Помоги проекту - поделись книгой:
– Мы не живем… – Эрке запнулась. Она не хотела огорчать мать, но не видела другого выхода. – Мы еще ни разу не были вместе.
– Что? Как это? Почему? – Ханна не могла скрыть удивления.
– Симон редко бывает дома, а когда приезжает, всегда уставший и ложится в другой комнате.
Ханна неодобрительно покачала головой: «Ну и дела».
Эрке поняла по решительному тону матери, что она этого так не оставит. И действительно, Ханна сразу же позвонила своей тетке и попросила повлиять на сына. Когда через неделю Симон вернулся, он первым делом отругал Эрке:
– Зачем ты без умолку болтаешь о том, какой я плохой муж?
– Я не болтала! – пыталась защититься Эрке. – Мать спрашивала, почему у нас до сих пор нет ребенка. Я ей сказала правду.
– Нечего посторонних в наши дела впутывать!
– Я не впутываю. Мама – не посторонний.
– Ну тогда иди и живи со своей матерью!
Эрке молча ушла в спальню и стала собирать вещи. Через несколько минут в комнату вошел Симон и потребовал перестать заниматься ерундой, раздеться и лечь в кровать. Через девять месяцев у Эрке и Симона родилась дочь, которую назвали в честь матери Симона – Миной.
Но даже рождение дочери не могло спасти брак.
Когда Эрке вернулась с носками и с отглаженной рубашкой, стол был уже накрыт, а Гарик одной рукой переключал каналы на пульте, а в другой держал кусок хлеба и, обмакивая его в масло, ел яичницу прямо со сковороды.
– А где мама? – спросила Эрке.
– Тама, – Гарик резко вытянул шею в сторону калитки, отделяющей их двор от родительского. Эрке протянула Гарику носки и повесила рубашку на дверную ручку.
– Я скоро вернусь! – сказала она и быстро, чтобы Гарик не успел одуматься, направилась вслед за матерью.
Она догнала Ханну, когда та подходила к калитке.
– Гарик тебя напрягает? Извини, мама, не уходи. Он сейчас уйдет.
– Я не поэтому иду, – ответила Ханна. – Что-то собака лает, хочу посмотреть, кто пришел.
И действительно, Эрке услышала надрывный лай.
– Кини у? [25]Кто пришел? – спросила Ханна бегущую навстречу Митрофановну. За грудой столов и стульев, за высокими елями, растущими в центре двора, не было видно калитки. Подойдя чуть ближе, они увидели маленького Цыгана, который прыгал и извивался, словно воздушный шарик, а Мухтар рычал на него, лаял и бил лапой об решетку, пытаясь достать щенка.
– А насчет Гарика – горбатого только могила исправит, – продолжила Ханна прерванный разговор, – взрослого человека не изменить уже. Что поделать, доченька, судьба у тебя такая.
– Да… – Эрке посмотрела на мать с благодарностью.
– Митрофановна! Ты зачем собаку отпустила? – Ханна многозначительно посмотрела на Эрке и кивнула в сторону дома, что означало: «Иди пока поговори с Шекер, а я отвлеку Митрофановну, чтобы не мешала».
Эрке вошла в дом, села на стул и закрыла глаза. Перед ней все расплывалось. После яркого утреннего солнца темнота прихожей действовала ослепляюще. Но она и так знала обстановку наизусть. Небольшая прихожая была главным помещением в огромном двухэтажном доме родителей. Первое, что видели входящие в дом – портрет восточной красавицы: ясные черные глаза, ровный нос, румянец на щеках, белоснежные зубы и аккуратно уложенные волосы. Те, кто впервые видел этот портрет, были уверены, что на нем изображена не Ханна, а Эрке. Она была очень похожа на мать не только внешне, она чувствовала ее, как саму себя, и понимала потребности Ханны еще до того, как те были высказаны. Но как могло случиться, что мать так сильно изменилась и постарела настолько, что сейчас многие уже и представить себе не могли, что Ханна когда-то была красавицей?
Эрке знала, что мать давно несчастлива в браке. Жизнь с отцом была обязанностью, долгом, который она выполняла. Натан не скрывал, что Ханна не интересует его как женщина, и до нее то и дело доходили слухи о бесконечной череде любовниц мужа. Одной из них, она годилась ему во внучки, он подарил квартиру. Поначалу Ханна плакала и устраивала скандалы, но Натан грубо пресекал ее причитания. Не опровергая и не подтверждая слухов о любовницах, он бросал ей: «Это не твоего ума дела!» – и переставал с ней разговаривать, переставал давать деньги на расходы.
Ханна поначалу хотела уйти от мужа, но дети воспротивились и уговорили остаться, не делать глупостей и забыть. Ханна покорилась, но с тех пор вообще перестала следить за собой, оплыла, сбросила туфли и навсегда переобулась в старые тапочки. Все платья стали ей малы, а новых она не заказывала. Ее постоянной одеждой был халат, а из-под косынки выбивались седые кудри, которые она не считала нужным закрашивать.
Когда Эрке только пошла в школу, Ханна стала бабушкой: у старшего сына, Довида, родилась дочь. Забрав Шекер к себе на воспитание, Ханна опять стала «молодой матерью». Правда, на ее внешности это никак не отразилось.
Раз в неделю Эрке купала Ханну: поставив в ванную табурет, намыливала ее тело мочалкой. «Хор-хор», – просила Ханна, еще потри. Тело Ханны чесалось и зудело, и Эрке со всей самоотдачей пыталась сделать матери приятное. Но она не могла заменить ей любящего мужа. Эрке пыталась уговорить мать одеваться лучше, несколько раз приносила ей сделанные на заказ просторные туфли 42-го размера и красивые, но неброские бархатные, шерстяные и ситцевые платья. Ханна, казалось, была рада этим подаркам. Но убрав их в дальнюю комнату, она больше никогда к ним не прикасалась. Однажды Эрке провела в доме родителей генеральную уборку и увидела, что платья съедены молью, а обувь сжалась и потускнела от сырости. Больше Эрке не делала попыток сделать маму красивой.
Справа от входа был мужской стол, за которым каждый вечер ужинал и принимал гостей отец. Сейчас на нем стоял термос и недопитый отцом чай. Слева от входа был низкий – чтобы не мешать мужчинам смотреть телевизор – женский стол. Кровать отца стояла здесь же, в прихожей, и заслоняла собой запертую на замок дверь на второй этаж. Из двенадцати комнат в доме использовались только три, остальные были заперты и пустовали. На второй этаж ходить строго-настрого запрещалось, но иногда матери требовалось взять что-нибудь оттуда и она отправляла Эрке, потому что самой подняться ей было не под силу. В шести шикарных комнатах все было покрыто пылью, будто законсервирована роскошная жизнь, которой могли бы наслаждаться Ханна и Натан, если бы захотели. Лепнина на потолках, мебель из красного дерева, дорогие кинжалы и ковры ручной работы, все в золоте, серебре. В сервантах – коллекционный импортный коньяк и дорогие вина. В ванной – дорогая сантехника. Это был совсем другой мир, не тот, в котором родители привыкли жить. Они никогда не пользовались этой роскошью, а предпочитали довольствоваться малым.
Эрке пересекла прихожую и прошла по коридору. В маленьком закутке под лестницей, между кухней и туалетом, стояла кровать матери – прямо у входа в большой зал, где проводились зимние праздники.
– Дорогие женщины! – поднимал бокал сидящий во главе длинного прямоугольного стола Натан. – Вам огромный спасибо, что вы поздравили нас, мужчин, в честь наш праздник Красной армии и морского флота. Накануне будет ваша праздник. Мы в тройном размере вас поздравим. Сегодняшний вечер вы огромный дело сделали для нас. Поздравили нас, веселите нас. Вот большая Галя, маленькая Галя, Рая, Зоя, Эрке. Танцуют, нас приглашают на танцы. Это прелесть… это сверхпрелесть!
– Небывалая, – вставил слово Борис.
– Небывалая прелесть, – подтвердил Натан. – Спасибо вам!
– Папа этим тостом сказал, что то, что стол накрыли женщины – это прекрасно. Но папа говорит, что мы на Восьмое марта сами будем стоять у плиты, сами будем готовить обеды и сами будем накрывать столы! – добавил Борис.
– И сами будем кушать, – вставил слово Гарик.
– Наши внуки, дети! Дай бог им здоровья, чтобы мы видели их определены, или, как по-русски, я не могу сказать. Чтобы мы их определили, чтобы они жили, здравствовали, по стопам – как мы вели себя, так чтобы и они по стопам нашим вели себя. У нас в семье курящих нет, пьющих нет, любящих… Любить – это надо, без любви нельзя жить. Правильно я говорю? – Натан посмотрел на присутствующих. Все закивали: «Да, правильно!» – Вот. А в остальном плохой поведений у моей семьи, у моей породы нет. У меня пятьдесят-шестьдесят человек в семье и все они хороший семьянины, мои дети. Дай бог, чтобы они шли по такой традиций, по такой путь и жили-здравствовали.
Едва Натан произнес эти слова, как комнату наполнила музыка. Кто-то включил магнитофон, и дети хором запели:
Эрке на цыпочках пересекла зал и подошла к комнате Шекер, которая примыкала к нему с другой стороны. Дверь была приоткрыта, но не было слышно никакого движения. Очевидно, Шекер еще спит. Эрке заглянула в щелку: Шекер лежала на кровати с открытыми глазами и смотрела в потолок, по ее щекам текли слезы. Когда Эрке открыла дверь, девочка вздрогнула.
– Ну что, соня, спишь еще? – Эрке села на краешек кровати. – Мама не хотела, чтобы ты знала, но это она попросила меня с тобой поговорить. Ты не представляешь себе, как она за тебя переживает! Пришла утром рано, всю ночь не спала, на ней лица нет. Круги черные под глазами. А ты знаешь, что ей нельзя нервничать?
– Да… – прошептала Шекер.
– Тогда почему расстраиваешь? Если ты не любишь нашу маму, то это не значит, что ты можешь ее обижать. Я! Я, – Эрке энергично ударила кулаком в грудь, – я ее люблю и не хочу, чтобы ты доводила ее до инфаркта! У нас мама одна, а не две и не три. Родителей надо любить и почитать. Нельзя расстраивать мать. Она у нас одна. Мать – самое дорогое, что у нас есть. Если ее не будет, тебе будет легче? Ты же знаешь, что у нее уже был микроинсульт, ты хочешь, чтобы был еще один?
Шекер замотала головой. Она никак не ожидала услышать таких слов от Эрке, единственного человека, которому доверяла. Эрке хоть и приходилась ей тетей, но разница в возрасте между ними составляла всего семь лет, и Шекер было легче относиться к ней как к сестре, чем как к тете, в отличие от старших теток – Раи и Зои. Но на этот раз Эрке говорила с ней как с чужой. Шекер затряслась от рыданий.
– Ты думаешь, я не замечаю, а я все замечаю. И мама замечает. Мама все замечает! Еще до того, как ты скажешь слово, мы уже знаем, что ты скажешь. – Эрке сделала паузу. Из глаз Шекер ручьем текли слезы. – Ну все, все. Перестань плакать, вытри лицо.
Шекер потерла лицо рукавом ночной рубашки, но ее тело продолжало трястись.
– Ну все, все, не плачь. Никто же не умер? Что за трагедия? Что с тобой случилось? Что с тобой происходит?
– Я… хочу… к маме… – тихо, еле слышно, сказала Шекер. Было видно, что ей трудно достались эти слова.
– К маме? – переспросила Эрке. – Мама во дворе, вставай и иди к маме, что за проблема?
– Нет, – прошептала Шекер слабым голосом. – Я хочу… к… маме.
Эрке сжала губы и побледнела. Ее лицо стало непроницаемым.
– Ах, вот оно что… – Эрке встала и подошла к окну. – Я от тебя такого не ожидала. Что угодно ожидала, но такого – никогда. – Сделав паузу, она продолжила: – Это Зинка тебя подговорила, да? Это Зинка тебя настроила против мамы? Или это Рая? Кто тебя настроил против мамы, говори!
– Нет, нет, меня никто не настраивал! Я сама! Сама!
– Понятно… Ты ведешь себя как предатель! Ты – вор и предатель! Ты украла у нас маму, а теперь ее предаешь! Но даже у самого худшего вора и предателя есть совесть, а у тебя совести нет! Как можно так поступать, как ты поступаешь?! Ты что думаешь, у Зинки прямо рай тебе будет? Что она прибежит, заберет тебя, и все будет прекрасно? Ну что ж, иди… к маме, – при этих словах Эрке сморщилась, – как ты ее называешь. Никто тебя не держит! Но учти, обратно тебя никто не возьмет. А если ты думаешь, что Зинка будет тебе рада, ты очень, очень глубоко заблуждаешься! – Эрке не заметила, как перешла на крик. Только увидев испуганное и потерянное лицо Шекер, она понизила голос. – Ты знаешь, что Зинка, мать твоя так называемая, на самом деле не любит тебя? Она не любит никого, кроме себя! Ты знаешь, что она расстроилась, когда ты родилась, потому что не хотела дочь, а хотела сына? Она даже не притронулась к тебе ни разу, не кормила тебя. Это потом уже, когда мать приехала и увидела, что ты худая как скелет, она испугалась и забрала тебя к себе. Она не хотела, чтобы ты там умирала с голоду.
Глаза Шекер расширились, было видно, что она потрясена. Эрке продолжила:
– Наша мама – самый добрый, самый лучший человек на свете. Ты думаешь, ей надо было возиться с еще одним ребенком после того, как она семерых воспитала? Ей на меня уже сил не хватало, а она тебя взяла! Она не из эгоизма тебя забрала от Зинки, а от жалости к тебе, от доброты. И отца уговорила, он не хотел еще одного ребенка, который плачет по ночам. Выкормила тебя, наняла кормилицу, которая дома жила у нас. Для меня она этого не сделала – я жила два года у кормилицы, – а для тебя сделала! Ты не знала? Зато я знала! Скольких сил маме стоило тебя вырастить! О нас, своих детях, она не заботилась так, как о тебе. Она тебя как драгоценность берегла, никому не разрешала на тебя голоса повышать, никогда нам не было столько заботы и внимания, сколько тебе, спроси кого хочешь, спроси Раю, Зою спроси, Сави, Борю спроси. – Эрке вздохнула. Было видно, что ей не легко давались эти слова. Ее голос стал хриплым. – А Зинка очень злая и с детьми своими обращается жестоко. Нарядит дочь в дорогие шмотки, на люди выводит, а дома бьет ее, кричит на нее. За каждую мелочь ее избивает. А на людях улыбаться заставляет. Я сама видела, как она это делает! Это на людях она добрая, а в душе она очень жестокая. Более жестокого человека я не видела. И ты должна благодарить бога, что тебе досталась такая мать, как Ханна. – Эрке сложила ладони, словно в молитве. – И если ты такая неблагодарная, хочешь уйти… Ну что ж, иди, скатертью дорожка! Никто тебя не держит! Но мама не вынесет, если ты возьмешь и уйдешь. Но тебе-то что! Тебе наплевать на маму, тебе на всех наплевать!
– Мне не наплевать! – Шекер замотала головой. – Просто мне иногда кажется, что мама меня не любит.
– С чего ты взяла, что мама тебя не любит? Мама любит тебя, ты носишь имя ее матери, Шекер! Ты думаешь, это просто так? Это не просто так, это большая честь – носить имя бабушки. Мама тебя больше всех детей любит! И не делает разницы, она тебя родила или не она. Наоборот, она тебя любит больше остальных детей, потому что ты дочь ее любимого сына, дочь Довида!
– Но почему… почему тогда она такая строгая со мной?
– Что? С тобой строгая? – Эрке театрально засмеялась. – Это со мной она была строгая, а с тобой она совсем не строгая, уж поверь мне! И то я не жалуюсь. Хотя раньше и мне казалось, что мама слишком строгая. Сейчас понимаю, что она во всем была права. Во всем она была права!
Эрке подошла к окну. По саду бегал, виляя хвостом, маленький Цыган. Остановившись у куста малины, он пытался поймать лапой бабочку. Подул ветер, и с яблони посыпались зрелые плоды. Эрке повернулась к Шекер и, увидев, что та больше не плачет, а внимательно слушает, продолжила:
– Я раньше думала, что мама слишком строга ко мне, что она несправедлива ко мне. Мне даже казалось, что она меня не любит. Когда Симон натворил делов на заводе – Довид тогда был министром торговли Карачаево-Черкесии и устроил его ради мамы директором завода, он, когда пришла проверка на завод, подставил и себя, и Довида, рассказав то, что не надо было рассказывать. Я все, говорит, делал по указанию Довида. Вот их обоих и посадили, и Довида, и Симона. Родители были в ярости. Я плакала, потому что мама не пускала меня к мужу в тюрьму. Забеременеешь, говорит, не дай бог. Она уже тогда поняла, что за человек Симон, и решила нас развести. Дом наш продали, а я переехала к родителям жить. Я его еще любила, надеялась, что он исправится, когда выйдет из тюрьмы, что жизнь его научит, что он перестанет изменять мне, станет другим. Но мать с отцом даже слушать об этом не хотели. Возненавидели они его тогда всей душой. Зачем, говорят, этот выродок сына нашего под срок подвел? Предателем его называли, трусом. Ни о нем, ни о Мине, дочери нашей, слышать не хотели. Ей годик тогда был. Девочка, говорят, копия Симон. Отец, помню, шипел на нее, кричал на меня, если она плакала. Уходи, говорит, куда хочешь и убери дочь этого урода с моих глаз. Никаких грубых слов они не жалели ни для него, ни для Мины моей. Знаешь, как я тогда страдала, сухого места не было вокруг, все промокло от слез. Мать однажды подошла ко мне – я тогда Мину грудью кормила – и говорит: «Пора от груди отлучать девочку». «Почему?» – спрашиваю я. «Через неделю Боря поедет в Новороссийск, отвезет ее в детский санаторий для туберкулезников. Я договорилась с нянькой, она будет за ней присматривать, подержит ее там, сколько надо. Я ей денег отправлю. Пусть там поживет, пока все не наладится. Ты же видишь, как отец злится!» Я тогда ничего не ответила, знала, что мамино слово – закон, что у меня заберут ребенка, хочу я этого или нет. У меня сердце разрывалось от мысли, что этот комочек, – Эрке сложила руки, как бы укачивая ребенка, – будет жить далеко, в каком-то санатории, под присмотром няньки. Я так переживала и плакала, что молоко, которое я Мине давала, стало соленым совсем. Она морщилась и не ела, а от голода еще больше кричала. Отец меня с ней на улицу выгонял, мать тогда как меж двух огней была, боялась, что отец ребенку что-то плохое сделает. А через два дня молоко у меня совсем исчезло, даже грудь перевязывать не понадобилось. Забрали у меня тогда Мину, и как будто не было никогда ребенка. Так тихо стало дома, спокойно, как на кладбище. Я заболела тогда сильно, но маме ничего не сказали. Еле выкарабкалась. Врач сказал, что если бы еще немного, не было бы меня. Мать с отцом бросили все свои связи на то, чтобы Довида и Симона освободили раньше. Им дали по восемь лет, а освободили через два года. Симон, как освободился, пришел за мной, но мать с отцом его на порог не пустили, потребовали развода. Он не хотел, но они пригрозили ему новым сроком, и он согласился. Потом мать нашла Гарика и выдала меня за него замуж. Я сначала не хотела, не понравился он мне совсем, а потом согласилась. Мама меня уговорила, она мудрая очень, наша мать, и все сделала правильно. Она знала, что если я сразу замуж не выйду, навсегда без мужа останусь. Люди начнут судачить, а потом и семью уважать перестанут. Пожили мы с Гариком год, я за это время несколько раз к родителям вернуться хотела, так он мне был противен! А мать меня все время назад отправляла. Стерпится, говорит, слюбится. До сих пор помню ее слова: «Разведенная дочь – позор, а разведенная дважды – позор вдвойне». А потом у нас с Гариком сын родился, я счастлива была и поняла, что мать права была во всем! И тогда мать отправила кого-то в Новороссийск за Миной. Она приехала, не признает никого, плачет. Ей пять лет уже было, она меня не помнила, никого не помнила. Плакала, к маме просилась. Думала, что Таисия Федоровна – няня, ее мама! Но теперь, как видишь, все хорошо. А если бы мама меня тогда с Симоном не развела и за Гарика не выдала, что было бы? Ничего хорошего не было бы, это я точно знаю! Наша мама – мудрейший человек на свете. И ты не представляешь себе, как я была счастлива, когда мама захотела, чтобы Мина называла ее «мамой», а меня – «сестричкой Эрке»! Это огромная честь для меня, а не горе. И если мать скажет: пусть Мина живет у меня постоянно, я сразу соглашусь. И если она скажет: роди ребенка и отдай мне на воспитание, я так и сделаю. Нет большей чести для меня, чем быть дочерью моей матери. И ты до сих пор считаешь, что мама тебя не любит, даже несмотря на то что она выделяет тебя из тридцати внуков, дала тебе имя своей матери? Ты до сих пор так считаешь?
– Нет… – Шекер замотала головой. – Я не знала… Я больше не буду…
За дверями послышался шум. Эрке обняла Шекер и сказала:
– Ну вот и хорошо, тогда вставай, одевайся и иди поиграй на пианино.
Эрке вышла из комнаты. Дойдя до кухни, она остановилась. За столом стояла Ханна и срезала гниль с помидоров. Увидев Эрке, она вытянула шею и закачала головой вниз-вверх, как бы спрашивая: «Поговорила? Что? Как?» Эрке сделала рукой круговое движение, имитирующее глаженье ребенка по голове, и шепотом сказала:
– Все хорошо.
В кухню вошла Шекер. Несмотря на опухшие глаза, лицо ее было спокойным.
– Выспалась? – спросила Ханна.
– Да, – Шекер улыбнулась.
Ханна подмигнула Эрке.
– Ты не видела нигде сумку коричневую? Я от отца прятала, не найду теперь.
Шекер знала, что Ханна всегда прятала от Натана запасы – сэкономленные деньги и драгоценности для личных нужд, и то, что часто она забывала свои тайники. Однажды она послала водителя на рынок и дала ему сумку, в кармане которой была большая сумма. К счастью, водитель оказался порядочным и вернул ей деньги. С тех пор она предпочитала делать тайники вместе с Шекер.
– Мама, не эта сумка? – Шекер достала из-под узкой щели под кроватью Ханны старый, пропахший сыростью кожаный ридикюль и протянула его Ханне.
– Эта, эта! Сох боши, духтерлейме! [26] – Ханна открыла сумку и вывалила содержимое на стол. Чего там только не было: бриллианты, золотые цепи, кулоны, браслеты, часы с разноцветными камнями. Из горки с драгоценностями Ханна выудила массивные серьги: огромные, размером с фасолину, изумруды в обрамлении дюжины горошин-бриллиантов. Словно генералы в окружении солдат, они искрились и сверкали, заигрывая с солнцем. Ханна несколько раз подбросила серьги, будто взвешивая, а потом протянула их Шекер.
– Хочешь такие серьги?
Шекер замялась, но в глазах вспыхнул огонек. Эрке взяла из рук матери серьги и поднесла их к ушам Шекер.
– Ты только посмотри, эти серьги как будто сделаны для тебя! – Эрке взяла Шекер за руку, подвела к зеркалу и еще раз приложила серьги.
– Изумруд – это твой камень! Очень хорошо сочетается с твоими волосами. Зеленый и каштановый, лучше не бывает! – И шепотом, на ухо, добавила: – Мать редко кому такие серьги дарит, бери, пока не передумала.
Шекер кивнула. Эрке осторожно вдела серьги в уши Шекер.
– Чуй раче духтер! [27] Копия – моя мама. – Ханна поцеловала девочку. – Нравится?
– Очень! Спасибо, мама! – ответила Шекер.
– Мой младший доченька! – Ханна еще раз поцеловала девочку.
Неприятное чувство тяготило Эрке, когда она вышла от матери. Проблема решена, мать довольна, Шекер вновь стала любимой младшей дочерью, и все это благодаря ей, Эрке. Это она убедила Шекер смириться с обстоятельствами, полюбить маму. Но почему же теперь ей так плохо? Эрке пошла по направлению к своему дому, но перед калиткой остановилась. Прямо на дорожке лежала кучка. Эрке позвала: «Цыган!», но на ее зов никто не откликнулся, поэтому она пошла искать щенка в сад.
Мама редко называет ее духтерлейме[28], хотя это она, а не Шекер – младшая дочь. Мать никогда не дарит ей таких дорогих серег. Если их продать, хватит на две машины. Зачем девочке такие дорогие серьги? Она их может потерять, их могут украсть! Да еще и перед зеркалом теперь будет крутиться часами. Пустышка! Мама назвала ее раче духтер[29], сказала, что она похожа на бабушку Шекер. Ничего она не похожа на бабушку, она на свою мать похожа, больше ни на кого! А то, что она, Эрке, как две капли воды похожа на мать, никого никогда не интересовало, ее никогда не называли красавицей. Все-таки противная она, эта Шекер, все время прибедняется. Бедная родственница, все ей должны, а она ничего никому не должна. Нашлась мне, обиженная. На обиженных воду носят, нечего с ней церемониться. На месте мамы следовало бы указать ей место. Разбаловала ее совсем.
Эрке нашла Цыгана, когда тот облаивал дерево, на которое вскарабкалась взъерошенная кошка. Эрке схватила щенка за холку и потащила к дорожке. Уткнув его носом в кучку, она несколько раз шлепнула по боку:
– Это ты зачем делаешь? Это ты сам есть будешь?
Пес жалобно заскулил, ей пришлось отпустить его. Отряхнув руки, она пошла за веником и совком.
Надо выдать Шекер замуж поскорее. Почему мать считает, что рано? Столько хороших женихов приходит, а она всем отказывает. Говорит, я до 18 лет девочку не отдаю. Меня же выдали в 15 лет, а ее почему нельзя? Чем она лучше? Нашлась мне, неженка. Я бы уже давно выдала замуж и избавилась от этой обузы. Она только кровь материну сосет, а толку от нее никакого. Даже на пианино играть не может. Говорю ей, играй громче, чтобы всем было слышно. А она мне – мол, громче нельзя. Плохому танцору – пол кривой. Если громче нельзя, зачем вообще играть на пианино? Зачем ей преподавателей наняли, деньги им платят? Все на ветер, все мамины деньги – на ветер. С Миной я так церемониться не буду, выдам замуж рано. Строго с ней надо, взяла манеру спорить со мной. Думает, если мать ее защищает, она может себе позволить мне перечить. Надо ее приструнить, пока совсем не выбилась из рук.
Эрке поставила совок с веником на место, налила полное ведро воды и стала тщательно отмывать дорожку.
– А Миша мне опять палку в ухо совал, когда я спала. – Мина появилась неожиданно и испугала Эрке, отчего та вздрогнула. В одной руке девочка держала горстку тыквенных семечек, а другой бросала их в рот и, хрустя, ела прямо с кожурой. – Мне было больно! – Мина повернулась к матери боком, чтобы та увидела царапину в ухе. – Вот!
– Тебе кто разрешал тыквенные семечки брать?
– Они лежали на столе. Я думала, можно… – ответила Мина.
– Ах, ты думала! Ты, я тут посмотрю, слишком много думаешь, да все что-то не то и не так, как надо. Тебе сколько раз уже говорили – пока не спросишь, ничего не трогай!
– А Миша взял, я думала, можно, – пыталась оправдаться девочка.
– Миша маленький! Ему три года всего, ему можно! А ты – дылда уже, а простых вещей не понимаешь! Кюду! [30] Устала я от тебя, от этих твоих «Миша это, Миша то». Постоянно жалуешься, постоянно чем-то недовольна! Миша ей мешает. Убей его тогда, зарежь. – Эрке вся пылала от гнева и не заметила, как перешла на крик. Из дому выбежала Ханна.
– Что случилось?
Поделиться книгой: