Помоги проекту - поделись книгой:
Главы из романа
Между событиями романов «Свет над землёй» и «Знамя жизни» прошло пять лет. Подросли сыновья Тутаринова — Илья и Тимофей. Умерла Василиса Ниловна — мать Сергея. Ирина вернулась с двухгодичных курсов по переподготовке работников сельских электростанций. Сергей Тутаринов все эти годы работал секретарём Рощенского райкома партии.
Новый роман начинается с того, что Сергея Тутаринова партия посылает секретарём Журавского райкома на Ставрополье, а Семёна Гончаренко — директором МТС в селе Чёрный лес. Помимо Сергея и Семёна, читатели снова встретятся с известными им героями: это Николай Петрович Кондратьев, старик Тутаринов, Татьяна Нецветова, Ирина, Стефан Петрович Рагулин, Савва Остроухов. Автор познакомит нас и с новыми героями-ставропольцами: это Марина Николаевна Самойлова — председатель Журавского райисполкома и её второй муж Зиновий Еюкин, выдающий себя за драматурга, сторонника теории бесконфликтной драматургии; Иван Афанасьевич Книга — директор Сухо-Буйволинской МТС и Луша Самойлова — агроном, возлюбленная Книги; Кирилл Михайлович Дедюхин — второй секретарь райкома и Алексей Иванович Кумшаков — заведующий райотделом сельского хозяйства; Никита Михайлович Лысаков и Павел Никифорович Низовцев — председатели колхозов, и многие другие.
* * *
Осенняя ночь — мокрая и холодная. Как в дыму, лежала Журавка, вся укрытая густым, влажным туманом. «Ну вот, совсем незаметно и осень подкралась», — думал Сергей, стоя у раскрытого окна. В душный кабинет, в котором только что закончилось заседание, врывалась степная свежесть. На улице — негромкие голоса, стук колёс, сердитое фырканье моторов, которые остыли и плохо заводились, — разъезжались по домам те, кто был приглашён на заседание бюро. В том месте, где ровно гудел мотор, две струи яркого света упирались в туман, как в белую стену. Когда же машина двинулась вперёд, как бы прощупывая фарами улицу и раздвигая её, белая стена дрогнула, качнулась и тоже стала удаляться.
Сергей подошёл к столу, раскрыл папку и, сутулясь, долго стоял молча — не то читал, не то что-то обдумывал. В папке — исписанные на машинке листы, в них — цифры, цифры, они стояли и колонками и строчками. Это была двухнедельная работа агрономов райсельхозотдела и инженеров МТС, которым было поручено установить, какое минимальное количество и каких именно машин потребуется для введения комплексной механизации.
В кабинете остались только Самойлова, Дедюхин и Кумшаков. Сергей мысленно перечитывал названия машин, мял в пальцах клок жёсткого чуба, и одна мысль не покидала его — слишком много требовалось моторов и машин. «А что если не сможем получить и половину того, что мы хотим, — думал он, ещё больше сутулясь. — Кондратьев посмотрит эти выкладки, усмехнётся и скажет: эх, журавцы, журавцы, похвалить бы вас надо за размах, а похвалить не могу — у государства забота не только о журавцах… А как же без машин?..» И Сергей сел и начал что-то писать, подчёркивать и ставить одному ему понятные пометки.
— Сергей Тимофеевич, о чём так задумался? — участливо спросил Дедюхин, взглянув на Самойлову и Кумшакова, которые по-прежнему, разговаривая, сидели на диване. — Неужели эта папка навевает грусть?
— Нет, не навевает. — Сергей закрыл папку и устало расправил плечи. — Боюсь — лишнее просим. Сдаётся мне, специалисты переусердствовали. И мне хотелось бы…
Дедюхин подошёл к столу и не дал договорить.
— Какие могут быть сомнения, Сергей?! — сказал он громко. — Я глубоко верю — нас поддержат. Ты поезжай, как мы и решили, к Кондратьеву и расскажи ему не на бумаге, а на словах, по-дружески, и нет же никаких, просто решительно никаких сомнений… Николай Петрович непременно одобрит наши намётки, а это — главное.
«Ну и Кирилл, ну и бестия, — думал Кумшаков, тоже подходя к столу и на ходу подтягивая узкие голенища. — Или ты хитёр, как бес, или — дурак. Только вчера же доказывал мне, что в крае и смотреть не станут на эти цифры, никаких машин не дадут, а сегодня — «я глубоко верю». Не пойму твою душу…»
— Поедем к Кондратьеву вместе, — сказала Самойлова. — Я тебе помогу, Сергей Тимофеевич…
— Даже очень хорошо, — поддержал Дедюхин, — С женщиной в таком деле…
— Я думаю, в Рощенскую лучше поехать, когда вернёмся от Кондратьева. — Самойлова встала и, улыбаясь, по-женски слабо развела руками, — Может, ещё придётся отложить и заседание сессии райсовета и вызов рощенцам.
Сергей подошёл к окну. На улице было тихо, люди уже разъехались.
— Нет, Марина Николаевна, никаких изменений делать не будем, — Сергей закрыл окно и приоткрыл форточку, чувствуя, как плечи и шею холодит ветерок. — Заседание сессии объявлено, о приезде рощенцев знают во всём районе…
— У тебя же есть сомнение. — Самойлова задумалась. — Я тоже побаиваюсь, не похвалит нас Кондратьев… Вот мы съездим к нему, а тогда уже…
— Что — тогда? Отступать? Я думаю, что этого делать нельзя… Как по-твоему, Кирилл Михайлович?
— Безусловно!
— Поехать ты со мной можешь, — сказал. Сергей, подходя к Самойловой, — но к рощенцам тоже поедешь, и заседание сессии райсовета состоится в назначенный день… Так будет лучше!
День же открытия сессии районного Совета — 6 октября — был уже близок, и весть о том, что на сессию выносится проект договора о социалистическом соревновании с рощенцами, давно облетела все хутора и сёла и была главным событием в жизни района в эти дни.
В сёлах, как это часто случается, возникали разного рода разговоры и толки о том, почему выбор пал именно на рощенцев — район передовой и в крае известный — с ним же соревноваться нелегко. Тут одни утверждали, что новый секретарь райкома хочет, чтобы рощенцы, его старые друзья, помогли бы вывести в передовые Журавский район и тем ещё больше укрепили бы авторитет своего Кавалера Золотой Звезды; что якобы по этой причине самый близкий друг Сергея Тутаринова — Семён Гончаренко был назначен директором Чернолесской МТС. Другие, напротив, говорили, что Тутаринов здесь не при чём, что инициатива исходит от сухо-буйволинцев и что первая назвала рощенцев Марина Николаевна Самойлова; что Тутаринов, узнавши об этом, загрустил, поехал в Сухую Буйволу и сказал Самойловой: «Ну, Марина Николаевна, наделала ты хлопот — трудно нам будет победить рощенцев. И если такое большое дело исходит от тебя, занимай пост председателя райисполкома и давай вместе подымать наших людей…»
Говорилось и о том, что на сессии будет два докладчика — Иван Афанасьевич Книга и Тихон Николаевич Михайличенко; что Иван Книга не выходит из кабинета и пишет доклад, а Михайличенко три дня ездил с комиссией землемеров по полям и вымерял те земельные участки, которые должны быть засажены садами. Говорилось и о том, что новый председатель райисполкома Марина Николаевна Самойлова поедет в Рощенскую приглашать гостей на сессию и что с рощенской делегацией приедет и отец Сергея Тутаринова — по слухам, казак уже старый, в делах рассудительный и в суждениях строгий.
Во всех этих оживлённых разговорах и толках, разумеется, рядом с досужим вымыслом, соседствовала и настоящая правда. К ней следует отнести и тот факт, что Иван Книга снова обзавёлся кабинетом и усиленно, день и ночь готовил доклад, приводя множество фактов и примеров, какую выгоду получат колхозы после введения комплексной механизации; что бюро райкома поручило Самойловой выехать в Рощенскую и лично пригласить гостей-делегатов, при этом предварительно, дней за пять-шесть, послать им проект договора; и, наконец, что в Журавку должен был пожаловать Тимофей Ильич Тутаринов… Однако те, кто об этом говорил, ещё не знали, что старик Тутаринов не стал дожидаться, когда его включат в состав делегации, а выехал в Журавку раньше и вот уже второй день гостил у сына и забавлялся с внучатами.
* * *
За окном глухо и часто загремели колёса, потом стук их пропал, и стало тихо, — видимо, тачанка остановилась у двора. Тогда Марфа Игнатьевна, уже лежавшая в постели, насторожённо приподняла голову и, опершись локтем о подушку, прислушалась.
Её и удивляло и пугало то, что и в прошлую и даже в позапрошлую ночь точно так же по улице стучали-колёса и так же неожиданно они умолкали возле дома… «Не иначе Ирина и опять на тачанке, — с тревогой подумала Марфа Игнатьевна. — Кто же её так старательно провожает? Не Крамарёв ли дурачится?»
Вчера, в середине дня, директор гидростанции Крамарёв заехал как будто по делу к Сергею. Сергея дома не было — и это его нисколько не огорчило. Казалось бы, нужно было уезжать. А он сел к столу, попросил чаю и разговаривал как-то заметно ласково, даже любезно — как вспомнила об этом Марфа Игнатьевна, так уж и не могла лежать.
Поспешно встала, зажгла свет, накинула на плечи шаль и, путаясь ногами в ночной сорочке, открыла дверь. Хлынула сырость, туман, чуя тепло в доме, клочьями рвался в дверь, а на улице — тьма, не видно ни лошадей, ни тачанки, ни тех, кто на ней сидел…
Хлопнула калитка, точно её ударило ветром, и в темноте снова застучали колёса, — теперь глухой их звук всё уменьшался и уменьшался.
В дом вошла Ирина. Посмотрела на мать сонно-прищуренными, грустными глазами.
— Мама, Серёжа дома?
— Припозднился, как и ты. Наверно, заседают.
— И не звонил?
— Не слыхала. Чай ещё горячий… Подавать?
Ирина кивнула головой, устало подняла руки, развязала белый, из козьего пуха, платок и бросила его на диван — в шелковистых ворсинках водяной пылью блестели испаринки тумана. Тут же на спинку стула повесила жакет, снизу и на рукавах отороченный узкой полоской серого каракуля. Постояла перед зеркалом — невысокая, статная, с чёрными блестящими глазами. Опять подняла руки, глубоко вздохнула, поправила волосы и нехотя, насильно улыбнулась.
— Тимофей Ильич отдыхают?
— Весь вечер с внучатами шумел, — сказала Марфа Игнатьевна, ставя на стол чайник — и стакан в подстаканнике. — Недавно угомонились и малый и старый… Не нарадуется Тимофей Ильич, внуков казачатами называет.
— Мама, а Серёжин стакан?
— Будешь ждать?
— Он же вот-вот явится.
Марфа Игнатьевна принесла ещё один стакан, невесело покосилась на дочь и, глядя в сторону, сказала:
— Кто это гремит каждую ночь под нашими окнами?
— Никита Самсонович подвозил.
— Крамарёв? Я так и думала… Не в извозчики, случаем, подрядился?
— Туман же, темно, идти трудно…
— Послушай, Ирина, туман туманом, а ты женщина замужняя.
— Так что ж из того? — Ирина улыбнулась, но опять нехотя, через силу. — Что я замужняя — это не секрет.
— А раз не секрет, так и не позволяй себя подвозить… у тебя есть свой подвозчик — его и знай. А то подвезёт раз, второй, а потом в глаза станет этаким селезнем засматривать… Этот Крамарёв — здоровило, он-то, вижу, себе на уме…
— К чему всё это, мамо? Я же не маленькая, и мне просто смешно… Ложились бы вы спать, а я подожду Сергея.
— Смешного тут, дочка, мало… Вчера пожаловал ко мне тот извозчик. Конечно, говорит, что не ко мне, а к Сергею…
— И верно. К Сергею у него было дело — жалоба на сухо-буйволинцев. У них же сечение проводов такое, что мы не можем подавать энергию… Нагрузка никуда не годится.
— Не знаю, дочка, сечение или присечение, а только почему твой любезный начальник как попросил чаю, так и начал заводить ласковые речи… Вздыхал и на жизнь жаловался. — Марфа Игнатьевна умолкла, взяла стакан и начала вытирать полотенцем, делая это так поспешно и старательно, точно говоря: я бы ушла спать и не стала бы говорить тебе о Крамарёве, да вот надо же вытереть стакан. — Я, говорит, Марфа Игнатьевна, сильно несчастный в личной жизни… Женился, да ошибочно… Известно дело — все мужчины мучениками прикидываются, когда им в этом есть выгода…
— А я-то тут при чём?
— А при том, что Крамарёв увидал на стенке твою карточку — вот эту, ещё девичью…
Долго смотрел на неё такими… туманными глазами, а потом и говорит: счастливый Сергей Тимофеевич, мне бы такую жену…
— Значит, смотрел туманными глазами? — смеясь, спросила Ирина. — А какие же это — туманные глаза? Страшные? И скажете такое, мамо… Идите, идите спать… Уже поздно.
Марфа Игнатьевна поставила стакан, ушла в свою комнату, оставила дверь открытой и ещё долго бурчала, точно с кем-то разговаривая вполголоса. Ирина тихонько, как бы случайно, прикрыла дверь, потом сняла со стенки лохматое полотенце и старательно укутала им горячий чайник, — пусть так и стоит до прихода Сергея. Сама села у окна и, поставив локти на подоконник, с грустью смотрела в матово-чёрное стекло, как в зеркало.
С наружной стороны стекло было как бы залито блестящим тёмным лаком, и в глубине его Ирина видела свою плохо причёсанную голову, руки, подбородок, лежавший в ладонях, большие как будто чужие глаза…
Ирина думала о том, что вот уже пошёл второй месяц, как она с детьми приехала в Журавку, а трудно, оказывается, привыкнуть и к новому месту, и к новым людям.
Кажется, и работа у неё по душе, и директор гидростанции ценит её, даже даёт лошадей, чтобы ездить в Журавку, а на сердце неспокойно. Ирина хорошо понимала, что её приезд в это ставропольское село связан с той необходимостью, которая заставила Сергея покинуть родное верховье Кубани и уехать в Журавку, — не могла же Ирина с детьми оставаться в Рощенской, когда муж — в Журавке. Казалось, такую азбучную истину легко было не только понять, но и не думать уже ни о Рощенской, ни об Усть-Невинской, а Ирина не могла. Она терялась в догадках: почему ей трудно было привыкнуть к Журавке? Может, причиной было то, что здесь, в Журавке, ей сказали, что Сергей был ночью на мосту с какой-то Лушей, — впервые в жизни Ирина почувствовала, как горька и как мучительна — нет, не ревность, а женская обида на мужа.
А случилось это так. Мария Филипповна Дедюхина и Оленька Кумшакова сочли своим долгом сразу же познакомиться с женой нового секретаря райкома и не преминули явиться в дом Тутариновых. Часа два они говорили о том, о сём, о чём обычно говорят женщины, когда они ещё не знакомы близко. Мария Филипповна первая перешла на «ты» и, ласково глядя на Ирину, покровительственно сказала:
— Милая, Ирина Ивановна, или позволь проще — Иринушка! Мы с Оленькой так рады, что ты приехала в Журавку, так рады… Если тебе нужна какая помощь или дружеский совет — пожалуйста, мы с Оленькой, как старожилы здешние, всегда охотно тебе поможем…
Прощаясь, новые подруги не утерпели и под строжайшим секретом сообщили Ирине о том, кого видел шофёр «Заготзерно» ночью на журавском мосту… Ирина так быстро и так сильно покраснела, точно её кто-то неожиданно и грубо ударил по щекам. Трудно ей было промолчать. Она сжала за спиной кулаки, до крови закусила губу и ничего не сказала… Мария Филипповна, пожимая руку Ирине, подумала: «Закипела… Ничего, дорогая, крепись…»
Оленька вернулась от калитки и, заговорщически блестя постоянно смеющимися глазами, сказала на ухо: «Мужу — ни, ни, ни…» Насторожённо подняла красивую бровь, помолчала и ушла. И Оленька с её смеющимися глазами, и Мария Филипповна с её ласковым голосом стали так противны, а сказанные шёпотом слова: «Мужу — ни, ни, ни…» так обидны, что у Ирины по щекам покатились две крупные слезы, а в груди что-то сбилось в твёрдый комок, который ныл и ныл, болел и болел…
Хотя в тот же вечер, даже не подумав о предупреждении Оленьки, Ирина подробно рассказала Сергею о приходе женщин и о том, что они поведали ей под строжайшим секретом; хотя по весёлым глазам, по улыбающемуся лицу мужа она видела, что всё это — сплетни и что забыть о них нужно теперь же и никогда уже не вспоминать; хотя она, повеселев и успокоившись, смеялась, когда узнала от мужа, и кто такая Луша и как Сергей пришёл вечером к рисоводу Михайличенко, а потом с его племянницей ночью возвращался в Журавку, — и всё же и после этого крохотный кусочек той же ноющей боли так и застрял где-то в груди, да и не только застрял, а как будто что-то там прожёг, — так горящая искорка, падая на шёлковую ткань, оставляет на ней тёмный след…
Ирина видела в чёрном стекле свою задумчиво склонённую на руки голову и думала о том, что всему виной, очевидно, Журавка: жили бы они в Рощенской и не было бы этих глупых сплетен, — в Рощенской же нет ни Луши, ни поймы за рекой, ни моста… И ей казалось, что приезд в Журавку был причиной того, что она стала замечать и в себе и в муже такие перемены, которых раньше не замечала. Замечал их и Сергей.
Он как-то сказал:
— Ирина, и почему ты стала какая-то… не пойму!
— Другая?
— Нет, не другая, та самая… А вот что-то пришло к тебе такое… Или тут всему виной твоя коса — всё же зря ты её отрезала… После курсов ты приехала с завивкой да ещё не в Рощенскую, а в Журавку… Я уже думал: если бы вернулась в Рощенскую, а то сразу в Журавку и без косы.
Ирина смеялась и, краснея, сквозь смех, говорила, что так, с отрезанной косой, ей лучше, красивее, и Сергей, виновато улыбаясь, кивал головой и соглашался, что новая причёска Ирине ещё больше к лицу.
— А всё ж таки, что-то такое есть, а вот что — не пойму, — сказал он…Всматриваясь в тёмное стекло и прислушиваясь к ночным звукам, Ирина думала:
«Нет, Серёжа, не коса моя тут повинна, а что-то такое, чего ещё и ты, и я не видим и не понимаем… У тебя же нет этой новой причёски? Всё у тебя будто по-старому, а ведь и ты не похож на того Серёжу, которого я встретила на полустанке и полюбила. А жду я тебя с прежним волнением, и знаю — ты придёшь всё такой же хороший, мой любимый, а посмотрю на тебя и опять подумаю: нет, не тот, не тот Серёжа…»
Стукнула калитка. Ирина вздрогнула — её напряжённый слух уловил не только характерный звук, но и знакомые шаги: по одной ей известным приметам она уже знала, что в калитку вошёл Сергей, распахнула дверь и, не чуя ног, побежала в сырую темноту, расставив, как слепая, руки…
* * *
В доме ещё все спали, когда Тимофей Ильич встал, потянулся, чувствуя тупую, привычную боль в ногах и пояснице, и посмотрел в окно. На востоке занималась заря — далёкий розовый её отблеск падал на стёкла и освещал стоявшие рядом детские кроватки.
Тимофей Ильич посмотрел на внучат, прикрыл Илюшу одеялом — оно было скомкано ногами; у Тимоши поправил свисавшую чуть не до пола подушку, легонько приподнял внука, ощущая на ладонях тепло детского тела. «И во сне беспокойные, — думал Тимофей Ильич, — Характером в деда… Помню, мать говорила, что в детские годы и я во сне был таким разбишакой…»
Оделся и вышел во двор, вынул из кармана пиджака влажный, пропитанный застаревшей табачной пылью кисет. Тумана как будто и не было — и когда же он успел подняться и улететь? Небо чистое, высокое и холодное. Тимофей Ильич свернул цыгарку и вышел за калитку: по крикливым петушиным спевкам, по сонной перебранке собак гдето на краю села, по курившимся дымарям было видно, что Журавка уже проснулась.
Тимофей Ильич смотрел на косматые столбы дыма и радовался: оказывается, и в Журавке трубы дымят по утру так же, как и в Усть-Невинской, и так же, как в Усть-Невинской, то серые, то буро-чёрные столбы наклоняются к востоку, как бы вытягиваются навстречу рассвету, уже пламеневшему в просторной степи за Егорлыком.
Тимофей Ильич закурил, постоял у калитки и снова вернулся во двор. Хотел что-нибудь сделать по хозяйству, но не нашёл ни граблей, ни метлы, ни топора. «Нету у сына таких инструментов», — подумал он и сел на нижнюю ступеньку у входа в дом.
Задумался. Думка у Тимофея Ильича была старая и назойливая: где, у кого из детей доживать век? Впервые он подумал об этом в тот пасмурный день, когда шёл за гробом Ниловны… Но тогда можно было и подождать с решением — Сергей-то был в Рощенской, считай — дома, Анфиса с зятем жили с ним и уезжать из Усть-Невинской не собирались… Теперь же сын с невесткой переехали в Журавку, а зять с дочерью — ещё дальше, в какой-то Чёрный лес — село, которого Тимофей Ильич ещё не видал и издали, — нужно было раз и навсегда сказать: куда, в какую сторону приклонить старую голову.
Жить же к себе его приглашали и Сергей с Ириной и Семён с Анфисой. Можно было бы приютиться и у зятя с дочерью, у них тоже есть внучата — девочка Васютка и мальчики Сергей и Никита. Правда, фамилия у детей не Тутариновы, а Гончаренковы, а всё ж таки свои, и младшенький Никита, как сдаётся Тимофею Ильичу, пошёл в род Тутариновых…
Или переселиться в Журавку — поселение хоть и не казачье, а стоит у реки и на просторе — жить и в таком селе можно. Или пусть будет Чёрный Лес — тоже, наверное, такое же большое село, как и Журавка. И всё же покидать Усть-Невинскую не хотелось. Как ни как, а в Усть-Невинской уже прожито семьдесят три года, и вдруг бросить, уехать…
Голова склонилась ещё ниже, картуз сполз на лоб — затылок не седой, а белый, шея в сухих морщинах, а в пальцах, до черноты закопчённых табаком, дымился забытый окурок… А что, если так: погостить месяц-другой у Сергея, потом столько же у Семёна — и опять домой, в родной курень… И хотя опустел, осиротел тот курень, а всё же своё место; хотя он похож на старое гнездо, в котором выросли, оперились птенцы и разлетелись кто куда, а всё ж таки тут всё своё, родное… А если случится — заболеешь?
Кто присмотрит, кто воды подаст? Придут соседи, навестят, не оставят… Вот и бабка Параська овдовела — проводила на покой своего Евсея, живёт одна — и ничего…
Приходит, спасибо, не забывает старого. «А ежели б спароваться нам, — думал Тимофей Ильич, чувствуя, как окурок уже горит в пальцах. — Стать бы нам с Параськой в одну упряжку и жить себе до скончания… Нет, станицу свою я не покину…»
Тимофей Ильич бросил под каблук окурок, поднял голову, а смотреть не мог. Над Журавкой пылало солнце — и такое огромное, такое яркое, что белые хаты в его лучах сделались красными, точно были охвачены пламенем… Тимофей Ильич заморгал отяжелевшими веками — глаза слезились. Он вытирал их рукавом, а Сергею, который только что вышел из дома в галифе, в белой нательной рубашке и в накинутом на плечи полувоенном кителе, показалось, что отец плакал.
— Батя, что это вы тут сидите? — спросил Сергей, присаживаясь к отцу.
— Греюсь на солнышке… А ничего, Сергей, и в Журавке подходяще солнце греет. — Старик зажал в ладони сизые от табачного дыма усы и посмотрел на сына ещё мокрыми глазами. — А ты чего не спишь? Заседал же всю ночь и уже на ногах.
— Дела, батя, не спят.
— И тут их много?
— Хватает… Вот поеду к Кондратьеву.
— На совет? — Тимофей Ильич развернул на колене кисет, кивнул сыну, чтобы закуривал, помолчал. — Я в твоих делах мало смыслю, а всё ж таки, по-моему, не следует тебе часто являться за советом… А то ещё подумает Кондратьев, что ты без него, как дитя без няньки, шагу ступить не можешь…
— Могу, батя, и без совета, но тут у нас подоспели такие дела, что непременно надо побывать у Кондратьева. Машины нам нужны… Труд людей надо облегчать.
— Ну, если так… А что ж наши казаки — пожалуют в Журавку?
Поделиться книгой: