Знамя жизни

— Поедем, да и пригласим. Завтра должны приехать. Кое-кто у нас, батя, побаивается рощенцев.

— А ты?

— Вам сознаюсь — есть и у меня опасение.

— Опасение тут, конечно, резонное, потому ставропольцам ещё трудно угнаться за казаками, — свёртывая цыгарку, рассудительно сказал Тимофей Ильич. — А только я замечаю — наши казаки загордились, а гордость — это беда такая… Так что вы своих людей поднимайте, подбодрите — и действуйте.

— Такая думка, батя, у меня была. — Сергей взял у отца кисет, повертел его в руках и положил на место. — Батя, а как же вы? Может, припишем и вас к журавцам?

— Малость, сынок, погодим.

— А чего ждать? Хату в Усть-Невинской продайте — и всё!

— Продайте? Это только легко сказать, сынок…

Тут на Сергея навалились дети — Илюша вскочил на спину, за ним стал карабкаться Тимоша — и в один голос закричали:

— Дедушка! Папа! Идите, мама зовёт завтракать…

— Это легко сказать — продайте, — тихо повторил Тимофей Ильич, тяжело опираясь руками в колени и вставая.

Сергей вёл за руки детей, шёл следом и думал: «Плакал. Жалко расстаться с Усть-Невинской… Да, нелегко старику…»

* * *

Позавтракали. Сергей начал собираться в дорогу. Надел кожаное пальто и кожаную фуражку — удобно в поездке; взял вместительный портфель — тоже предмет исключительно дорожный, куда Ирина успела положить мыло, полотенце, коробку папирос и пирожки, завёрнутые в бумагу, на которой уже появились масляные пятна…

В приёмной райкома Сергея поджидала Самойлова. В тёплом пальто, повязанная большой шалью — концы с длинными махрами свисали и на спину и на грудь; сидела чинно, сунув руки в рукава, — у её ног стоял небольшой коричневый чемодан.

— Марина Николаевна, должен тебя огорчить, — сказал Сергей, когда они вошли в кабинет. — Ночью передумал… Отправляйся в Рощенскую и приглашай гостей.

— Сергей Тимофеевич, а если неудача?

— Ну, какая там ещё неудача? О чём это ты?

Сергей, конечно, знал, какая неудача тревожила Самойлову. И чтобы показать, что он совершенно уверен в успехе поездки, начал собирать на столе и в ящиках стола какие-то бумаги и складывал их в портфель.

Посмотрел на грустное лицо Самойловой, обрамлённое шалью, и сказал:

— Поезжай… Ждать тебя с гостями будем завтра. К обеду я вернусь, и мы подготовим встречу… А как же! Без встречи нельзя! А не успею вернуться — Дедюхин сделает… Ну, счастливого тебе пути…

Сергей сел за руль, а шофёр Павел Фёдорович, с грустным, задумчивым лицом, — сзади. Ехали на восток, как бы навстречу солнцу, высоко поднявшемуся над однообразно скучными, серо-жёлтыми полями. Дорогу, все эти дни укрытую мокрым туманом, так укатали грузовики, так расписали её резиной, что теперь, в лучах яркого солнца, она всюду рябила и лоснилась тёмным глянцем… И как только слева показалась знакомая пойма, домик Михайличенки, опустевшие рисовые поля, рыжие и мрачные пояса камыша по Егорлыку; как только Журавка осталась за мостом, а впереди потянулись степи и степи под ясным осенним небом, — Сергей опять начал думать о встрече с Кондратьевым, о том, как бы проще и точнее изложить ему самую суть просьбы… И ему уже виделась большая приёмная, тяжёлые шторы на широких окнах… Выходит Николай Петрович, как обычно, скупо улыбается, говорит, что давно поджидает и просит войти…

* * *

В исполкоме Марина Николаевна Самойлова просмотрела почту — со вчерашнего дня письма лежали в папке — одни в конвертах, другие — раскрытыми; попросила у секретаря копию договора социалистического соревнования с кубанцами и положила его в портфель, — подлинник был отправлен в Рощенскую ещё на той неделе; позвонила директору Суркульской МТС Нилу Тимофеевичу Горобцу, который был родом с верховья Кубани, и подробно расспросила дорогу на Рощенскую: позвала шофёра Маню, до смешного курносую женщину лет сорока, с замашками и силёнкой мужчины, с некрасивыми рачьими глазёнками на обветренном буро-бронзовом лице.

— Запиши, Маня, или запомни, — говорила Марина Николаевна, подробно рассказав, как надо ехать в Рощенскую.

— А я и без запоминаний дорогу найду, у шофёров вся география в точном зрении, — весело ответила Маня, а маленькие её глаза смеялись без всякой видимой причины. — Помчимся напрямки.

У Марины Николаевны было время заехать в Сухую Буйволу и час-два побыть дома, пообедать с мужем, но она не заехала и наскоро перекусила в столовке сельпо. Не могла понять, почему с того дня, как в её доме побывал Сергей Тутаринов, она старалась как можно реже видеться с Зиновием Еюкиным и была рада переходу на работу в Журавку.

Ей и сегодня не хотелось встречаться с мужем, ни обедать вдвоём, ни тем более разговаривать с ним всё о том же: о спокойной жизни, в которой нет ни споров, ни волнений… «С ним мне и скучно и грустно, а ведь всё ж было по-иному, — думала она. — Прочитает записку, пусть себе думает, что я уехала в Ставрополь — ему-то всё равно…»

Во второй половине дня ГАЗ-67 с двумя женщинами—одна, в заячьей шапке-ушанке и в ватной стёганке, сидела за рулём, другая, в тёмно-синем пальто, повязанная белой шалью, рядом, — выскочил из Журавки и запрыгал по степи. «И ему всё равно, и мне тоже», — думала Марина Николаевна, когда газик, живо перепрыгнув бугорки на только что перепаханной дороге, помчался напрямик через гору. Маня смотрела вперёд, и её, теперь уже злые и колючие глаза так и впились в просёлочную, узкую и неровную дорогу.

Марина Николаевна мечтательно смотрела на блёкло-жёлтые осенние поля, на безрадостные балки, на скучные своим серым видом курганы и как-то по-особенному остро сознавала, что Зиновий Еюкин — это далеко не тот, кто ей был нужен, что в этом вялом человеке, любящем жизнь тихую, без волнений и тревог, нет ни того тепла, о котором она так много мечтала, ни того света, которого ей так не хватало в личной жизни… После того, как она стала работать в районе, отношения с мужем ей напоминали красивую на вид верёвку, но свитую из плохого, не цельного волокна, и эта верёвка, как только её слегка потянули, начала раскручиваться и расползаться…

Марина Николаевна думала о том, что хотя та верёвка и расползается, но не скоро оборвётся, — где-то там, в самых далёких тайниках сердца, приютился Еюкин; может быть, поэтому временами она питает к нему не то, чтобы любовь, а какую-то странную жалость: так бывает жалко человека, который попал в беду случайно, по своей же глупости. «Он в беде, а мне больно — отчего? — мысленно спрашивала она себя и не находила ответа. — Плохо, что я раньше, в молодости, не знала жизни писателей — может, они все такие и всем жёнам с ними так трудно?..» И опять нет ответа.

Она подняла усталую голову, ощущая боль в висках, нерадостно посмотрела на вечеревшую степь. Кубань прорезала белой полосой красные кущи леса. Там щедро пламенел закат — нет, не такой, совсем не такой, какой бывает в степи за Журавкой. На фоне багрового пламени была видна укрытая жёлтой шалью садов казачья станица.

«Должно быть, Рощенская», — подумала Марина Николаевна.

— Вот мы и не заблудились, — сказала Маня. — Марина Николаевна, отчего вы такая грустная да молчаливая. Всю дорогу не сказали мне ни словечка…

— Нездоровится, Маня…

— В дороге это плохо.

Въезжая в Рощенскую, Марина Николаевна думала, что встреча и знакомство с Татьяной Нецветовой, как это обычно бывает, произойдут в райкоме, — журавская гостья войдёт в кабинет, а из-за стола ей навстречу выйдет женщина высокого роста, с волевым неулыбающимся лицом, посмотрит изучающе строго и скажет:

— Прибыли? Прошу ваши документы…

Случилось же всё не так, как думалось… В райкоме Нецветовой не было. Самойлову встретила молодая и миловидная на вид женщина, назвавшая себя дежурной.

— Ой, это вы, — сказала она нараспев, — Из Журавки! А Татьяна Николаевна давно вас поджидает — просила к себе… Я вас провожу. Татьяна Николаевна живёт в том доме, где жил Николай Петрович Кондратьев, а после Сергей Тимофеевич. Не знаете?.. Тут близко.

Они шли по узкому тротуару, обсаженному деревьями и усыпанному листьями, завернули за угол, — Марина Николаевна думала: «Она тоже Николаевна… Это мы, как сёстры… Только кто же из нас — сестра старшая…»

Марина Николаевна вошла в освещённую веранду. В открытых, ведущих в комнату дверях стояла невысокая, статная женщина в белом, с синей каймой, переднике и держала на руках белоголового ребёнка, который, увидев Марину Николаевну, тянулся к ней ручонками… Лицо у женщины было усталое, светло-серые с голубизной глаза смотрели приветливо, а на голове две косы цвета переспелой овсяной соломы были туго заплетёны и уложены высоким гребнем…

— Здравствуйте, Марина Николаевна! — сказала она низким грудным голосом, подавая руку, а другой сильнее прижимая к груди ребёнка. — Сергей Тимофеевич звонил из Ставрополя. Мы весь день ждали… Проходите.

— Я очень рада с вами познакомиться, — сказала Марина Николаевна и тут же, с чисто женским проворством успела заметить, что годовалый ребёнок — наверное девочка, похож на мать, что её «сестра», конечно же, моложе и намного. — Только признаться, Татьяна Николаевна, такой я вас не представляла…

— А какой же?

— Ну, всегда, не зная человека, мы думаем не столько о нём, сколько о его должности…

— И по должности судим? Тут нетрудно и ошибиться, а особенно; если в этой должности женщина. — Татьяна прищурила оба глаза и улыбнулась. — Эх, должность, должность. Да вы проходите в комнату… Я тут одна. Няня пошла в магазин, а муж ещё не явился… Думаю, Марина Николаевна, вы со мной согласитесь: трудно нам, женщинам, — на службе мы одни, а дома — другие. У вас нет вот этих пелёночек и вот этих милых глазёночек?

И Татьяна, не ожидая ответа, начала целовать ребёнка жадно, по-матерински ненасытно, а у Марины Николаевны шевельнулось в груди что-то такое — не то зависть, не то горечь воспоминаний. Вспомнилось давно забытое: вот так же когда-то она целовала свою маленькую Лушу…

— Девочка? — участливо спросила она.

— Да нет! Мальчик! Разве не видно — головастый, весь в папашу…

От того ли, что вспомнилась давно забытая материнская радость, или от этой по-женски хорошей зависти; от того ли, что Татьяна, являясь секретарём райкома, так умело и целовала и держала на руках ребёнка, или от того, что хозяйка дома была в переднике; что светлая её коса заплетена умелыми руками и уложена на голове со вкусом; от того ли, что Татьяна привычно и запросто расстегнула кофточку и, прикрывая косынкой полные, с коричневыми пятачками сосков молодые груди, начала кормить сына, — только на сердце у Марины Николаевны стало покойно и радостно, точно она и в самом деле приехала не к секретарю райкома, а к своей младшей сестре…

* * *

Пришла няня, женщина полная, седая, и Татьяна осторожно усадила в её мягкие руки сына, быстро застегнула кофточку, как бы говоря этим, что вот, мол, я уже и другая — та, которая тебе нужна, и теперь мы можем побеседовать о деле, — и увела гостью в соседнюю комнату.

Они сели на диван. Марина Николаевна молчала — думала о том, как и с чего начать разговор не о детях и не о каких-то женских заботах, а о том главном, ради чего она сюда приехала… Татьяна, хотя и делала вид, что теперь она готова заняться только журавской делегаткой и выслушать её, мысленно всё ещё находилась с сыном (мать, что тут скажешь!). Поэтому, сама не зная почему, начала рассказывать о том, как мальчик быстро научился ходить (однажды утром встал — и пошёл!); как плакал, бедняжка, когда на розовых молоденьких дёснах прорезались острые и белые, как стёклышки, зубки; какие заучил смешные слова, — сказала о том, что старшего сына, который задержался в школе и скоро должен явиться, звать Михаил, а младшего Серёжа, — имя дали в честь усть-невинского Кавалера Золотой Звезды; что ей хотелось бы поехать с делегацией в Журавку, чтобы повидаться с Сергеем Тутариновым и его женой Ириной, но что сделать ей это не позволяет вот этот маленький Сергей Стегачёв…

— Разве у вас девичья фамилия? — спросила Марина Николаевна, понимая, что в эту минуту никак нельзя начинать разговор о цели её приезда.

Лицо Татьяны сделалось грустным, взгляд — задумчивым: она смотрела на лампу, стоявшую на столе под зелёным колпаком, видимо, вспомнив что-то невесёлое и горестное.

— Первый муж был Андрей Нецветов… В войну погиб… Теперь у меня муж Илья Стегачёв… Этот — писатель! — добавила она нарочито громко, как бы желая скрыть грустное раздумье.

— Писатель?

— А что вас так удивляет?

— Нет, конечно, не удивляет… Я просто… — Марина Николаевна не договорила и подумала: «Что-то у нас с ней много в жизни схожего… И у неё, как и у меня, первый муж погиб на войне. И она, как и я, второй раз замужем… И второй муж, как и у меня, писатель…»

— Вы, верно, ещё и в глаза не видели вот эту повесть, — и Татьяна взяла со стола не очень толстую книгу в зелёном, под цвет весенней травы, переплёте. — «Кубанские зарницы» — сочинение Ильи Стегачёва… Жене, конечно, приятно.

— И в книжном магазине я не видела…

— В продаже её ещё нет — только вчера Илюша получил авторские экземпляры.

Быстро и не то, чтобы вошёл, а вбежал мальчик лет десяти-двенадцати, быстроглазый, энергичный. И по тому, как он смело поздоровался с незнакомой ему тётей, как бросил на стол сильно потрёпанный, видавший виды портфель с книгами, как в это время у Татьяны радостью заблестели глаза, Марина Николаевна поняла, что это и был Михаил Нецветов. Взгляд серых, больших глаз у мальчика был строгий, не по возрасту волевой; на низко остриженной угловатой голове непокорно торчал чубчик с характерным завихрением — видимо, из-за этого завихрения и оставляли этот пучочек волос; на затылке по-казачьи лихо сидела кубанка из серой смушки.

— Ну что, герой? — спросила Татьяна, обнимая сына и счастливым взглядом обращаясь к Марине Николаевне.

— Мама, ты меня не задерживай.

— А что случилось?

— У нас сборы.

— И сегодня?

Да хотя бы и каждый день — если нужно… Скажи тёте Варе, пусть покормит без — задержки… Люблю есть на ходу!

Мишутка снял кубанку и, ударяя ею о коленку, убежал на кухню. Опять на красивое лицо Татьяны упала тень.

— На ходу, — сказала она грустно, — Вот таким, помню, был покойный Андрей… И ещё, вы заметили, Марина Николаевна… Как это он сказал: «хоть бы и каждый день…»

Как это делают в таких случаях решительно все женщины, Марина Николаевна тоже похвалила мальчика, сказав, что это очень хорошо, если он так торопится на пионерский сбор; что у него необычайно живой характер, а лицо и взгляд не по летам энергичны; что в нём вообще есть что-то своё, — словом, нашла в нём всё то, что каждая мать находит в своём сыне…

После этих слов Татьяна снова повеселела, и Марина Николаевна решила, что вот и наступила удобная минута, чтобы начать деловой разговор, и она сказала несколько излишне официально:

— Татьяна Николаевна, должна сообщить вам, что я приехала в Рощенскую не одна… Со мной просьба наших депутатов райсовета и Сергея Тимофеевича Тутаринова… Мы приглашаем рощенцев пожаловать к нам на заседание сессии районного Совета, которая откроется завтра вечером, чтобы там обсудить и подписать наши общие социалистические обязательства.

— Благодарю, Марина Николаевна, вас лично, ваших депутатов и Сергея Тимофеевича за столь лестное для нас приглашение, — тем же нарочито строгим голосом ответила Татьяна, вставая и подходя к столу, — Прошу взглянуть, у нас всё готово. Ваши предложения, изложенные в проекте договора, который был нам прислан, обсуждались на колхозных собраниях. Народ одобряет. А вот и состав рощенской делегации, фамилии уже напечатаны в нашей газете. Я вас познакомлю. Первый, вот… Савва Нестерович Остроухов — председатель исполкома, ему поручено возглавить делегацию; Стефан Петрович Рагулин — председатель укрупнённого колхоза из Усть-Невинской — старик самонравный; Глафира Несмашная, или, как её у нас называют, Глаша — председатель укрупнённого колхоза из Родниковской — женщина характера весёлого; Варвара Сергеевна Аршинцева — секретарь партийного бюро колхоза «Красный кавалерист» — женщина деловая и бедовая; Григорий Мостовой — директор МТС из Белой Мечети. Вот и все…

Марина Николаевна присела к столу, развернула газету, прочитала заголовки: «Делегаты едут в Журавку», «Стефан Рагулин готовит речь», а думала почему-то не о делегатах и не о том, кто такой Стефан Рагулин и какую речь он готовит, а о Еюкине… Ей казался и странным и необъяснимым тот факт, что и у Татьяны — у этой приятной на вид молодой женщины, муж — писатель. И, может быть, поэтому мысли о Еюкине, о его пьесе «Солнце светит», которую он пишет шестой год, о его постоянных рассуждениях о какой-то бесконфликтности и были так прилипчивы и неотступны. Она держала в руках «Кубанские зарницы» — книжка новенькая и неизвестная, как бывает неизвестным человек, с которым только что встретился; обложка радует глаз, а листы свежо шелестят в пальцах и ещё с запахом типографской краски — так пахнет сапожный крем. Ей хочется поскорее узнать, какой же собой этот Илья Стегачёв и есть ли в нём хоть капля сходства с Еюкиным; может быть, и Стегачёв, так же как и Еюкин, нигде не служит, и, как Еюкин, любит жизнь спокойную…

Марине Николаевне так хотелось, чтобы муж Татьяны хотя бы немного был похож на её мужа, что она не удержалась и, улучив удобную минуту, как бы между прочим, спросила:

— Татьяна Николаевна, а ваш муж тоже нигде не работает? — Это случайно выскочившее «тоже» так её смутило, что она густо покраснела, вытерла платком пылавшее жаром лицо, и ей казалось, что Татьяна уже знает и Еюкина и то, чем был вызван этот вопрос, и это «тоже». — То есть я хотела сказать — не работает в учреждении и живёт, как писатель?

— Ну, что вы, разве это возможно. — Татьяна развернула газету и указала на подпись внизу. — Посмотрите — он редактор. Конечно, не очень удобно, когда муж редактор…

И когда две женщины опять сидели на диване и разговаривали о том, в каком часу делегация должна покинуть Рощенскую, чтобы прибыть в Журавку к полудню; когда обсуждался и такой вопрос: на каких машинах лучше всего ехать, и было решено пустить впереди «Победу» с открытым верхом, а сзади «Победу» с закрытым верхом потому, что на машине без тента удобно закрепить знамя, чтобы оно полоскалось на ветру всю дорогу, — а какая же это будет делегация, если она явится без знамени; когда уже были затронуты и такие частности, как, например, следует ли в договоре двух районов показывать подъём урожая по культурам в целом по району или отдельно по колхозам и даже по бригадам (Татьяна, как в прошлом агроном, настаивала выводить все цифры отдельно по колхозам); когда Марина Николаевна заговорила о росте поголовья скота и механизации животноводческого хозяйства, — в это время тихо и как-то боязно вошёл Илья Стегачёв. Татьяна быстро встала и представила гостью. Марина Николаевна смотрела на худого, с большим выпуклым лбом мужчину, с заметной плешью на голове и тонким, с горбинкой, носом, и с грустью сказала сама себе: «Э, нет, нет, не похож…»

Об этом же Марина Николаевна подумала и утром, когда две «Победы» с гостями неслись по степи — над передней ветер трепал знамя на коротком древке, и оно, как кусок жаркого пламени, то вспыхивало в лучах солнца, то на какую-то секунду угасало…

И как только Марина Николаевна отворачивалась и не смотрела на знамя, она видела худощавое и горбоносое лицо Стегачёва, большой лоб, исписанный ниточками мелких морщинок.

За столом, когда сели ужинать и когда Татьяна снова взяла на руки Серёжу, Стегачёв то ласково смотрел на сына, то расспрашивал Марину Николаевну о Журавке, о том, сколько в районе машинно-тракторных станций и совхозов, как организовано орошение, какой мощности гидростанция, на которой работает Ирина; об укрупнённых колхозах, о председателях — кто они и как ведут хозяйство; о животноводстве и особенно об овцах и о Чёрных землях, и всё — цифры, фамилии записывал в блокнот. «Если позволите, — сказал он, улыбаясь сыну — на туго натянутой коже на лбу морщинок стало вдвое больше, — я беседу с вами напечатаю в газете… Теперь у наших читателей повышенный интерес к журавцам…»

Потом он подарил свои «Кубанские зарницы» с надписью. Там, в доме Нецветовой, Марина Николаевна постеснялась посмотреть, что ей написал Илья Стегачёв.

Только в дороге, когда Маня немного приотстала от «Побед», Марина Николаевна развернула книгу и прочитала «Марине Николаевне Самойловой с уважением и с просьбой: прочитать и сказать автору своё мнение об этой книге».

— А что это у вас за книга? — спросила Маня, — Может, про любовь?

— Нет, Маня, про жизнь.

— Какую?

— Нашу.

— Интересно бы прочитать…

«Нет, они не только не похожи — они очень даже разные», — думала Марина Николаевна, прикрывая шалью глаза и опять видя кусок пламенеющего кумача и большой лоб в мережках морщин… «Прочитать и сказать своё мнение… А Зиновий Еюкин? Он моим мнением не интересуется… А зачем оно ему? Мы тоже разные…»

Машину подбрасывало, она легко качалась на рессорах, а колёса, подпрыгивая, с резким шумом мяли щебень… Марина Николаевна закрыла лицо концом платка, вслушивалась в шум резины, и так она, не открывая глаз, и ощущая сквозь шерсть платка холодный воздух, просидела почти всю дорогу…

* * *

В то раннее утро, когда Сергей уезжал в Ставрополь, Кирилл Дедюхин не мог прийти в райком. Нездоровилось Марии Филипповне. Самому нужно было и вызвать врача, и приготовить завтрак, и проводить в школу сына. Позвонил по телефону, хотел напомнить, что сегодня пятница, и спросить, как же быть с приёмным днём, но было поздно: Саша ответил, что Тутаринов уехал… «рвётся, бежит, а с чем-то вернётся в Журавку», — думал Дедюхин, провожая врача в спальню жены.

Только в середине дня Дедюхин пришёл на работу. Лицо у него было помятое, хмурое, какое бывает у человека больного или плохо спавшего. В коридоре и на крылечке собрались люди, поджидавшие приёма Их было много… «И зачем он устроил эти «пятницы», — подумал Дедюхин, входя на крылечко. — Ведь всё равно — как были жалобщики, так они и будут, установи им хоть семь «пятниц»…

На солнцепёке, прислонившись спинами к стене, на корточках сидели два старика с посохами — один бородатый, второй безбородый. И эти посохи, и грубые, запылённые, со стоптанными задниками сапоги, и узелки с харчами говорили, что старики пришли в Журавку издалека. Тот, что по ноздри зарос буро-седой бородой — на солнце она казалась сизой с тёмным отливом, — держал на коленях кошёлку и что-то в ней искал, а его сосед, старичок щупленький, в сильно поношенном полушубке и с реденькой, слабо вьющейся бородкой, развернул на коленях узелок и ел пирог с капустой… «Хоть пиши картину, — подумал Дедюхин, усмехнувшись, — ходоки у Тутаринова…» Женщины в тёплых платках и в кофтах увидели Дедюхина, встали и хотели было идти ему навстречу, но остановились, — очевидно, обознались. Парень в замасленной стёганке и в парусиновой кепке, из-под чёрного запылённого козырька которой петушиным хвостом выбивался русый чуб, оскалил молодые белые зубы, хотел что-то сказать и не сказал…

«Тракторист и, наверно, прямо с борозды, — думал Дедюхин, входя в коридор. — Бросил трактор и прилетел — «пятница», что поделаешь…» Тут Дедюхин увидел Рясинцева, Андрея Андреевича Гнедого и Нила Трофимовича Горобца. Со всеми поздоровался кивком головы и сказал:

— Товарищи, а Сергей Тимофеевич в отъезде. Просил меня извиниться — срочные — дела заставили выехать.

Послышались голоса: