу, в его, и в души всех, кто его окружает… Мы все виноваты. Мы все прокляты и ответим по самой жесткой мерке… Дыхание ада уже близко, близко… неотвратима гибель, непростительны грехи наши, и мучения наши будут вечными… И я даже не могу попросить Господа о прощении и спасении, потому что я сама отреклась от него по требованию моего любимого, поклонившись «истинному арийскому богу».

И тут я вспомнила. Тысячу лет назад, или около того, была уже проклятая императрица Адельгейда[20], которую ее муж император Священной Римской империи Генрих IV вовлек в богомерзкие таинства секты Николаитов. Но она нашла в себе силы сбежать от своего мужа-сатаниста, прийти к Папе Урбану II, во всем покаяться и взмолиться о прощении и отпущении грехов, которое ей и было даровано. Остаток жизни бывшая императрица провела в тишине и покое в монастыре, и, умирая, уже могла не опасаться адских мук. Ведь я же знаю, что нужно делать! Необходимо бежать в Рим… Припасть к ногам римского Папы и вымолить у него прощение… Папа добрый, он обязательно дарует мне отпущение грехов – ведь так же, как и императрица Адельгейда, я впала в грех отрицания Христа не по своей воле, а по принуждению этого чудовища, которое только прикидывалось любящим меня человеком! Бежать, бежать – бежать любой ценой! Но только это намерение необходимо держать в глубочайшей тайне, потому что если Адольф хотя бы в малейшей степени заподозрит меня в подобных намерениях, он тут же повелит принести меня в жертву Нечистому, а я не хочу умирать без покаяния и спасения души. Пусть остаток моих дней пройдет в монастыре и под чужим именем, зато душа будет спасена от адских мук…

22 апреля 1943 года. 23:45. Москва, Кремль, кабинет Верховного Главнокомандующего.

А вот у товарища Сталина в Кремле настроение было праздничное, тем более что на советском календаре сегодня действительно был праздник: день рождения вождя мировой революции. Да и на фронтах дела шли, можно сказать, наилучшим образом. Начавшаяся весенне-летняя кампания сорок третьего года пока развивалась по плану и не приносила советскому командованию никаких неприятных сюрпризов. Начальник Генерального штаба Василевский только что вышел, сделав свой очередной доклад, и товарищ Сталин знал, что наступления на севере Балкан и в Италии развиваются вполне успешно, и эта реальность дана ему в ощущениях. Окончательная победа в течение этого года неизбежна, и теперь надо думать на будущее… На год, два или десять-двадцать лет вперед. Сейчас, пока идет война, которая «все спишет», можно делать такое, что будет попросту невозможно в иное время.

Например, вчера войска Красной Армии и Народно-Освободительной армии Югославии, наступавшие по обоим берегам реки Савы, завершили окружение столицы профашистского марионеточного хорватского государства. При этом советский воздушный десант на планерах и парашютах, заблаговременно выброшенный в районе населенного пункта Запрешич, воспрепятствовал бегству так называемого хорватского правительства в Австрию. Наличие у десантников большого количества единых и крупнокалиберных пулеметов, а также ручных гранатометов, делали невозможными прорыв их позиции пытающимися сбежать усташскими подразделениями, за то время, пока в обход Загреба по правому берегу Савы на выручку десанту мчались прорвавшие фронт советские танки и кавалерия. Конечно, это был не мехкорпус ОСНАЗ, но усташи – это не отборные немецкие дивизии, им для прорыва фронта и наведения шороха хватило и танковых бригад на модернизированных Т-34-76 и Т-70-37.

И вот теперь Загреб против воли его обитателей превратился в виварий, кишащий самым опасным и препротивным зверьем. Это еще не победа, но хорошая заявка в этом направлении. Но штурмовать этот усташский гадюшник будут не войска Красной Армии (которые вместо этого продолжат развивать успех, продвигаясь на север к австрийской границе), а штурмовые части НОАЮ, сформированные по советскому образцу еще во время боев за Белград. Советский вождь уже был осведомлен об обстоятельствах распада Югославии в конце двадцатого века и о той роли, какую хорваты и их элита сыграли в ходе случившейся после этого распада безобразнейшей гражданской войны, и сделал из этого знания определенные выводы.

Впрочем, и за два последних года, в период оккупации германскими войсками, хорватские усташи вели себя ничуть не лучше, чем их не столь уж далекие потомки. Их лидер, так называемый поглавник (главарь), Анте Павелич, самовольно (но при одобрительном похлопывании по плечу Гитлером) причислил хорватов к арийцам и объявил, что только они, то есть немцы, хорваты и итальянцы, могут быть гражданами хорватского государства, а все остальные жители этой территории – это рабы, находящиеся в государственной собственности. Именно поэтому советских частей не было во внутреннем кольце окружения, а только части НОАЮ, сформированные из местных партизан, горящие жаждой мести за все безобразия, которые творил националистический режим Павелича, ведь за два года их власти полмиллиона сербов Хорватии было убито, а еще четыреста тысяч – изгнано из своих домов в Сербию. Впрочем, в партизанах тут ходили не только сербы. Словенцы, хорваты, босняки… У любого нормального человека, вне зависимости от национальности, озверевший режим Павелича вызывает только отвращение. Красная Армия поможет им артиллерийским огнем полков РВГК и бомбоштурмовыми ударами авиации, а остальное, очищая свою землю от скверны, югославы должны сделать сами.

И вот теперь германские части СС (совсем немного), хорватские части СС, хорватский домобран[21], сербские части СС, самая одиозная часть четников Михайловича, шарахающаяся от коммунистов как от огня, недосформированная боснийская дивизия СС «Ханджар» – вся эта шваль, подобно крысам в канатном ящике, была зажата в тесной мышеловке загребского котла. Кстати именно босняки из дивизии «Ханджар» проводили экзекуции над разоруженными и интернированными итальянцами. Правда, помимо пятидесяти тысяч отморозков всех цветов, сортов и размеров, руки которых по локоть в крови невинных жертв, в Загребе находилось еще и около трехсот тысяч так называемого мирного населения.

Но жалости к тем, кто был стиснут в смертельном кольце окружения, не было ни у командования Югославской Народно-Освободительной Армии, ни тем более у Сталина. Эти «мирные» люди в подавляющем большинстве поддерживают правительство усташей, одобряют массовые убийства и депортации сербов, евреев и цыган, а самое главное, планируют извлечь для себя из всего этого выгоду. К тому же полвека спустя, когда снова станет можно быть усташем, именно потомки нынешних горожан возродят людоедский режим и начнут все сначала. Поэтому во избежание рецидива все молчаливые соучастники преступлений должны ответить за все вместе с палачами.

Кстати, о югославском командовании. За последние полгода его состав изрядно обновился. Одни погибли в бою с врагом (как, например, Александр Ранкович и Иосиф Броз Тито, попавшие в немецкую засаду во время сражения за Белград), других унес несчастный случай или тяжелая болезнь, на третьих у компетентных органов появилась информация о сотрудничестве их с германскими или британскими властями. В верхушке руководящей действиями югославской народной армии остались только люди кристальной чистоты и преданности идеям Маркса-Ленина-Сталина, твердо стоящие на позиции союза с СССР.

Правительство, налаживающее мирную жизнь на освобожденных территориях, возглавил сербский политик и коммунист Благое Нешкович, а начальником генерального штаба НОАЮ, как и в нашей истории, стал кадровый армейский офицер черногорец Арсо Йованович. В оперативном плане Народно-освободительная армия не была самостоятельна и не делала чего похощет ее левая нога, а подчинялась командующему Четвертым Украинским фронтом генералу Рокоссовскому, Ставке Верховного главнокомандования и товарищу Сталину. И более никому.

В нашей истории югославский наполеончик Тито вознамерился в личных целях построить на Балканах маленький отдельный СССР – как бы социалистический, но стоящий в стороне от фундаментального конфликта добра и зла. Решая эту задачу, маленький югославский диктатор, с одной стороны, старался подгрести под себя соседние страны, на что у него не хватало сил, а с другой – стремился избавиться от людей, придерживающихся просоветской ориентации. И вот теперь, когда Иосифа Броза Тито не стало, а в руководстве югославской компартии, напротив, остались как раз исключительно просоветские кадры, все пойдет совсем иным путем.

Свой вклад в дело разгрома усташеского государства внес и папа Пий XII. В строгом соответствии с подписанными им ватиканско-советскими соглашениями, он наложил на прогитлеровскую Хорватию интердикт – то есть полное отлучение от церкви. При этом загребскому архиепископу Степинацу, одному из самых ярых сторонников усташей, было велено явиться в Рим на церковный суд и оправдаться по обвинению по поводу сотрудничества с гитлеровскими нацистами (что после обращения Гитлера в сатанизм приравнивается к сотрудничеству с Дьяволом). Особое подозрение у Святой Инквизиции вызывает то, что жрецы СС, беспощадно преследующие католическое духовенство в Германии, Польше, Франции и других оккупированных странах, на загребского архиепископа не обращали никакого внимания, как будто он уже не был священнослужителем так называемого еврейского бога. Связь с дьяволом – тяжкое обвинение, от которого бывший архиепископ не сможет оправдаться. Так что пора собирать дубовые дрова – на костер. Давненько уже в Вечном городе не было хорошего жаркого аутодафе.

Являться на суд и оправдываться архиепископ не стал, а вместо того обвинил Папу в сотрудничестве с коммунистами (тоже мне Бином Ньютона). В Евангелиях нигде не сказано, что нельзя сотрудничать с коммунистами, а вот с Сатаной сотрудничать прямо запрещено. Впрочем, в отличие от другого варианта истории, здесь укрыться от правосудия не сумеет ни архиепископ Степинац, ни поглавник Анте Павелич, ни его подельник, так называемый министр обороны Хорватии Славко Кватерник, ни убийцы из охраны хорватских концлагерей, устраивавшие соревнования по перерезанию сербских глоток. Всех их теперь настигнет справедливая кара. Так что костер от бывшего загребского архиепископа тоже никуда не уйдет. После того как пленного досуха выдоят компетентные органы СССР, он будет передан Ватиканской инквизиции – и та сделает с ними все, что положено по канонам.

Но Сталин понимал, что этого совершенно недостаточно. Проблема ведь не только в отдельных нехороших людях, устраивающих зверства, от которых содрогнулись бы и в каменном веке. Проблема в самом существовании такой политической нации, в базовый код которой внесена ненависть и оскорбительное пренебрежение ко всем соседним народам и национальностям. И этот вопрос тоже надо решать, причем так, чтобы после этого самим не утонуть в крови. Ведь сербы хоть и страдающая нация, они тоже плоть от плоти Балкан; и случись что, тоже будут решать дела с истинно славянским размахом.

А потому стоит еще и еще раз как следует подумать – стоит ли пускать дела на Балканах на самотек, позволяя местным сделать всю грязную работу, или послать там в бой и свои части, которые могли бы контролировать масштабы побоища и при необходимости останавливать разгоряченных сербов от совершения ненужных жестокостей? Ответа на вопрос, как будет правильнее, нет ни у него, ни у консультантов из будущего. В первом варианте, что бы ни натворили в Загребе югославские части, советское руководство будет к этому непричастно – но это позиция Понтия Пилата, который умыл руки, а там хоть трава не расти. Во втором варианте советское командование будет ответственно за все, что произойдет за время штурма, но и жертв среди местного населения будет значительно меньше, потому что когда рядом находятся советские, местные деятели ведут себя почти вменяемо.

Да, Балканы – это еще та пороховая бочка Европы, и люди тут такие, что не жалеют ни себя, ни других. В Италии получается проще. Так чернорубашечники и прибежавшие им на подмогу эсесовцы где-то бегут, а где-то степенно отступают, но факт в том, что фронт не стоит на месте и без особых эмоций движется на север. Так, например, сегодня днем части Красной Армии и отряды партизан-гарибальдийцев, перевалив через Апеннины, взяли Болонью. Обстановка в Италии значительно мягче, чем на Балканах, и там нет целых партизанских армий и дивизий. И Итальянскую Красную Армию из гарибальдийцев формировать бессмысленно. Дальше соседней провинции такая часть не пойдет – попросту разбежится. Итальянцы так наелись войной еще при дуче, что воевать больше не хотят ни под каким соусом. Ну и ладно; матросы и офицеры с итальянских линкоров и крейсеров не разбежались – и то хорошо. Адмирал Ларионов пытается поставить остатки итальянского флота в строй; и очень хочется надеяться, что это у него получится и Народная Италия поучаствует в завершении войны хотя бы своим флотом. А оно, это продолжение, не за горами.

Едва только на Балканах и в Италии фронт выйдет в предгорья Альп, придет пора операций следующего этапа. С одной стороны это будет Венгрия, с трех сторон окруженная крупными советскими армейскими группировками, а с другой стороны – Франция, где снова потребуется высаживать морские десанты. Если Венгрия – просто кусок плоти, последний союзник, отрезанный у Третьего Рейха, то Франция – это гораздо серьезней. Это шанс выйти врагу в глубокий тыл, после чего гитлеровское государство окажется полностью окружено и сокрушено. И делать это лучше в тот момент, когда сражение в Венгрии достигнет апогея и Гитлер ни откуда не сможет снять ни одного лишнего солдата.

25 апреля 1943 года, ранее утро. Италия, городок Санта Мария Маддалена у моста через реку По.

Командир отдельного южноафриканского полка специального назначения имени генерала Де ла Рея майор Пит Гроббелаар.

Уже месяц наш спецполк, разбившись на батальоны, воюет на стороне русских на Итальянском и Балканском фронтах (русские называют его Четвертым Украинским). Один батальон сражается здесь, в Италии, один под Загребом, и еще один – в резерве верховного командования. На самом деле для SPETSNAZ полк – чертовски большая единица. Я тут читал, что в Древнем Риме сотник трапезитов (тогдашнего SPETSNAZ) по званию был равен легатам, командовавшим целыми легионами. Вот и у нас при обсуждении плана наступательной операции меня приглашают на совещание к командующему фронтом наравне с командующими армиями и дивизиями. И это правильно. Ведь мы – те, кто, переодевшись в форму врага, движется впереди передовых армейских частей, захватывает мосты и важные укрепленные пункты, уничтожает штабы, берет в плен важных языков и изнутри открывает ворота крепостей штурмующим войскам. Там, где мы – там успех, почти без крови и стрельбы.

Вот и сейчас нашей задачей было, переодевшись в форму СС, без особого шума захватить мост через реку По и удерживать его до подхода авангардов наступающих русских частей. Дело почти обычное; именно в таком качестве моих парней и старается использовать русское командование. Русский SPETSNAZ – это по-настоящему жесткие бойцы, и если рейд не предусматривает переодевания во вражескую форму, то командование предпочитает использовать именно их. Со своих и спрос больше. Но при ближайшем рассмотрении, даже переодевшись в немецкую форму, они ни в коем случае не могут сойти за немцев. Они по-другому движутся, у них другие жесты, и их приглушенные голоса, даже если не разобрать слов, будут звучать не так, как звучат приглушенные разговоры германоязычных солдат. Зато мы, буры, в свою очередь, не похожи на русских – и вполне можем сойти за своих в том разноплеменном сонмище, какое сейчас представляют собой части СС.

Хотя мы не хотели бы, чтобы нас по ошибке приняли за эсесовцев (или вообще немцев) на русской стороне фронта. Прочие, кроме немцев и их союзников, воспринимают солдат Гитлера примерно так же, как исчадий ада, хуже которых только сам Сатана. Англичане по сравнению с эсесовцами – сущие дети. Они хотя бы верили в одного с нами Бога (точнее, делали вид, что верили), а на самом деле их богом были золото и бриллианты, скрывающиеся в нашей земле. Это, конечно, тоже плохо – ведь алчность толкала островитян и на войну, и на преступления, и на жестокости; но СС совершают жестокости ради жестокости и зло ради зла, а нормальным людям подобного не понять. Я не могу себе представить, как можно служить Сатане, отдавая ему на заклание души живых людей, которые не сделали тебе ничего плохого, не прячут от тебя богатства или тайны. Нет, для меня это невозможно, и для моих парней тоже. Бессмысленные жестокости – удел кафров.

Здесь, в Италии, мы идем по следу отступающих СС, и, когда позволяет задание, с чистой совестью прихватываем за пятки этих гиен в человеческом обличии. Тогда мы радуемся, что они принимают нас за своих – таких же убийц, как и они сами, – и подпускают к себе на удар ножа. Мы в «Стормйаарс» мастера работать ножами, а русские в своем центре подготовки SPETSNAZ только отточили наше мастерство, так что обычно наши жертвы долго не мучаются. Но чаще мы натыкаемся на следы деятельности этих зверей в человеческом обличье. Если не знать, что это совершили такие же белые, как и мы сами, то можно подумать, что весь тот ужас, который нам довелось видеть не раз и не два – дело рук кафров-людоедов, устроивших массовые человеческие жертвоприношения. В Африке такое не редкость. Когда воюют между собой два черных народца, то нет таких жестокостей, каких они не совершали бы в отношении друг друга.

Эта новость так невероятна, что в нее не хочется верить, но немецкая СС и в самом деле приносит людей в жертву Сатане, уподобляясь при этом самым диким дикарям. Да как ни тяжко это признать, за то время, когда мы были интернированы, а потом повышали свою квалификацию, последователи Гитлера окончательно ступили на путь служению абсолютному Злу, с которого нет возврата обратно. Мы, «Стормйаарс», тоже далеко не ангелы, но нам противны убийства ради убийств, и именно поэтому мы перешли на сторону русских. Они-то смотрят на вещи трезво и дозу насилия отмеряют по мере сопротивления. К примеру, итальянцы вообще не стали сопротивляться, к ним и насилие применили в минимальной степени – только для того, чтобы переубедить некоторых деятелей, которые не захотели сразу бросать оружие.

Кстати, о русских и наших бурских делах. Перед отправкой на фронт я снова увиделся с госпожой Антоновой. Это было нечто вроде финальной политбеседы после завершения обучения или даже выпускного экзамена. В итоге мне было заявлено, что дело с нашей независимостью уже предрешено и даже, более того, русские со всей их мощью именно меня видят первым президентом независимой Южноафриканской республики. Когда я усомнился, что при наличии на родине значительно более опытных политиканов, которые кого хочешь ототрут от заветной кормушки, у меня получится взять и удержать власть, госпожа Антонова усмехнулась и сказала, что власть рождает либо винтовка, либо всенародное согласие (что бывает крайне редко), и что если будет надо, русские предоставят нам столько винтовок, чтобы политиканы и рта раскрыть не могли. Как это бывает, когда вокруг разброд и шатания, а седобородые старцы спорят между собой до хрипоты, мы проходили во времена англо-бурской войны. Потому-то наши отцы тогда и проиграли англичанам, что слушали не тех, кто разбирается в военном деле, а тех, кто с политическими целями самым ловким способом манипулировал цитатами из Библии. Ну да ладно; доживем до конца войны – увидим. Сначала требуется дожить до конца войны и благополучно вернуться домой, ну а потом уже будем решать (если понадобится, то с помощью винтовок), кто там будет властью. Как говорят русские – долг хорош платежом. Ох и задолжали нам некоторые господа – вроде Виллема Боты и капитана Рамзи, ох и задолжали…

А пока мы воюем здесь, в Италии, от своих действий не ощущая ничего, кроме гордости за хорошо сделанную работу. А еще мне понравилось спасать людей. Первый раз ощущение того, что все было сделано ПРАВИЛЬНО, я испытал еще тогда, когда, спасая кучку гражданских, поддался импульсивному порыву и увел своих людей на другую сторону фронта. Потом, уже тут, в Италии, возвращаясь с задания, мы проезжали через небольшую деревеньку, где эсесовцы сгоняли крестьян в сарай – скорее всего, для того, чтобы сжечь их заживо. Мы уже несколько раз натыкались на обгоревшие останки жертв подобных гитлеровских забав и знали – испуганным и умоляюще оглядывающимся по сторонам людям грозит ужасная гибель. Тогда я, ни секунды не колеблясь, подал своим парням тайный сигнал: «Внимание!!» и почти сразу же: «Работаем!!».

Мы выглядели такими же эсесовцами, как и они сами, поэтому убийцы сами подставились, подпустив нас на расстояние удара ножом. Схватка была коротка. Эти мерзавцы чувствовали себя хозяевами жизни и белокурыми бестиями, но по сравнению с «Стормйаарс», имеющими русскую выучку, они были просто бараны, попавшие на бойню. Когда все кончилось и люди, только что озиравшиеся по сторонам в смертном ужасе, вдруг увидели, что их мучители мертвы, я вдруг повторно ощутил то самое острое чувство, что все было сделано ПРАВИЛЬНО. В тот раз мы не могли остаться и защищать этих людей до прихода русских, поскольку наше задание требовало иных действий. Поэтому я – то на пальцах, то на языке врага (которым мало-мало владел деревенский староста) – постарался объяснить этим людям, что им надо уходить в горы, ведь возможно, что это не последние эсесовцы в этой местности. Я не знаю, спаслись те люди или нет, но хочется верить, что спаслись.

В этот раз все было почти так же. Солдаты в пятнистых мундирах, согнавшие все население городка на небольшую треугольную площадь перед старинной церковью. Сам храм был осквернен, а перед ним, прямо у входа, на высоком помосте стоял самодельный алтарь, грубо сколоченный из дерева, с потеками свежей крови. Жрецы в черных балахонах острыми ножами для жертвоприношений вспарывали грудные клетки обнаженным жертвам, чтобы извлечь еще бьющееся сердце. Низкий вибрирующий вой ужаса обреченных людей и аккомпанирующие ему удары в большой барабан пронзали душу ужасом, казалось, до самых костей. Черные жрецы уже попадали в плен к русским, и из их допросов было известно, что таким образом они пытаются поставить некий духовно-мистический щит против наступающих русских армий. Только на этот раз нам уже не надо было никуда спешить. Местечко Санта Мария Маддалена, где все происходило, как раз и было нашей целью. Точнее, нам требовалось взять под контроль не само местечко, а расположенные в его пределах шоссейный и железнодорожный мосты через реку По.

Вот эти-то завывающие звуки и барабанное бухание мы и услышали еще издалека, когда пересекали реку по шоссейному мосту. Сразу стало понятно, что где-то поблизости творится по-настоящему большое зло. Жуткое ощущение. Между прочим, действовала эта жуть не только на нас, но и на чернорубашечников, охраняющих мосты: они были какие-то вареные и даже не задали нам ни одного опроса, хотя мы пришли с юга – оттуда, где были русские. Когда мы их резали, то про себя читали «Отче наш», чтобы отпустить их души к Святому Петру, а не прямиком к Нечистому. И, знаете ли, полегчало. Хорошо русским – на них, говорят, эта дрянь совсем не действует, а их ОСНАЗ от нее даже становится еще злее. Зато нам, бурам, происходящим от обычных европейцев, необходимо защищаться от этого кошмара всеми силами, и лучшая защита – это вера в Господа нашего Иисуса Христа. Поэтому если убиваешь тварь в черном балахоне, то делать это следует со святой молитвой, чтобы душа попала на суд к Святому Петру, а не оказалась прямо перед ее хозяином, Князем Тьмы. Так же следует поступать, если убиваешь кого-то из подчиненных черных жрецов. Все они одержимы Нечистым и прокляты Богом и людьми.

Итак, мы, помолясь, зарезали охранявших мосты чернорубашечников, после чего оставили одну роту вместе с саперами охранять и разминировать переправы, а двумя другими ротами, спешившись с машин, вошли в городок. Перед этим я приказал навинтить на стволы револьверов и винтовок глушители и стараться делать дело тихо, чтобы вражеские гарнизоны, расквартированные в соседних населенных пунктах, не смогли поднять тревоги. Глушители, конечно, не идеальны, но они сокращают расстояние, с которого слышен выстрел, с сотен до десятков метров, а убойная сила пули падает незначительно.

К площади перед церковью, где творилось злодейство, мы подошли сразу с двух сторон. Я с одной ротой сразу за мостом завернул направо, а мой брат Геерт с другой ротой, соответственно, налево. При этом встречные эсесовские патрули принимали нас за своих и распознавали свою ошибку только очутившись у врат Чистилища. Оказавшись за спинами оцепления, мы тут же принялись убивать эсесовцев. Тут надо сказать, что глушитель не только уменьшает силу звука выстрела, но еще и заметно его искажает, так что и не выстрел это получается вовсе, а просто хлопок непонятного происхождения. Самая бесшумная в этом деле – это специальная русская снайперская винтовка ближнего боя с встроенным глушителем и какой-то особенной дозвуковой пулей. Именно при ее помощи мы и сняли жрецов на помосте.

Из-за нашего эсесовского маскарада и общих европейских манер никто ничего не подозревал вплоть до того момента, пока мы не приступили к делу. Хлоп! Хлоп! Хлоп-хлоп-хлоп! Хлоп! Не зря еще в Риме как раз на такой вот случай я заказал своим людям патроны с серебряными пулями. Последний выстрел из бесшумной винтовки достался барабанщику – и наступила тишина. Стих даже заунывный вой обреченных людей, а последняя жертва, уже успевшая разоблачиться донага, так и застыла в оцепенении у подножия помоста, сжимая в руках ком одежды, будто не знала, что с ним делать дальше.

– Одевайся, дура, – сказал я ей, пока ребята контрольными выстрелами в голову «правили» валяющихся то тут то там эсесовцев.

Поднявшись на помост, я увидел, что главный среди жрецов (собственно, и совершавший жертвоприношения) еще жив, несмотря на то, что тяжелая девятимиллиметровая пуля пробила ему сердце. Его рука скребла по доскам, стремясь дотянуться до выпавшего из нее ножа, а глаза горели неистовой черной злобой. Я два раза выстрелил ему в голову, а потом то же самое проделал и со служками, которые во время жертвоприношения должны были удерживать на месте бьющуюся в агонии жертву. Но все равно в голове у меня вертелась мысль, что если эти сумели стать настоящей нечистью, то тогда они (или, по крайней мере, некоторые из них) сумеют потом ожить, чтобы снова творить зло. По крайней мере, так говорят легенды.

И тут мне пришла идея, как следует поступить в таком случае. Спустившись с помоста, я приказал своим парням стаскивать туда тела всех убиенных эсесовцев, а местных жителей, которых в живых еще оставалось предостаточно, попросил натащить к этому помосту побольше сухих дров. Для гарантии мы вылили на эти дрова пару канистр дрянного синтетического бензина из баков автомашин, принадлежащих этим уродам. Огонь и только огонь может сделать так, чтобы эти твари даже случайно не возродились обратно к жизни. И когда ревущее пламя радостной очищающей волной взметнулось к небесам, из самой его середины раздался жуткий душераздирающий вой, который, впрочем, быстро затих. Это дело было сделано… Теперь же пора было вспомнить, что мы, собственно, пришли сюда для того, чтобы захватить и удержать мосты.

И вовремя. Вплоть до того момента, когда к нам подошел передовой броневой отряд наступающей русской группировки, мы успели отбить три вражеские атаки на мосты. Один раз это были чернорубашечники и два раза эсесовцы. Во время последней атаки нам даже пришлось вызывать воздушную поддержку. Русский зажигательный студень под названием напалм, с которым я познакомился в первый день нашего пребывания на фронте, тоже наилучшим образом подходит для уничтожения зомби, оборотней и прочей нечистой силы, тем более что лили его русские летчики на головы атакующих эсесовцев по принципу «кашу маслом не испортишь». Ту атаку мы отбили с большими потерями врага, а следующей уже не случилось, поскольку к мостам вышел передовой танковый отряд русских, после чего в деле была поставлена точка. Мы победили.

И только тогда я заметил, что та девка, которую мы спасли в последний момент от жертвенного алтаря, так и таскается за мной как привязанная и совершенно не желает отставать. Хорошо хоть одеться догадалась. Возьми, мол, меня с собой, Пит Гробеллаар, я тебе еще пригожусь…

27 апреля 1943 года, Полдень. Соединенные Штаты Америки, Вашингтон, Белый Дом, Овальный кабинет.

Присутствуют:

Президент США Франклин Делано Рузвельт;

Вице-президент Генри Уоллес;

Госсекретарь Карделл Халл;

Начальник штаба президента адмирал Уильям Дэниэл Лехи.

– Итак, джентльмены, – произнес Рузвельт, когда его ближайшие помощники, расселись по своим местам, – если верить нашим военным, то Панамскую операцию можно счесть завершенной. Мистер Лехи, доложите более подробно о том, что там происходит.

– Мистер Президент, – сказал начальник личного штаба президента, – к настоящему времени наши солдаты контролируют всю зону Панамского канала – от городка Колон на Атлантическом побережье до форта Коббе на Тихоокеанском. Эта операция стоила нам более двадцати тысяч солдат и офицеров убитыми, пятидесяти тысяч ранеными, а также более ста самолетов, которые были сбиты японцами над зоной канала. Все наши солдаты, которые попали в плен в ходе захвата канала японцами, к моменту освобождения зоны канала были уже мертвы. Помимо этого, мы убили почти всех солдат и офицеров японского десанта, а также несколько десятков тысяч гражданских панамцев, общее количество жертв среди которых невозможно подсчитать. Самого Панамского канала как инженерного сооружения более не существует, он разрушен самым тщательным способом, и в немалой степени – нашими же собственными бомбардировками. Все важнейшие объекты подверглись полному разрушению, уцелели только общие контуры ложа канала, которое японцы просто не успели завалить. Канал необходимо строить заново, предварительно убрав в сторону обломки, и, по самым оптимистическим подсчетам, на это может потребоваться не менее трех лет. За такое же время и с такими же материальными затратами проще построить новый канал в Никарагуа, чем пытаться разобрать исковерканные руины в Панаме.

– Я вас понял, мистер Лехи, – тяжело вздохнув, сказал Рузвельт, – через три года война на Тихом океане, скорее всего, так или иначе закончится. Не позднее чем через год, покрошив в Европе гуннов в бефстроганов, дядюшка Джо развернется на восток и займется джапами. А вот тогда я узкоглазым котятам не завидую. Заматеревший русский медведь – противник могучий и безжалостный, а джапы прежде не раз доставляли ему неприятности. Вопрос только в том, где в это время будем мы, американцы, и какие дивиденды мы сможем получить с этой войны, которая стоила нам стольких потерь и унижений?

Адмирал Дэниэл Лехи пожал плечами.

– Если дальше все пойдет так же, как сейчас, – сказал он, – то к тому времени, когда русские вынудят джапов капитулировать, мы все еще будем находиться там же, где находимся в настоящий момент. Во-первых – для восстановления утраченных стратегических позиций нам будет необходимо вернуть себе Гавайский архипелаг. Задача эта сложнее на порядок, чем восстановление контроля над зоной Панамского канала. Захватить Гавайи внезапным наскоком, застав противника врасплох, как это сделали японцы, у нас вряд ли получится, и даже более того – плохо подготовленная операция, рассчитанная в основном на эффект внезапности, может потерпеть неудачу и принести дополнительные потери. Удары такой силы, чтобы они смогли сокрушить самую мощную вражескую оборону и вернуть нам Гавайский архипелаг, мы сможем наносить не ранее середины лета следующего года[22].

– К середине лета следующего года, мистер Лехи, – раздраженно ответил президент Рузвельт, – действуя такими темпами, дядюшка Джо уже похоронит Японскую Империю и, вспомнив свою первую специальность, прочтет над ее могилой заупокойную молитву. Мистер Халл, насколько я помню, у вас было задание провести с русскими переговоры о проводке наших боевых кораблей из Атлантики в Тихий океан их Северным морским путем, а также об их временном базировании в Петропавловске-на-Камчатке…

– Мистер президент, – со вздохом ответил госсекретарь Карделл Халл, – мы провели такие переговоры и получили ответ, что период навигации на Северном морском пути – это полтора месяца, с середины июля по конец августа. И даже в эти сроки на трассе Северного морского пути может складываться довольно тяжелая ледовая обстановка. Для обеспечения проводки соединения из полутора десятков линкоров и авианосцев потребуются как минимум два тяжелых ледокола, которых у русских сейчас нет. Такие ледоколы могут быть построены для них на наших верфях, и дядя Джо даже согласен заплатить за них золотом, но готовы они будут в лучшем случае к навигации следующего, а не этого года. Если же отправить наш флот без этих предосторожностей, а к началу лета у нас будут готовы только самые первые корабли из тех, что сейчас находятся в постройке, то есть риск, что без сопровождения ледоколами их либо затрет льдами и они погибнут как русский пароход «Челюскин», либо будут вынуждены зазимовать в какой-нибудь глухой дыре и выпадут из доступности как минимум на год. Что касается временного базирования нашего флота в Петропавловске-на-Камчатке – то, так же, как и базирование наших бомбардировщиков на русских аэродромах, это будет возможно не раньше чем дядя Джо разорвет Пакт о Ненападении с Японской империей, что случится прямо накануне вступления СССР в войну против самураев. Так что если такой переход наших линкоров и авианосцев по Северному морскому пути этим летом состоится и закончится удачно, то нашим кораблям придется базироваться либо на Анкоридж, либо на Сан-Диего.

– Понятно, мистер Халл, – с мрачным видом сказал Рузвельт, – я вижу, что господин Ямамото сумел обыграть нас по полной программе. Насколько я понимаю, альтернативой русскому Северному Морскому Пути может быть только отправка наших кораблей вокруг мыса Горн.

– Вы все правильно понимаете, мистер Президент, – так же мрачно ответил адмирал Лехи, – при этом для наших эскадр будет почти исключен заход в любой из южноамериканских портов, ибо после того, что наша авиация натворила в Панаме, встретят там наших моряков неласково. Правительства этих стран, разумеется, будут любезны с нами до приторности, а вот простой народ в Бразилии, Аргентине, Чили и других странах Южной Америки истово ненавидит все американское. И, более того, если такой переход будет все же совершен, то наши корабли, проделав тяжелейший путь, окажутся не там, где им следует находиться, а в двух тысячах миль от Гавайского архипелага и в пяти тысячах миль от побережья Японии…

Выслушав это сообщение, Рузвельт выругался как последний портовый грузчик.

– И какого же … – сообщил он слушателям, когда его эмоции перешли в членораздельную фазу, – нам была нужна эта … война, если по ее итогам мы можем остаться либо в проигрыше, либо в лучшем случае при своих?!

– Ну почему же в проигрыше, мистер Президент… – меланхолично произнес госсекретарь, – Канада – это тоже очень ценный актив, к тому же расположенный прямо у нас под боком, а не где-нибудь в противоположном полушарии.

– Канада, – со вздохом ответил Рузвельт, – упала нам на голову как яблоко Ньютону, в результате войны в Европе и переворота в Британии. Поэтому война с Японией никак не повлияла на причины, по которым нам удалось взять ее под свой контроль.

– Вы не совсем правы, мистер Президент, – парировал Карделл Халл, – если бы не первое нападение Японии на Перл-Харбор, то Гитлер никогда не объявил бы нам войну, а следовательно, Конгресс не увидел бы угрозы в переходе Канады под нацистский протекторат и заблокировал бы операцию «Прометей». Все в мире взаимосвязано, и не надо удивляться, что по итогам задуманной комбинации с нападением Японии мы получили совсем не то и не там, где рассчитывали, а в некоторых местах и вовсе понесли потери. Не все на свете можно просчитать заранее, особенно в том случае, если наши генералы и адмиралы привыкли считать японцев значительно глупее себя…

В Овальном кабинете наступила тишина.

– Ладно, джентльмены, – после длительной паузы проворчал Рузвельт, – следует признать, что мы оказались полными идиотами, и Канада – это что-то вроде утешительного приза аутсайдеру. Но если есть аутсайдер, то значит, есть и победитель. Мистер Халл, а как дела обстоят у доброго дядюшки Джо?

– Дядюшка Джо, – с кривой усмешкой произнес Карделл Халл, – в последнее время впал в грех неумеренного пешкоедства. Он одного за другим завоевывает в Европе нейтралов и мелких союзников Гитлера, и в ближайшее время СССР рискует остаться единственным государством Старого Света. Когда это понадобилось ему для округления своих владений, он, ни минуты не колеблясь, объявил войну сначала Швеции, а потом и Турции; и, что самое удивительное, выиграл эти войны в кратчайшие сроки. Раньше такой решительностью и бескомпромиссностью отличался только плохой парень Гитлер, превыше всего ставящий политическую целесообразность своих деяний. Русские прежде в подобной политической неразборчивости замечены не были…

Тут в разговор вмешался вице-президент Уоллес.

– Они (русские) говорят, – произнес он, – что с кем ты будешь иметь дело, от того и переймешь повадки. После внезапного нападения двадцать второго июня сорок первого года с разрывом подписанного пакта о ненападении дядюшка Джо уверился, что только так делают свои дела успешные люди. Помимо этого, и Турция, и Швеция входят в число стран, являющихся историческими противниками России, и к тому же полностью подпадали под определение «невоюющий союзник Гитлера». Также ни для кого не секрет, что шведский флот помогал Германии бороться с советскими подводными лодками на Балтике, а турки в случае успеха вермахта и краха советского государства планировали поживиться территориями на Кавказе…

– Таким образом, – сказал адмирал Лехи, – как ни печально это признавать, воспользовавшись благоприятными для себя обстоятельствами, дядюшка Джо сорвал джек-пот и сделался недосягаем для прочих игроков, в том числе и для нас. Как это ни прискорбно, Канада, скорее всего, станет единственным нашим приобретением на этой войне.

– К тому же, – с серьезным видом сказал Корделл Халл, – после Панамы нам следует опасаться, как бы дядюшка Джо не потеснил нас на нашем заднем американском дворе… Как сегодня уже говорилось, там мы очень непопулярны.

– Вы предполагаете, мистер Халл, – постепенно загораясь гневом, произнес Рузвельт, – что, получив все, что им было интересно, русские нарушат договор с нами о разделе сфер влияния?

– Нет, мистер Президент, – ответил госсекретарь, – я не думаю, что дядюшка Джо напрямую будет нарушать подписанные соглашения. Для этого он слишком хорошо воспитан. Я думаю, что для того, чтобы окончательно выгнать нас с нашего заднего двора, он использует мощь и влияние Римской Католической церкви, ведь Ватикан теперь – это что-то вроде еще одной советской республики. Как стало известно, Папа Пий добровольно пошел на сотрудничество с дядюшкой Джо, чтобы сохранить и приумножить влияние католической церкви. В последнее время в советском руководстве наметилась линия, ведущая к смягчению отношения к религиозным организациям, и все выглядит так, будто в этом смягчении замешаны люди, которых покойный полковник Донован называл чертиками из табакерки…

– Это из-за них, – резко спросил Рузвельт, – мы проиграли свою войну?

– Нет, мистер Президент, – ответил адмирал Лехи, – насколько известно нашей разведке, вся их активность была сосредоточена исключительно на германском направлении против плохого парня Гитлера. «Чертики» сделали все, чтобы свою войну против гуннов сумел выиграть дядя Джо, а мы проиграли свою против джапов исключительно из-за беспечности и самонадеянности наших адмиралов, которые так и не смогли осознать, что японцы – это давно уже не дикари в доспехах и с мечами.

– Да, мистер Лехи, – вздохнул Рузвельт, – вы совершенно правы. Не стоит переваливать свою вину на чужую голову. Возможно, войну с Японией трудно будет назвать проигранной, но и выигранной в полной мере ее тоже не назовешь. Единственное, что мы можем сделать для того, чтобы увеличить свой вклад в победу над Японией, это забазировать на русские аэродромы большое количество тяжелых бомбардировщиков, чтобы сразу, как только русские объявят войну Японии, разом обрушить на врага тысячи тяжелых бомб, вынуждая его к капитуляции. Ведь как бы сильны ни были русские сухопутные войска, они будут не в состоянии пересечь Японское море и нанести самураям поражение прямо в их логове. И помните, джентльмены: что если вы думаете, что хуже уже не будет, то жестоко ошибаетесь. Я знаю, что некоторые дубиноголовые республиканцы в конгрессе в последнее время начали обвинять русских в нашем бедственном положении и обещать отрезать их от ленд-лиза…

Рузвельт сделал паузу, дожидаясь, пока до участников совещания дойдет смысл этих слов, потом продолжил:

– Думать таким образом – глупость неимоверная, потому что такой шаг разорвет все соглашения между нашими странами, в том числе и то, по которому русские обещали помочь нам против джапов. Нет ленд-лиза – и нет вторжения русских в Японию; и нашим солдатам придется самим, в полном одиночестве, воевать эту страну. А это затянется настолько, что можно будет успеть восстановить Панамский и построить Никарагуанский канал, и сверх того пройдет еще достаточно времени. Вы меня поняли, джентльмены? А если поняли, то не повторяйте глупостей, сказанных разными дураками, с которыми еще надо разобраться, не работают ли они на плохого парня Гитлера. На этом все свободны – до свидания.

30 апреля 1943 года. Вечер. Загреб, руины железнодорожного вокзала.

бывший штабс-капитан ВСЮР, а ныне майор РККА Петр Петрович Одинцов.

И вот, после четырех месяцев «простоя» наша бригада снова в деле. Сразу, как только закончилось сражение за Константинополь, нашу бригаду снова вывели в Крым, на нашу старую базу, для пополнения и переформирования. Поскольку контингент у нас весьма специфический, то в ходе боев маршевые пополнения к нам не поступали, а так называемый «самотек» из числа желающих послужить России осколков белой армии по сравнению с масштабами потерь был крайне незначительным. Да и небезопасное это дело – работать со случайными людьми без надлежащей проверки со стороны красной контрразведки. Александра Васильевича Тамбовцева, царствие ему небесное, мы потеряли именно из-за засланного к нам господином Шкуро «казачка». Ну ничего, будет случай – сочтемся угольками, ибо чует мое сердце, что нам еще предстоит встреча с этим гитлеровским прихвостнем. Здесь он, в Загребе, вместе с прочим разным двуногим зверьем в человечьем облике.

Но обо всем по порядку. Пополнение ждало нас в Крыму. Пока мы воевали, из разных мест (в основном из французских колоний, Североамериканских Штатов, да из Аргентины с Парагваем) подтягивались желающие послужить России-матушке – то ли не успевшие к первому набору, то ли решившиеся на это исключительно благодаря нашему успешному опыту (что никого не посадили и не расстреляли). Одним словом, запасной батальон по списочному составу превысил бригаду полного штата. Были там и седые ветераны вроде меня, заработавшие кресты на Германской и проклятые на всю жизнь на братоубийственной Гражданской. Были и молодые люди, последний раз видавшие Родину еще будучи в коротких штанишках или не видавшие ее вовсе. Все это было нам совсем не лишним, поскольку только наши общие потери составили почти половину состава, и треть из них была безвозвратной. Что поделать: штурмовики-гренадеры – это не только одна из самых уважаемых армейских профессий, но и одна из самых опасных. Нам приходится драться с врагом лицом к лицу, глаза в глаза; не только на расстоянии броска гранаты и выстрела из револьвера, но очень часто и просто врукопашную.

Одним словом, до середины марта мы занимались тем, что доводили пополнение до «кондиции» и ждали, пока из госпиталей вернутся наши товарищи, которые временно выбыли из строя. Из-за того, что, даже по самым строгим критериям отбора, пополнение изрядно превысило потери, Антон Иванович распорядился сформировать один дополнительный сверхштатный батальон, командовать которым поставили вашего покорного слугу. Заслужил, стало быть… Кстати, вот еще одна примета времени: сказал «товарищи» – и сам не заметил, как это произошло. А ведь прежде для меня и моих друзей это слово было одним из самых грязных ругательств. Еще раз прав был Александр Васильевич, когда говорил, что это просто сменился цвет времени, и теперь оно у нас не белое, а красное. Двадцатый век-с на дворе! К тому же в последнее время пошло такое дело, что пропаганда большевиков стала объяснять, что красные стяги были и у римлян, и у русских Великих князей из династии Рюриковичей. Под красным флагом русские воины сражались на Калке и на Куликовом поле, под красным флагом брали Казань и объединяли вокруг Москвы Великую Русскую державу. И даже Ермак Тимофеевич, присоединяя к России Сибирь, тоже скакал со своей дружиной под красным стягом. Одним словом, даже не знаешь, что теперь и думать. Господин Ульянов в своем Мавзолее наверняка вертится в гробу как пропеллер.